Сквозь лёгкую ткань светит солнце, оно яркое, а нити чёрные-чёрные, но видно, как они переплетены, а в дырочки между ними льётся свет. Свету тесно в узких промежутках. Каждый лучик — как мохнатая звёздочка в ночном небе, много-много звёзд на чёрной ткани маминого платка. У мамы лицо совсем молодое в тени и старое в резком солнечном свете, там видны все мелкие морщинки. Шевелятся её губы, шепчут что-то непонятное: какой-то Иесус[1], чей-то отец, какие-то муки за какие-то грехи.
Маврикий тоже часто мучается. В среду он разбил коленку, а в пятницу его заставляли есть кокореци[2]. Мама говорит, что это вкусно и полезно, но он совсем не вкусный. Мама заставила его съёсть два кусочка, и потом его тошнило. А в субботу Маврикий стащил две больших лепёшки, спрятался в кладовке и съел их, и потом у него очень сильно болел живот. Мама отвезла его в больницу, там ему сделали клизму. Маврикий знает про муки всё, может даже больше Иесуса. Иесус мучился за грехи, а у Маврикия грехов нет, он мучается просто так.
"Всё, я устала," — говорит мама и опускает Маврикия на землю. — "Беги, — говорит, — вон дедушка идёт".
Маврикий не знал, что у него есть дедушка. Дедушка это как старый и добрый папа, дедушки есть у всех мальчиков на детской площадке, а у него нет дедушки, и папы тоже нет... А теперь, оказывается, есть? Маврикий стоит в траве, сухие колоски щекочут голые коленки. Он прикрывается от солнца рукой: впереди много травы, а потом растут деревья, под ними темно. Оттуда выходит кто-то чёрный и идёт к нему.
"Беги, что стоишь?" — говорит мама и шлёпает его по спине, но Маврикию страшно, он хватается за мамин платок. На маме большой чёрный платок и чёрное платье, и на дедушке чёрное платье и чёрный платок. Дедушка похож на чёрную цаплю, идёт — вперёд качается, как клюнуть хочет. Ног под чёрным платьем не видно, но Маврикий знает: там серые морщинистые лапы с острыми когтями. — "Ну не бойся, Маврос, ты уже большой! Дедушка добрый, дедушка тебя любит. Беги!" — говорит мама.
Маврикий храбрый, он ничего не боится — ни кошек, ни уколов. Он отпускает мамин платок и делает шаг. Дедушка улыбается, его коричневое лицо сжимается, глаза прячутся в морщинках, и он больше не похож на цаплю, он похож на папу, только доброго и старого. Теперь у Маврикия тоже есть дедушка, он пойдёт с Маврикием на детскую площадку и всем там покажет. Маврикий бежит, что есть силы. Сухие стебли больно бьют по ногам, а дедушка раскрывает чёрные крылья и машет ими. У других дедушек нет таких крыльев.
— Не спеши так, Мавраки, а то успеешь, — смеётся дедушка.
Маврикий с разбегу утыкается головой в дедушкин живот, он твёрдый, как старый хлеб, и пахнет похоже — кисло, с плесенью, землёй он пахнет, и сеном с сухими цветами. Сзади шуршит подол по траве — подходит мама.
"Здравствуй, Маврикий," — говорит мама, только смотрит не на Маврикия, а на дедушку, а дедушка говорит: "Здравствуй, Хлоя".
Потом они говорят что-то непонятное: про усачей, про поезд, про мост, про подарки. Подарки Маврикий любит, дедушка Маврикий, конечно же, тоже. Потом мама говорит, что подарки принесёт Маркос, а дедушка говорит, что ему это не нравится, а мама говорит, что больше некому. Маврикий говорит, что хочет тоже приносить подарки, и дедушка веселится, а мама грустит.
Мама говорит: "Пойди, погуляй, Маврос! Нам с дедушкой поговорить надо". У её ног стоит большая корзина, оттуда пахнет лепёшкой и колбасой, это вкусно, а ещё Маврикий слышит запах кокореци, и ему жалко дедушку, потому что ему придётся есть эту гадость. Он не хочет отходить и заворачивается в дедушкино платье, а дедушка смеётся и гладит его по голове и говорит, что он маленький и ничего не поймёт, а он всё понял: Маркос ночью принесёт подарок усачам к мосту, где ходит поезд. Вот усачи обрадуются! Лучше бы Маврикию подарил, брат называется! Потом мама говорит, что надо уходить, а дедушка поднимает Маврикия в воздух и прижимает к себе, на нём не платок, а капюшон, а под ним чёрная шапочка, и на капюшоне нарисована большая белая рыба и много каких-то непонятных значков[3].
— Прощай, Мавраки, — говорит дедушка, и Маврикий понимает, что на детскую площадку он с ним не пойдёт, и никто не узнает, что у него есть такой дедушка. Горячие слёзы текут по щекам Маврикия, а дедушка гладит его по голове. "Ну-ну, — говорит он, — со слезами утекает сила", и Маврикий жмурится, чтобы ни капли силы из него вытекло. Мама берёт его за плечи. "Маврикий, — говорит она, — Нам пора. — Её голос густеет: — Маурикий... Мауриций... заключённый Мауриций Варда, проснитесь!"
Мауриций проснулся. Никакая это была не мама — Хлоя Вардас сейчас спала в своём отеле. Над ним стоял преторианец. Его лицо над тёмно-пурпурной накрахмаленной стойкой в полутьме сливалось с плиткой.
— Приводите себя в порядок, жду вас снаружи, — сказал он и вышел.
Пока Мауриций чистил зубы, он вспоминал свой странный сон, и чем больше думал, тем меньше он походил на сон. Мауриций ничего не знал про дедушку по имени Маврикий, не помнил почти ничего из детства. В первом детском воспоминании он вышел из афинской подземки, держа маму и брата за руки, а вокруг прыгали и кричали люди. Они стреляли из ружей в воздух и махали флагами с синими крестами на белом поле. Это поле, лес, этого старика-схимника он не помнил, и ни разу не видел маму в чёрном платье, замотанную в чёрный платок до земли.
Получается, назвали его в честь деда, монаха, партизанившего в лесах под Афинами, но чьим он был отцом? Так вот откуда имя, которое он ненавидел, имя, за которое его, светлокожего блондина, в школе дразнили арапом!
[1] Иесус — греческое произношение имени Иисус
[2] Кокореци — очень специфическое греческое блюдо из требухи
[3] Дед Маврикия, судя по описанию, монах-схимник