Телефон на тумбочке молчал уже третью неделю.
Геннадий Павлович каждое утро просыпался ровно в шесть, хотя торопиться ему было решительно некуда. Привычка осталась ещё с тех времён, когда он руководил отделом на заводе и считал опоздание личным оскорблением. Теперь завод давно закрылся, отдел разогнали, а сам Геннадий Павлович третий год жил в частном пансионате «Золотая осень» в Подмосковье.
— Лидочка, ты спишь? — тихо позвал он жену на соседней кровати.
— Сплю, — отозвалась Лидия Сергеевна, не открывая глаз. — И тебе советую.
— В шесть утра нормальные люди уже на ногах.
— Нормальные люди в нашем возрасте радуются, что вообще проснулись, — парировала жена и натянула одеяло до подбородка.
Геннадий Павлович хмыкнул, но спорить не стал. Встал, накинул халат и пошёл к раковине умываться. Номер у них был хороший, двухместный, с собственным санузлом и даже маленьким холодильником. Игорь расстарался, устроил родителей по высшему разряду.
Игорь. Сын. Гордость семьи.
Геннадий Павлович посмотрел на себя в зеркало и машинально пригладил редеющие волосы. Сыну в прошлом месяце исполнилось пятьдесят. Они с Лидой отправили ему голосовое поздравление в мессенджер. Игорь ответил смайликом и коротким «спасибо». Позвонить не смог — был на каком-то важном совещании то ли в Дубае, то ли в Сингапуре.
— Папа, ты же понимаешь, разница во времени, — объяснял он потом. — Когда у вас день, у меня ночь. Неудобно созваниваться.
— Понимаю, сынок, конечно, понимаю, — соглашался Геннадий Павлович, хотя про себя думал, что можно было бы и неудобно.
Завтрак в «Золотой осени» подавали с восьми до десяти. Геннадий Павлович любил приходить к самому открытию столовой, занимать место у стены и наблюдать за остальными постояльцами. Лидия Сергеевна присоединялась к нему позже, минут через двадцать, когда уже приводила себя в порядок и надевала что-нибудь приличное.
— Я не собираюсь ходить на завтрак в ночной рубашке, как некоторые, — говорила она, выразительно поглядывая на соседку из триста второго номера.
Соседка из триста второго, Антонина Фёдоровна, действительно позволяла себе вольности в одежде, но зато её каждую неделю навещала дочь с внуками. Геннадий Павлович старался на Антонину Фёдоровну не смотреть.
— Каша сегодня нормальная? — спросила Лидия Сергеевна, присаживаясь напротив мужа.
— Рисовая. Терпимо.
— А молоко принесли?
— Принесут. Этот ещё не заходил.
«Этот» был санитар Виктор, работавший в их корпусе уже полтора года. Мужчина лет пятидесяти, крепкий, с руками как совковые лопаты и лицом человека, привыкшего сносить чужое недовольство молча. Геннадий Павлович его терпеть не мог.
— Доброе утречко, господа хорошие, — раздалось от дверей.
Виктор вкатил тележку с посудой и термосами. Двигался он как-то по-особенному, вразвалочку, будто по собственной кухне ходил. И улыбался всегда так, словно знал что-то смешное про каждого из присутствующих.
— Молочко кому? Чаёк, кофеёк?
— Мне молоко, — Лидия Сергеевна подняла чашку. — Только, пожалуйста, не переливайте через край, как в прошлый раз.
— Виноват, исправлюсь, — ответил Виктор без тени раскаяния и плеснул молока ровно столько, сколько нужно. — А вам, Геннадий Павлович? Чего изволите?
— Чай. Без сахара.
— Как обычно, значит. Диету блюдём.
Геннадий Павлович промолчал. Он не любил, когда этот санитар лез с комментариями.
— Лида, надо поговорить с администратором, — сказал он, когда Виктор отошёл к следующему столу.
— Опять?
— Он хамит. Ты же слышала. «Господа хорошие». Это что, по-твоему?
— По-моему, это присказка такая. Безобидная.
— Безобидная? Он над нами издевается. Думает, мы не понимаем.
Лидия Сергеевна вздохнула и принялась за кашу. Она уже устала от этих разговоров. Муж цеплялся к санитару по любому поводу: то он не так поздоровался, то не так простыни поправил, то стоял и смотрел «с подковыркой».
— Геннадий, оставь человека в покое. Он работу свою делает.
