Почти бесшумный воздушный хлопок от двери, закрывшейся за прокурором, был последним звуком, который Мауриций воспринял и обработал. Всё, что было после, походило на пьяный полусон. Мауриция отвели в лифт, команд "налево", "направо", "вперёд" и "стоять" он не понимал. Два преторианца, сопровождавшие его, вначале профессионально-сочувствующие, в конце, потеряв терпение, направляли его тычками, щёлкали пальцами, махали пурпурными рукавами, один сказал:
"Орбита, ответьте Центру",
второй:
"Браток, тебя ждут на Олимпе, или что у вас там?..",
на что первый парировал:
"У него рыбка[1] на шее, какой Олимп, придурок?".
Их издевательские реплики влетали в уши и падали зёрнами, брошенными на асфальт. Преторианцам было бы проще гнать осуждённого электрическими хлыстами, как гонят скотину на бойне, но гуманистическая правовая система Эквиция оставила им лишь голые руки и ничего не стоящие слова.
Мауриция доставили в камеру на одном из подземных этажей Дворца Правосудия. Когда дверь за конвойными закрылась, до его ушей долетело:
"Так и не скажешь, что эллин", и ответ: "Мамка, небось, с романом покувыркалась", — ещё пара зёрен в кучу на окаменевшей коре его мозга.
Утром пришёл Александридус — осунувшийся, мрачный, постаревший. Ему пришлось силой поднять Мауриция с кушетки. Он склонился так близко, что стали видны тончайшие капилляры, лопнувшие в белках его глаз, и Мауриций услышал его несвежее дыхание, в котором уже не было ни грана виноградного перегара.
— Варда, к Бахусу[2], ты не мог сбить этого пса днём раньше? — он перешёл на эллинский: — Ну вот правда, зачем это всё? Боги, я только начал строить карьеру!
Он суетливо забегал по камере, то влево, то вправо, исчезая за краем зрения и снова появляясь. Его зализанные волосы блестели гелем, изнеженные пальцы с неровным маникюром тянулись к зубам и снова прятались в карманы.
— Восемнадцатого августа римский институт мозга опубликовал статью об интеллектуальном тестировании собак, — сказал он. — по их исследованиям получается, что у них интеллект, как у трёхлетнего ребёнка. Боги! "Римские учёные"! Звучит как глупая шутка! Они опубликовали материал в семь утра. В восемь принцепс[3] созвал экстренное сетевое совещание.
Он снова возник в поле зрения Мауриция, заслонив противоположную стену лицом с дёргающейся в нервном тике щекой.
— Варда, почему ты такой невезучий? Это же недоступно человеческому уму! Эй! Ты меня вообще слышишь?
Александридус защёлкал костяшками перед носом Мауриция, и тот, поморщившись, отшатнулся.
— Слышишь, уже хорошо. Ты знаешь, что принцепсом в этом месяце выбран председатель сенатской комиссии по защите животных? Это феноменально! Как? Как?! Знаешь, варда, боги ненавидят тебя! К восьми тридцати утра сенаторы большинством голосов приняли поправку к уголовному кодексу, в девять сделали рассылку, в полдень её напечатали в "Вестнике сената", и закон вступил в силу. Через десять часов ты сбил собаку! Через! Десять! Часов! Эквиций огромен! За эти десять часов десятки псов сдохли по вине других людей, но ты — чемпион! Ты смог попасться первым!
— Я же не хотел.
— Это могло бы сработать, если б не было превышения скорости. Эксперты замерили тормозной след, ты ехал слишком быстро.
— Что со мной будет?
— Казнь. Я подал апелляцию, но это бесполезно. В кулуарах уже обсуждают твой случай. Вряд ли это тебя утешит, но первое правоприменение нового закона получило твоё имя: "Казус[4] Варды", а моя фамилия теперь навеки рядом!
Он застонал:
— К Аиду[5] такую славу! Удовлетворить апелляцию сейчас — создать прецедент, который даст возможность другим нарушителям избежать ответственности. На это сенат не пойдёт.
