Когда я впервые увидела Максима в том кафе на Маросейке, он читал Бродского и пил эспрессо двойной крепости. Я заметила его руки — длинные пальцы с аккуратными ногтями, которыми он перелистывал страницы так бережно, словно книга была живым существом. Подсев к его столику из-за нехватки мест, я и не предполагала, что через полгода мы будем стоять в душном офисе банка, подписывая документы на ипотеку.
— Двадцать лет, — протянул менеджер, улыбаясь профессиональной улыбкой человека, для которого чужие долги — это просто цифры в таблице. — Поздравляю, вы теперь счастливые обладатели собственной однокомнатной квартиры.
Максим сжал мою руку. Его ладонь была влажной от волнения.
— Это начало нашей жизни, Лер, — прошептал он мне на ухо, когда мы выходили на залитую июльским солнцем улицу.
Я кивнула, прижимая к груди папку с документами. Тридцать два квадратных метра. Наши тридцать два квадратных метра. Я оформила квартиру на себя — так получилось выгоднее по процентной ставке, да и зарплата у меня была стабильнее. Максим работал дизайнером в небольшой студии, где задержки выплат случались регулярно, а я вела бухгалтерию в торговой компании. Мы договорились платить пополам, хотя фактически большую часть вносила я.
— Не переживай, — успокаивал меня Максим, когда очередной платёж ложился на мои плечи тяжелее, чем планировалось. — Скоро у меня будет большой проект, я отдам всё.
Я верила ему. Тогда я верила во многое.
Свадьбу сыграли скромно, через три месяца после покупки квартиры. Максимова мать Алла Сергеевна появилась в моей жизни как гроза в ясный день — внезапно и с оглушительным громом. Высокая, статная женщина с короткой стрижкой и привычкой говорить, не дожидаясь вопросов, она заполняла собой всё пространство.
— Ну что, посмотрим на ваше гнёздышко, — объявила она в первый же визит, ещё не переступив порог.
Квартира была почти пустой. Мы только-только завезли старенький диван от моих родителей, стеклянный столик и бросили матрас на пол в качестве спального места. На окнах висели временные жалюзи, стены зияли голым бетоном в ожидании ремонта.
Алла Сергеевна прошлась по комнате, цокая языком.
— Максим, ну как ты мог? Привести жену в такие условия! — Она обернулась ко мне с видом человека, готового взять ситуацию под контроль. — Лера, дорогая, не переживай. Я помогу вам всё организовать. У меня глаз намётанный, я три квартиры ремонтировала.
— Спасибо, Алла Сергеевна, мы справимся, — попыталась я возразить, но она уже достала из сумки блокнот и карандаш.
— Так, стену эту точно нужно снести. Сделаете студию, сейчас это модно. И обои — только светлые, зрительно расширят пространство. А здесь, — она постучала каблуком по полу у окна, — поставите диван. Не тот убогий, что притащили, а нормальный, угловой.
Максим молчал, глядя в окно. Я почувствовала, как внутри зарождается глухое раздражение.
— Мы пока не планируем сносить стены, — сказала я как можно мягче. — И диван нас устраивает.
Алла Сергеевна посмотрела на меня так, словно я предложила жить в землянке.
— Деточка, я понимаю, денег нет. Но жить-то надо по-человечески! Я Максиму помогу, не волнуйся.
Первый звоночек. Квартира воспринималась ею как владение сына, а я — как временная фигура, которая пока здесь обитает.
Ремонт мы начали через месяц. Делали сами, по вечерам и выходным. Я научилась класть плитку в ванной, Максим освоил шпаклёвку. Это были изматывающие, но счастливые дни. Мы работали плечом к плечу, покрываясь пылью и краской, целовались среди строительного мусора и мечтали о том, как будет, когда всё закончится.
Алла Сергеевна навещала нас каждую неделю.
— Максим, ты что, не видишь? Плитку положили криво! — восклицала она, разглядывая нашу работу в ванной.
— Мам, там два миллиметра разницы, это незаметно, — уставшим голосом отвечал Максим.
— Незаметно! А я сразу увидела! Переделывать надо.
Она приносила журналы по дизайну интерьера, показывала фотографии на телефоне, настаивала на своих вариантах цветов и материалов. Когда мы выбрали обои — нейтральный бежевый с едва заметным рисунком, — она прямо в магазине устроила сцену.