— Плохо делает.
— Нормально он делает. Вот у Самсоновых в том крыле вообще какой-то мальчишка работает, так тот вечно всё забывает. А наш хоть и специфический, но дело знает.
— Наш. Тоже мне, присвоила.
Геннадий Павлович отхлебнул чаю и поморщился. Не заварили толком, одна вода.
Игорь появился в их жизни поздно. Лидия Сергеевна долго не могла забеременеть, они с мужем уже смирились, что детей не будет, и вдруг в тридцать шесть она почувствовала себя как-то странно. Геннадий Павлович тогда чуть не поседел от счастья.
Роды прошли тяжело, Лиду увезли в областной роддом за семьдесят километров от дома. Геннадий Павлович трое суток ночевал в машине на больничной стоянке, потому что не мог находиться далеко. Когда ему вынесли показать сына через стеклянную дверь, он расплакался прямо на лестнице.
— Мальчик, три четыреста, — сказала медсестра.
— Как? — переспросил Геннадий Павлович, хотя прекрасно всё услышал.
— Мальчик. Три четыреста. Здоровенький.
Он купил цветы, шампанское, конфеты всему персоналу. Главврачу отдельно коньяк и конверт с деньгами. Не за что-то конкретное — просто от избытка чувств.
Игорь рос умным. В школе учителя его хвалили, на олимпиадах он занимал призовые места. В девятнадцать поступил в столичный университет, к двадцати пяти уже работал в крупной компании, к тридцати открыл своё дело.
— Ваш сын молодец, — говорили знакомые.
— Да что вы, это он сам, мы тут ни при чём, — скромничал Геннадий Павлович, хотя в душе раздувался от гордости.
Игорь помогал родителям материально — этого не отнять. Когда отец вышел на пенсию, сын оплатил им ремонт квартиры. Когда мать слегла с сердцем, оплатил хорошую клинику. Когда стало понятно, что жить одним им уже тяжело, нашёл этот пансионат и полностью взял на себя все расходы.
— Сто двадцать тысяч в месяц, между прочим, — говорил Геннадий Павлович соседям по столовой. — За двоих, конечно, но всё равно. Сын платит, не жалуется.
Соседи кивали и делали понимающие лица. У большинства из них дети навещали хотя бы раз в месяц.
— Виктор, вы опять не вытерли пыль на подоконнике, — Лидия Сергеевна стояла посреди комнаты со скрещенными на груди руками.
Санитар обернулся от тумбочки, которую как раз протирал.
— Где именно?
— Вот тут. В углу. Серый налёт.
— Это не налёт, это штукатурка осыпается.
— Не рассказывайте мне сказки. Я прекрасно вижу, что это пыль.
Виктор подошёл к указанному месту, потрогал пальцем.
— Лидия Сергеевна, честное слово, это от стены отслаивается. Тут ремонт нужен, а не тряпка.
— Вы ещё будете мне объяснять?
Геннадий Павлович оторвался от телефона, в котором проверял, нет ли сообщений от сына.
— Виктор, вы работу свою делайте или дискутировать сюда пришли?
— Делаю, Геннадий Павлович, делаю. Тумбочку вот домываю, сейчас и подоконник протру, раз беспокоит.
— Нас много чего беспокоит, — Геннадий Павлович отложил телефон. — Например, ваша манера разговаривать.
— А что с ней не так?
— Вы фамильярничаете. Это неуместно.
Виктор выпрямился и посмотрел на старика. Странно так посмотрел — будто хотел что-то сказать, но передумал.
— Извините, если обидел, — сказал он наконец. — Я по-простому привык, без церемоний. Но учту на будущее.
— Вот и учтите.
Санитар закончил уборку молча. Собрал ведро, тряпки, вышел и тихо прикрыл за собой дверь.
— Ты слишком резко с ним, — заметила Лидия Сергеевна.
— В самый раз. А то на голову сядет.
Игорь прислал фотографию из своего офиса в Гонконге. Панорамные стёкла, небоскрёбы, стол с ноутбуком и чашкой кофе.
— Смотри, Лида, какой вид, — Геннадий Павлович поднёс телефон к лицу жены.
— Вижу. Красиво.
— Он там большой человек. Серьёзные дела ворочает.
— Ага.
— Ты бы хоть порадовалась.
— Я радуюсь.
Лидия Сергеевна сняла очки и потёрла переносицу.
— Геннадий, когда он нам последний раз звонил? Не писал, а именно звонил?