— А консул?
— Тем более!
Мауриций подобрал босые ноги, по-улиточьи медленно свернулся в клубок и отвернулся к стене.
— Варда! Я с тобой разговариваю! — окрикнул его Александридус.
— Зачем? Вы меня уже убили, — тихо сказал Мауриций светло-голубому кафельному квадрату.
Несколько секунд он слышал напряжённое сопение адвоката за спиной, потом лязгнул замок, и камера опустела.
***
Утром открылась дверь. В проёме показалась мать, за её спиной мелькнуло и пропало перекошенное лицо Александридуса.
— Мама? — удивился Мауриций.
Хлоя Вардас вошла в камеру. Охранник поставил складной стул и удалился. Мауриций соскочил с кушетки и пошатнулся — ослабевшие колени не желали держаться прямо. Мама шагнула вперёд и порывисто обняла, слабые пальцы до судороги сжали его плечи. Через несколько секунд Хлоя Вардас высвободилась и опустилась на стул.
— Присядь, — она запнулась и твёрдо сказала: — Мауриций.
Он повиновался. Мама сидела перед ним неестественно прямо, с губами, сжатыми в тонкую линию, с сухими красными глазами.
— Господин Александридус...
— Мам, здесь говорят "гражданин"...
— Гражданин Александридус сказал, что сегодня вечером ты станешь гражданином Эквиция.
— Зачем это ему?
— Он беспокоится о тебе.
— Завтра меня казнят, мама, меня убьют по его вине.
Хлоя моргнула. Пальцы её сухих рук разжались и вновь обхватили колени.
— Мой сын, ты совершил преступление и за него понесёшь наказание, — сказала она почти твёрдо, только трудно разомкнулись сжатые зубы и еле заметно дрогнул голос перед последним словом.
— Мам, я нечаянно сбил пса на тёмной дороге.
— Закон суров, но это закон. — Хлоя повысила голос: — Ни я, ни мой старший сын, не стали бы носиться на машине с такой скоростью!
Мауриций опустился перед ней на колени, уткнулся лицом в её ноги.
— Мам, это же не ты, это сон. — но душный запах розмарина и апельсиновой цедры, из которой Хлоя делала ароматные подушечки для одежды — аромат, которым всегда пахла редкая её нежность, разбил надежду.
Мамина рука, бледная до пепельной серости, повисла на мгновение над его головой, и всё же опустилась.
— Сынок, господин... гражданин Александридус сказал, что мы с Маркусом можем получить гражданство Эквиция, он поможет. Сказал, что теперь у нас есть основание. Маркус будет получать пенсию по инвалидности, она здесь такая большая, что даже не верится. А ещё господин Александридус сказал, что Маркуса могут положить на лечение в больницу. Может быть он даже начнёт ходить. Здесь лучшие врачи в мире.
— Мама...
Пальцы Хлои сдавили его затылок.
— Нас поселили в гостинице на виа Юстиниана. Там есть пандусы для инвалидной коляски. Представляешь? Они даже об этом подумали. Еду нам приносят в номер, еда очень вкусная. В Афинах так и экзарха[6] не кормят. Ещё в номере есть большой телевизор. Мы с Маркусом романского не знаем, так, представляешь, сотрудник гостиницы что-то сделал, и теперь внизу идёт перевод на эллинский. Но мы учим романский, и Маркус учит, он очень старательный, совсем как ты.
— Уже Маркус?
— Ну ты же Мауриций. Маркус просил тебе передать, что он ошибался. Я не знаю, что это значит, у вас с ним свои секреты.
— Я тоже, мам. Он очень во многом ошибался, про что он сейчас говорит, я не знаю. Мама! — Он преодолел слабое сопротивление пальцев Хлои и поднял на неё глаза. — Завтра я умру.
Хлоя вскочила, в два стремительных шага она подошла к двери, замахнулась кулаком, запнулась и постучала аккуратно, костяшками. За дверью снова мелькнуло лицо Александридуса. Не оборачиваясь, с болезненно-прямой спиной она вышла из камеры, дверь хлопнула, а Мауриций остался сидеть перед стулом, всё ещё не веря, что это не сон, хоть и запах розмарина с цедрой пока не выветрился, и боль в коленях была настоящей.