— Это же больничная палата получится! Максим, скажи что-нибудь! Ты что, совсем голоса не имеешь в собственном доме?
В собственном доме. Снова эти слова.
Я промолчала, сжав зубы. Максим пожал плечами и отвёл взгляд. Мы купили те обои, что выбрали сами, но осадок остался.
Въехали мы в феврале. Квартира преобразилась: светлые стены, деревянный пол, белая кухня и наш старый диван, который мы решили оставить, несмотря на все протесты Аллы Сергеевны. На подоконнике я расставила фиалки, которые мне подарила мама, а на стене повесила фотографии — наши с Максимом, из путешествий, которые мы успели совершить до свадьбы.
Самым ценным моим сокровищем был кофейный сервиз — белый, тонкого фарфора, с золотой каймой. Его мне оставила бабушка Вера. Она была учительницей французского, всю жизнь мечтала попасть в Париж и так и не попала. Этот сервиз она берегла как зеницу ока, доставала только по большим праздникам. Когда бабушки не стало, сервиз перешёл ко мне.
— Береги его, Лерочка, — говорила мама, когда я забирала сервиз. — Это память.
Я поставила его в стеклянный шкаф в гостиной. Чашки тонкой работы, изящный чайник, сахарница с крошечными розочками. Иногда, когда Максим задерживался на работе, я заваривала себе чай именно в бабушкиной чашке, и мне казалось, что я чувствую её присутствие — тёплое, спокойное, любящее.
Алла Сергеевна начала приходить без предупреждения. То «просто заглянула по пути с работы», то «была в районе, решила проведать». Максим никогда не возражал, а я не знала, как сказать, что мне это неудобно.
Она проверяла чистоту, заглядывала в холодильник, комментировала мой выбор продуктов.
— Лера, почему у вас опять полуфабрикаты? Максим должен есть нормальную еду!
— Алла Сергеевна, я работаю до семи, не всегда успеваю готовить.
— Вот я всегда готовила свежее. И на работу ходила, и дом вела. Надо просто правильно организовать время.
Она переставляла вещи в шкафах, потому что «так удобнее», вытирала пыль, которую я, по её мнению, пропустила, давала советы по раскладке белья и хранению посуды.
— Мам, может, не стоит? — робко пытался вмешаться Максим.
— Что не стоит? Я своему сыну помогаю, а ты мне претензии предъявляешь?
И он замолкал.
Я чувствовала, как с каждым её визитом квартира перестаёт быть моей. Наши тридцать два метра, за которые я платила ипотеку, превращались в филиал её дома. Она принесла свои шторы — «у вас же совсем никакие», поставила на кухню свою хлебницу — «эта слишком маленькая», даже мыло в ванной поменяла на своё — «то, что у вас, сушит кожу».
Максим уставал от моих попыток обсудить ситуацию.
— Лер, ну она хочет помочь, — говорил он примирительно. — Мама такая, ей нужно чувствовать себя нужной.
— А моё мнение? Моё право на собственное пространство?
— Это наше пространство, — поправлял он. — И она моя мама. Не можешь ты быть чуть терпимее?
Я могла. Я терпела. Три года.
Катастрофа произошла в субботу, в марте. Я вернулась с работы раньше обычного — мы закрывали квартал, и я вырвалась в обед. Алла Сергеевна была в квартире. Одна. Дверь мне открыла она, в моём переднике, с тряпкой в руках.
— А, Лерочка, пришла! Я тут решила генеральную уборку сделать, вы уже давно не делали.
Мы делали две недели назад. Я разулась, чувствуя, как к горлу подкатывает ком.
— Алла Сергеевна, мы же договаривались, что вы будете предупреждать о визитах.
— Ой, да ладно тебе! Какие церемонии в семье! — Она махнула рукой и прошла на кухню. — Смотри, я твой холодильник разобрала, выкинула всё просроченное. И в шкафах порядок навела — у вас там был хаос!
Я прошла в комнату. Книги, которые лежали на полке в том порядке, который был удобен мне, стояли по размеру. На журнальном столике вместо моей вазы с сухоцветами стояла другая — массивная, синяя, совершенно чужая.
— Где моя ваза? — спросила я, стараясь сохранять спокойствие.
— А, эта? Убрала на антресоль, она такая маленькая, незаметная совсем. Эта гораздо лучше смотрится!