— При чём тут это?
— При том. Я не помню, когда слышала его голос. Живой голос, а не голосовые эти.
— У него работа, Лида. Ты же знаешь.
— Работа. Да. Работа.
Она встала и пошла к своей кровати, легла поверх покрывала.
— Тебе нехорошо? — забеспокоился муж.
— Мне нормально. Просто устала.
— От чего?
— От всего.
Геннадий Павлович не нашёлся что ответить. Он снова открыл фотографию сына и увеличил её, разглядывая детали. На заднем плане виднелся кусок белой рубашки и часть рукава пиджака. Это был Игорь, его Игорь, который когда-то помещался на двух ладонях.
— Мам, привет, это я.
Клавдия Ивановна вздрогнула и едва не выронила кастрюлю, которую мыла.
— Витенька, напугал-то как. Ты чего так рано?
— Смену поменял, сегодня с утра свободен.
Виктор вошёл на кухню, сел за стол, по привычке ссутулился.
— Устал?
— Да нормально.
— Чаю налить?
— Мам, я сам.
Он встал, достал из шкафа свою кружку с откушенным краем, плеснул заварки, долил кипятку.
— Как там твои старики? — спросила Клавдия Ивановна. — Эти, которые всё жалуются?
— Коротковы-то? Да как обычно. Он меня сегодня опять отчитывал.
— За что на этот раз?
— За манеру разговаривать. Фамильярничаю, говорит.
Клавдия Ивановна покачала головой.
— И чего ты к ним цепляешься? Перевёлся бы в другой корпус.
— Не хочу.
— Почему?
Виктор пожал плечами.
— Они одинокие. Сын у них есть, но не приезжает. Только деньги шлёт.
— Ну и что? Многим и денег не шлют.
— Да я понимаю. Просто жалко их.
— Жалко ему, — проворчала мать. — Тебя вон не жалко было. Как жизнь прожил? Ни семьи, ни квартиры своей, ни образования путного.
— Мам, опять начинаешь.
— А что опять? Я неправду говорю? Мы с отцом тебя поднимали как могли, копейки считали. А ты санитаром работаешь.
— Хорошая работа, честная.
— Честная. Да кому она нужна, твоя честность? В пятьдесят лет утки за стариками выносить.
Виктор допил чай, поставил кружку в раковину.
— Мам, я полежу пойду. Ночь не спал.
— Иди, иди. Только не забудь, в субботу тётя Зина приезжает.
— Помню.
Он ушёл в свою комнату — крохотную, шесть метров, с продавленным диваном и шкафом, который не закрывался с девяносто третьего года. Лёг, закинул руки за голову, уставился в потолок.
Коротковы. Геннадий Павлович и Лидия Сергеевна. Старики за восемьдесят, оба с целым букетом болячек, оба капризные, придирчивые, вечно всем недовольные. И оба ждут.
Виктор это видел. Каждый раз, когда заходил к ним в палату, Геннадий Павлович как бы невзначай косился на телефон. Лидия Сергеевна по три раза на дню проверяла, не пропустила ли звонок. Они говорили о сыне постоянно. Игорь то, Игорь сё. Игорь в Гонконге, Игорь в Дубае, Игорь на важной встрече.
Игорь ни разу за полтора года не приехал.
Виктор закрыл глаза. Завтра рабочий день, нужно выспаться.
Антонина Фёдоровна из триста второго умерла в четверг, тихо, ночью. Медсестра обнаружила утром при обходе. Вроде бы ничего не предвещало — женщина накануне смеялась, рассказывала соседкам про внуков, а под утро сердце остановилось.
— Господи, — перекрестилась Лидия Сергеевна, когда узнала.
— Царствие небесное, — добавил Геннадий Павлович. — Хотя бы не мучилась.
Они стояли в коридоре и смотрели, как санитары выкатывают каталку, накрытую простынёй. Виктор шёл рядом, придерживал край.
— Хорошая была женщина, — сказала Лидия Сергеевна. — Добрая.
— Да, — согласился муж. — Только несерьёзная какая-то. В пижаме на завтрак ходила.
Жена промолчала.
Вечером Геннадий Павлович долго ворочался, не мог заснуть.
— Лида, ты спишь?
— Нет.
— Думаешь о ней?
— О ком?
— Об Антонине.
— Немножко.
Они помолчали.
— Лида, а если со мной что-то случится?