***
Вечером ужин принёс не охранник, а сам Александридус. Он поставил поднос на столик и снял крышку.
— У тебя сегодня барбунья[7], запечённая с розмарином. Ел барбунью? Наверное нет: она и в Эквиции дорогая, а в Элладе и вовсе мало кому по карману.
Мауриций лежал спиной к нему, и не хотел ни есть, ни спать, ни разговаривать. Он был ячменным зёрнышком, медленно сползающим в жерло мельницы — карабкаться вверх было нечем, останавливать механизм никто не собирался, оставалось смотреть в лязгающую темноту, которая была всё ближе. После матери приходил сенатский чиновник с новым паспортом. То, о чём он так сильно мечтал, теперь валялось на тумбочке. За ним преторианец принёс вечерний чай со свежевыпеченными булочками, следом — врач, снять электрокардиограмму. Варда заглядывал им в глаза, искал в них хоть каплю ужаса от осознания того факта, что завтра утром его — молодого, здорового, жизни не видавшего, не полюбившего, не оставившего потомства — убьют, но все они были спокойны и деловиты: мельница мелет, перемелет — мука будет, из муки лепёшек напекут.
Александридус потряс Мауриция за плечо.
— Варда, поговори со мной. В конце концов я многое сделал. Я оплатил перелёт твоих родных, поселил в отеле за свой счёт, добился гражданства для тебя, помогу получить им, поддержу первое время.
— Вам это зачем? — спросил Мауриций, не поворачиваясь.
— Представь, и у меня есть совесть, и она тоже любит взятки. Варда, послушай меня. Всегда есть надежда, даже сейчас. Перед казнью подключится консул, если он поднимет большой палец вверх[8], ты будешь помилован. Я не хочу тебя зря обнадёживать, но такие случаи были.
Мауриций спустил ноги и недоверчиво посмотрел на Александридуса.
— Да, это редко, но бывает. — Защитник поставил ему на колени поднос. — Ешь, вид у тебя, будто всю кровь высосали. Погляди на эту рыбку, Варда. Пока она плавает в море — рыба, как рыба, но когда её вылавливают, когда она на палубе бьётся в агонии, чешуя покрывается пурпурными пятнами. Стать пурпурным без боли не выйдет. Если ты не родился в Эквиции, за гражданство придётся через многое пройти и многое отдать. Я тоже мучился, как эта рыба, ради пластиковой карточки с золотым орлом.
— И что ты отдал?
— Неважно. Раны зажили, а шрамы не болят.
Мауриций вилкой подцепил кусок рыбы и отправил в рот.
— Как твой брат? — спросил он, дожевав.
— Уехал. Сказал, что я стал надменным и скучным, как настоящий роман. Да и пусть катится! Два дня наслаждаюсь тишиной! Варда, я буду молиться, чтобы консул тебя помиловал. Не сердись, но твоя матушка — не самый лёгкий человек, а Маркос всё время смотрит так, будто прикидывает, куда мне нож воткнуть. Ты совсем не такой. Да ты и не похож на них. Может, ты подкидыш? Ты улыбаешься, Варда, жуёшь и улыбаешься, и я теперь рад. Я с удовольствием верну тебе заботы о твоей семье. Никогда и ничего в жизни я не хотел сильнее.
[1] Рыба — древний символ христианства
[2] Бахус, Вакх — римский бог виноградарства
[3] Выборный глава сената
[4] Казус — в юриспруденции необычное, чем-то примечательное дело
[5] Аид — бог подземного мира
[6] Экзарх — [греч.] руководитель провинции, губернатор, мэр
[7] Барбунья — барабулька, султанка, в Древнем Риме ценилась на вес серебра
[8] Да-да, наши лайки и дизлайки — это жесты, которыми римские императоры миловали или обрекали на смерть гладиаторов