Я закрыла глаза, досчитала до десяти. Не сработало.
— Алла Сергеевна, пожалуйста, верните всё как было. Это мои вещи, моё пространство, я сама решаю, где что стоит.
— Ой, деточка, ну не обижайся! Я же для вас стараюсь! — Она даже не уловила серьёзности в моём голосе. — Иди на кухню, я пирог испекла, сейчас чай поставлю.
Она прошла к шкафу, где стоял бабушкин сервиз.
— Не надо, — быстро сказала я. — Я сама.
Но она уже открыла дверцу, уже протягивала руку к полке.
— Да что ты, я аккуратно! Вот этот сервиз красивый, давно хотела на него получше посмотреть.
Она взяла чайник. Я видела, как её пальцы неуверенно обхватывают тонкую ручку. Видела, как чайник качнулся.
— Осторожно! — успела крикнуть я.
Но было поздно. Чайник выскользнул, упал на пол. Фарфор разлетелся на десятки осколков, белых, золотых, звенящих. За ним, в замедленной съёмке моего ужаса, последовали чашки — Алла Сергеевна дёрнулась, задела полку, и они посыпались вниз, разбиваясь о паркет с острым хрустальным звоном.
Я стояла, не в силах пошевелиться. Осколки бабушкиного сервиза усыпали пол. Белый фарфор. Золотая кайма. Память.
— Ой, — сказала Алла Сергеевна. — Ну ничего страшного, я тебе новый куплю! Даже лучше, чем этот старый.
Что-то лопнуло внутри меня. Тонкая нить терпения, которую я три года наматывала вокруг себя, разорвалась.
— Выйдите, — сказала я тихо.
— Что? — Она не поняла.
— Выйдите из моей квартиры. Немедленно.
— Лера, ты чего? Я же не специально! Подумаешь, посуда!
— Это была не просто посуда! — Голос сорвался на крик. — Это память о моей бабушке! Это единственное, что у меня от неё осталось! А вы... вы зашли без спроса, перевернули всё вверх дном, сломали то, что невозможно восстановить!
— Да не ори ты на меня! — Алла Сергеевна выпрямилась во весь рост. — Я в квартире своего сына нахожусь, имею полное право!
— Выйдите.
— Не выйду! Это дом Максима, и пока он сам мне не скажет, я никуда не уйду!
Я развернулась, прошла в спальню, достала из комода папку с документами. Вернулась в комнату, где Алла Сергеевна стояла со скрещёнными на груди руками, демонстрируя непреклонность.
— Это всегда была моя квартира, а не вашего сына, — сказала я, протягивая ей документы.
Она взяла папку машинально, не понимая.
— Что это?
— Договор ипотеки. Договор купли-продажи. Выписка из ЕГРН. Смотрите внимательно, чьё имя указано в качестве собственника.
Алла Сергеевна раскрыла папку. Я видела, как меняется её лицо — недоумение, затем понимание, затем шок.
— Но... Максим говорил... это ваша общая квартира...
— Это МОЯ квартира, — отчеканила я. — Оформлена на моё имя. Я плачу ипотеку. Максим вносит деньги добровольно, это его выбор — помогать мне, вместо того, чтобы снимать у чужих людей. Но собственник здесь я. И я прошу вас покинуть МОЮ квартиру.
Она смотрела на документы, потом на меня, потом снова на документы. Папка дрожала в её руках.
— Я... я думала...
— Вы думали, что это квартира вашего сына, и поэтому можете приходить когда угодно, переставлять вещи, указывать мне, как жить? — Я не кричала больше. Голос был ровным, холодным. — Три года я терпела. Три года позволяла вам вести себя так, словно это ваш дом. Но это не так. Это мой дом. И я больше не намерена это терпеть.
Алла Сергеевна открыла рот, закрыла его. Впервые за все годы знакомства я видела её растерянной.
— Лера, я... я не хотела... — начала она, но я подняла руку.
— Уходите. Пожалуйста.
Она медленно положила папку на стол, взяла сумку. У двери обернулась.
— Максим знает?
— О том, что квартира оформлена на меня? Конечно. Он подписывал все документы как созаёмщик. Просто вы никогда не интересовались деталями. Вам было удобно считать, что это квартира вашего сына.
Алла Сергеевна кивнула, странно съёжившись. Открыла дверь и вышла, не попрощавшись.