— Не говори глупости.
— Я серьёзно. Ты позвонишь Игорю?
— Конечно.
— И он приедет?
Лидия Сергеевна не ответила. Геннадий Павлович почувствовал, как внутри что-то заныло.
— Приедет, — сказал он сам себе. — Обязательно приедет.
На следующей неделе в пансионат привезли новую постоялицу — Нину Тимофеевну, восьмидесяти трёх лет. Её определили в освободившийся номер Антонины Фёдоровны.
— Виктор, познакомься с новенькой, — велела старшая медсестра. — Она на твоём участке.
— Понял.
Виктор зашёл в триста второй номер. Старушка сидела на кровати — маленькая, сухонькая, с острым носом и внимательными глазами.
— Здравствуйте, Нина Тимофеевна. Я санитар, буду за вами присматривать.
— Санитар? — она прищурилась. — А зовут-то как?
— Виктор.
— Витя, значит.
— Можно и Витя.
Старушка улыбнулась.
— Ну, Витя, показывай, что тут и как.
Виктор провёл ей экскурсию: где столовая, где процедурный кабинет, где можно посидеть на лавочке во дворе. Нина Тимофеевна кивала, запоминала, изредка задавала вопросы.
— А ты давно тут работаешь? — спросила она под конец.
— Полтора года.
— Нравится?
Виктор задумался.
— Нравится, наверное. Работа нужная.
— Нужная, — согласилась старушка. — Это ты правильно сказал. Нужная и неблагодарная.
Геннадий Павлович написал сыну длинное сообщение. Писал два часа, несколько раз переделывал, подбирал слова.
«Игорь, здравствуй. Мы с мамой хотели узнать, как у тебя дела. Давно не общались нормально, всё в переписке да в переписке. Может быть, когда у тебя будет время, ты мог бы нам позвонить? Хотя бы на пять минут. Мы по тебе скучаем. Мама особенно. Она в последнее время неважно себя чувствует, и ей было бы приятно услышать твой голос».
Он перечитал текст, удалил последнее предложение, потому что показалось, что упрекает. Отправил.
Ответ пришёл через три часа: «Папа, всё хорошо, работы много. На неделе попробую набрать. Мама как? Может, врача вызвать?»
Геннадий Павлович смотрел на экран.
«Врача вызвать».
Врач был в пансионате штатный. Виктор каждый день спрашивал, как они себя чувствуют. Соседи по столовой интересовались здоровьем. А сын, который за тридевять земель, предлагает вызвать врача.
— Что он написал? — спросила Лидия Сергеевна.
— Сказал, что позвонит на неделе.
— Правда?
— Да.
Жена улыбнулась — первый раз за долгое время.
— Ну вот видишь. Зря мы переживали.
Игорь не позвонил. Ни на той неделе, ни на следующей.
В апреле Нина Тимофеевна подозвала Виктора после ужина.
— Витя, посиди со мной пять минут. Поговорить хочу.
Виктор сел на стул напротив её кровати.
— Слушаю.
— Ты вот этих, из триста пятого, давно знаешь?
— Коротковых? Ну да, с самого начала.
— Сложные они.
— Это да.
Нина Тимофеевна помолчала, пожевала губами.
— Я тут кое-что вспомнила. Давно это было, больше пятидесяти лет назад. Я тогда в роддоме медсестрой работала.
— В каком роддоме?
— В областном, под Калугой. Серьёзное учреждение было, к нам со всей области рожениц свозили.
Виктор не понимал, к чему она ведёт, но слушал.
— Так вот, — продолжала старушка. — Был там случай один. Две женщины в одну ночь родили, обе мальчиков. Одна городская, жена какого-то начальника. Вторая деревенская, простая женщина. И там путаница вышла с бирками.
— Что за путаница?
— Перепутали детей. — Нина Тимофеевна понизила голос. — Одного мальчика отдали не той матери. Акушерка виновата была. Я сама видела, как она мечется, бледная вся. Но признаться побоялась, а потом уже поздно стало — обе выписались.
Виктор похолодел.
— И что, так и не исправили?
— Нет. Акушерка та, Маргарита Васильевна, через полгода уволилась. Я слышала, что она потом письмо писала одной из матерей, хотела признаться. Но не знаю, дошло ли.
— Откуда вы всё это знаете?
— Так я там работала, Витенька. Своими глазами видела. Только молчала всю жизнь, боялась.
Виктор молчал. В голове гудело.
— Нина Тимофеевна, а зачем вы мне это рассказываете?
Старушка посмотрела на него долго и пристально.
— Потому что деревенская женщина, которая чужого ребёнка домой увезла, — это твоя мать, Витенька. Татьяна Григорьевна Сергеева из деревни Спасское. А городская, чей ребёнок к вам попал, — это Короткова Лидия Сергеевна. Та самая, что в триста пятом номере живёт.
Виктор шёл домой пешком, хотя можно было на автобусе. Ему нужно было подумать.
Старуха, конечно, могла путать. В восемьдесят три года память играет злые шутки. Но что-то в её рассказе было настоящее, живое.
Он вспомнил мать, которая никогда не была с ним особенно ласкова. Строгая была женщина, требовательная, но справедливая. Иногда смотрела на него как-то странно, будто хотела что-то сказать и не решалась.
— Мам, ты чего? — спрашивал маленький Витя.
— Ничего, сынок. Показалось.
И отворачивалась.
Бабушка Анастасия Ивановна, которая его в основном растила, тоже бывала странной. Однажды, когда Вите было лет десять, она обмолвилась: «Ты на отца совсем не похож. И на мать не похож. Откуда такой взялся?»
Мать тогда на неё зашикала, и бабушка замолчала навсегда.
«Городская жена начальника».
Коротковы.
Геннадий Павлович и Лидия Сергеевна.
Виктор остановился посреди тротуара. Какой-то мужчина выругался, обходя его.
Нет. Не может быть.
На следующий день он пришёл к Нине Тимофеевне снова.
— Вы сказали, городская женщина была жена начальника. Какого начальника?
— А я помню? Столько лет прошло. Знаю, что важный был, на машине приезжал.
— Фамилию не помните?
— Не-а. Хотя постой. Короткова, вроде. Или Коробкова. Что-то такое.
Виктора передёрнуло.
— Короткова?
— Может, и Короткова. Я ж говорю, не помню точно.
— А ребёнок, которого перепутали, что с ним стало?
— Не знаю, милый. Я оттуда уволилась через полгода, переехала. Больше ничего не слышала.
Виктор просидел у неё до конца своей смены. Спрашивал, уточнял, пытался выжать хоть какие-то детали. Но старушка знала мало.
— Витя, ты прости меня, — сказала она напоследок. — Я молчала всю жизнь. Думала, так и умру с этим. А тут увидела тебя, и поняла, что должна рассказать. Может, хоть на том свете полегче будет.
Геннадий Павлович слёг в конце мая. Утром встал, пошёл в туалет и не дошёл — упал прямо в коридоре. Лидия Сергеевна закричала, выбежала, стала звать на помощь.
— Спокойно, Лидия Сергеевна, спокойно, — Виктор подбежал первым. — Сейчас разберёмся.
Он осторожно перевернул старика, проверил дыхание, пульс.
— Жив. Дышит. Может, давление скакнуло. Сейчас доктора позовём.
Врач прибежал через минуту. Геннадия Павловича подняли, уложили на кровать, сделали уколы.
— Скорее всего, сосуды, — сказал врач Лидии Сергеевне. — Надо обследовать. Возможно, придётся в больницу везти.
— Куда?
— В районную. У нас нет оборудования для таких случаев.
Лидия Сергеевна сидела белая как мел, держала мужа за руку.
— Позвоните сыну, — сказала она Виктору. — У меня руки трясутся, не могу.
— Номер?
Она продиктовала. Виктор набрал.
Длинные гудки. Потом автоответчик на английском.
— Не берёт.
— Ещё раз попробуй.
Опять автоответчик.
— Может, напишете ему? — предложил Виктор.
Лидия Сергеевна кое-как взяла телефон, непослушными пальцами набрала сообщение. Отправила.
Ответ пришёл через час.
«Мама, что случилось? Я в переговорах. Папа в больнице? Держите меня в курсе».
— Держите его в курсе, — повторила Лидия Сергеевна и как-то странно засмеялась.
Геннадия Павловича увезли в районную больницу. Там его продержали четыре дня, сделали кучу анализов и обследований, потом вернули обратно в пансионат.
— Ничего критичного, — объяснял врач. — Возрастные изменения, хроническая ишемия. Прописали таблетки, нужно контролировать давление.
Лидия Сергеевна эти четыре дня не находила себе места. Виктор заходил к ней каждый час, приносил еду, воду, просто сидел рядом.