Я осталась стоять посреди комнаты, среди осколков бабушкиного сервиза. Села на пол, начала собирать их руками. Белый фарфор резал кожу. Я не чувствовала боли.
Максим вернулся вечером. Застал меня за склеиванием одной из чашек — бессмысленным занятием, я понимала это, но не могла остановиться.
— Мама звонила, — сказал он с порога. — Плакала. Сказала, что ты её выгнала.
— Да.
— Лер, ну как так можно? Она же...
— Разбила бабушкин сервиз. Весь, до последней чашки.
Он замолчал. Знал, что значил для меня этот сервиз.
— Она не специально, — сказал он тише.
— Знаю. Но я не за сервиз её выгнала. — Я отложила чашку, посмотрела на него. — Три года, Макс. Три года я терплю, как твоя мать приходит в МОЮ квартиру без спроса, переставляет МОИ вещи, указывает МНЕ, как жить. А ты молчишь. Каждый раз молчишь.
— Я не хочу конфликтов...
— И поэтому позволяешь ей делать то, что она делает? — Я встала. — Максим, это моя квартира. Моя. Я плачу за неё. Я имею право решать, кто и когда сюда приходит. И если твоя мать не может уважать элементарные границы, она здесь больше не появится.
Он смотрел на меня долго, потом медленно кивнул.
— Хорошо, — сказал он. — Поговорю с ней.
Месяц мы жили в напряжённой тишине. Алла Сергеевна не звонила, не приходила. Максим ездил к ней сам, возвращался хмурый и немногословный. Я не спрашивала, о чём они говорят.
Потом, в конце апреля, она позвонила мне. Не Максиму — мне.
— Лера, можно мне приехать? — Голос был тихим, неуверенным. — Я хочу поговорить. С тобой.
Я согласилась.
Она пришла с тортом и цветами. Села напротив меня за тот самый стол, который я выбрала сама, и сложила руки на коленях.
— Я хотела извиниться, — сказала она, не поднимая глаз. — За сервиз. За... всё остальное. Я вела себя ужасно.
Я молчала.
— Максим был единственным ребёнком, — продолжала она. — Я одна его растила после развода. Мне было трудно отпустить, принять, что у него теперь своя жизнь. Я чувствовала себя ненужной и... пыталась быть нужной. Неправильно пыталась.
— Вы могли просто спрашивать, — тихо сказала я. — Нужна ли вам помощь. Вместо того чтобы приходить и делать всё по-своему.
— Знаю. — Она подняла голос. Глаза были красными. — Я хочу исправиться. Правда хочу. Можем ли мы... начать сначала? Я буду спрашивать разрешения. Не буду переставлять вещи. Не буду...
— Не будете приходить без предупреждения, — закончила я.
— Да.
Я посмотрела на эту женщину — уставшую, растерянную, впервые беззащитную передо мной.
— Хорошо, — сказала я. — Попробуем.
Прошло два года. Алла Сергеевна изменилась. Не сразу, не полностью, но изменилась. Она звонила перед визитами. Спрашивала, удобно ли приехать. Приносила пироги, но не настаивала, чтобы мы немедленно их ели. Давала советы, но только когда мы сами просили.
Иногда, когда мы сидели втроём на кухне за чаем, я ловила её взгляд на новом сервизе — простом, купленном в обычном магазине, не идущем ни в какое сравнение с бабушкиным. В эти моменты в её глазах читалась вина.
Бабушкин сервиз я так и не выбросила. Осколки лежат в коробке на антресоли. Иногда я достаю её, смотрю на белые фрагменты с золотой каймой. Они напоминают мне о том, что некоторые вещи невозможно склеить. Но некоторые отношения — можно.
А ипотеку мы погасили досрочно. Максим устроился на новую работу, с достойной зарплатой, и последние два года мы платили пополам, по-настоящему пополам.
Когда я получила на руки выписку из ЕГРН с отметкой о снятии обременения, первой позвонила Алле Сергеевне.
— Мы выплатили ипотеку, — сказала я. — Приезжайте отметить.
Она приехала. С шампанским и тортом. Мы сидели на кухне, которую я когда-то выбрала сама, в квартире, за которую я боролась, и были почти счастливы.
«Моя квартира», — подумала я, глядя на стены, которые помнили все наши битвы и примирения. И улыбнулась.