— Вы бы поели, Лидия Сергеевна.
— Не хочу.
— Надо.
— Виктор, я сорок девять лет с этим человеком прожила. Как я буду есть, когда не знаю, что с ним?
— Он вернётся. Врачи сказали, ничего страшного.
— Они всегда так говорят.
Виктор молчал.
— Ты знаешь, — вдруг сказала она, — я всю жизнь думала, что главное — это вырастить успешного ребёнка. Чтобы он добился того, чего мы с Генкой не добились. Чтобы был богатым, уважаемым. Чтобы нам за него не стыдно было.
— И что?
— И вот. Вырастили. Он богатый, уважаемый, за него не стыдно. А толку?
Виктор не знал, что ответить.
— Он даже не позвонил, — продолжала Лидия Сергеевна. — Отец в больнице, а он в переговорах. Я ему написала, что папу увезли, а он ответил — мол, держите в курсе. Как будто я ему новости сообщаю, а не про родного отца говорю.
— Может, он просто не понял, насколько серьёзно?
— А ты бы понял? Если бы тебе написали, что мать или отец в больнице, ты бы понял?
— Понял бы.
— Вот и он должен был. Но ему всё равно. Ему уже давно всё равно.
Она заплакала — тихо, почти беззвучно. Виктор сел рядом и молча протянул салфетку.
Геннадий Павлович вернулся слабый, но живой. Он похудел за эти дни, осунулся, глаза запали.
— Ну что, Генка, напугал ты нас, — сказала ему жена, когда санитары внесли его в номер.
— Сам напугался, — признался он. — Думал, всё, приехал.
Виктор помог уложить его на кровать, поправил подушки.
— Геннадий Павлович, вам что-нибудь принести? Воды, чаю?
Старик посмотрел на него долго и внимательно.
— Спасибо, Виктор. Ничего не нужно.
Это было первое «спасибо», которое Виктор от него услышал.
Игорь позвонил через неделю после того, как отца выписали из больницы.
— Пап, привет, как ты?
— Нормально, сынок. Уже лучше.
— Мне мама писала, что тебя в больницу возили. Что-то серьёзное?
— Нет, обычные болячки. Сосуды пошаливают.
— Ну и хорошо. А то я переживал.
Геннадий Павлович хотел спросить, почему тогда не позвонил сразу, но не стал. Сын позвонил — это главное.
— Игорь, а ты когда к нам приедешь? Мы с мамой соскучились.
— Пап, ну ты же знаешь, работа. Я сейчас вообще между тремя городами мотаюсь, не продохнуть.
— Понимаю. Но всё-таки.
— Постараюсь вырваться ближе к осени. Может, в сентябре.
— Будем ждать.
— Ладно, пап, мне пора. Созвонимся.
— Созвонимся, сынок.
Геннадий Павлович положил телефон и долго смотрел в стену.
— Что сказал? — спросила Лидия Сергеевна.
— Сказал, постарается приехать осенью.
— Ага.
Они оба знали, что никакой осени не будет.
Нина Тимофеевна угасала. Виктор видел это и ничего не мог поделать. Старушка таяла на глазах, отказывалась от еды, почти не вставала с кровати.
— Нина Тимофеевна, может, врача позвать?
— Не надо, Витенька. Я своё отжила.
— Рано вам ещё отживать.
— Мне восемьдесят три. Это не рано, это уже с запасом.
Она улыбнулась бескровными губами.
— Ты на меня не сердишься?
— За что?
— За то, что рассказала. Про путаницу эту.
Виктор сел на краешек кровати.
— Не сержусь. Только думаю всё время.
— О чём?
— О том, что было бы, если бы всё по-другому сложилось. Если бы я у них вырос, у Коротковых этих. Кем бы я стал?
— А кем бы ты хотел стать?
Виктор задумался.
— Не знаю. Наверное, тем же санитаром. Мне нравится людям помогать.
— Вот видишь. Значит, всё правильно получилось.
— Не всё. Они меня не любят. За всё время ни разу доброго слова не сказали.
— Они себя не любят, Витенька. А тебя просто не видят.
Нина Тимофеевна умерла в ночь на воскресенье. Тихо, как и Антонина Фёдоровна. Виктор узнал утром, когда пришёл на смену.
— Санитар, зайдите в триста второй, — сказала старшая медсестра. — Там труп.
Виктор зашёл. Нина Тимофеевна лежала на спине, руки сложены на груди, глаза закрыты. Кто-то уже успел накрыть её простынёй до подбородка.
На тумбочке рядом с кроватью лежал конверт с надписью «Вите».
Он взял конверт, положил в карман. Потом помог переложить тело на каталку, отвёз в морг, заполнил документы. Только вечером дома он открыл конверт.
Внутри был лист бумаги, исписанный неровным старческим почерком.
«Витя, я написала всё, что помню про тот случай в роддоме. Дата, примерное время, фамилии, какие запомнила. Ещё там была акушерка, Маргарита Васильевна Климова. Она, может, ещё жива. Если хочешь правду узнать — её поищи. А можешь и не искать, дело твоё. Прости меня, если можешь. Ты хороший человек, Витя. Лучше тех, кого судьба богатством наградила. Нина».
Виктор читал и перечитывал эти строчки до глубокой ночи.
Лето прошло тихо. Геннадий Павлович постепенно оправился, снова начал ходить на завтраки, ругаться с соседями и придираться к персоналу. Только с Виктором стал помягче. Не то чтобы подружились, но хамить перестал.
— Виктор, а вы откуда родом? — спросила однажды Лидия Сергеевна.
— Из-под Калуги. Деревня Спасское, вряд ли слышали.
— Спасское? Нет, не слышала. А родители ваши?
— Мать жива, отец давно умер. Бабушка меня в основном растила.
— Бабушка?
— Да, Анастасия Ивановна. Строгая была женщина.
Лидия Сергеевна задумалась.
— Странно. Что-то знакомое.
— Вы бывали в тех краях?
— Один раз. Давно. В роддоме там лежала.
Виктор промолчал.
В сентябре стало понятно, что Игорь не приедет. Геннадий Павлович не стал напоминать сыну про обещание — просто перестал ждать.
— Лида, может, сами к нему съездим? — предложил он однажды.
— Куда?
— Ну, в Москву хотя бы. Он же часто там бывает.
— Генка, ты с ума сошёл? Нас отсюда выпустят только ногами вперёд.
— Не преувеличивай.
— Я не преувеличиваю. Ты в зеркало себя видел? И я не лучше. Какая Москва?
Геннадий Павлович посмотрел на жену. Она постарела за последний год, осунулась, волосы стали совсем седыми. Он, наверное, выглядел не лучше.
— Лида, я боюсь.
— Чего?
— Что мы так и умрём здесь, а он не приедет. Даже на похороны.
Лидия Сергеевна взяла его за руку.
— Приедет. Должен же он хоть тогда приехать.
— А если нет?
— Тогда и думать будем.
Осень в пансионате была красивая. Деревья во дворе пожелтели, потом покраснели, потом облетели. Виктор сгребал листья, чинил лавочки, помогал старикам выходить на прогулки.
Коротковы выходили редко. Геннадий Павлович плохо ходил после того случая, а Лидия Сергеевна не хотела оставлять его одного.
— Виктор, принесите нам, пожалуйста, воды, — попросила она как-то вечером.
— Сейчас.
Он принёс графин, поставил на тумбочку.
— Спасибо. Вы всегда такой внимательный.
— Работа такая.
— Нет, не работа. Вы и правда внимательный. Не как другие.
Виктор пожал плечами.
— Просто стараюсь делать хорошо.
— У вас получается.
Геннадий Павлович, который, казалось, дремал, вдруг открыл глаза.
— Виктор, можно вас на минуту?
— Да, конечно.
— Сядьте.
Виктор сел на стул.
— Я вам раньше грубил, — сказал Геннадий Павлович. — Не со зла, просто характер такой. Привык командовать, требовать.
— Я понимаю.
— Не перебивайте. Я хочу сказать, что был неправ. Вы хороший работник и хороший человек. Нам с Лидой повезло, что вы здесь.
Виктор не знал, что ответить.
— Это я к тому говорю, — продолжал старик, — что сын у меня есть, а рядом его нет. А вы, чужой человек, вот тут, рядом. Странно это.
— Ничего странного. Так бывает.
— Бывает. Но всё равно странно.
Зимой Геннадию Павловичу стало хуже. Он почти перестал вставать, ел мало, много спал. Врач приходил каждый день, качал головой.
— Организм сдаёт, — говорил он Лидии Сергеевне. — Возраст, износ. Ничего конкретного, просто силы уходят.
— Сколько ему осталось?
— Не знаю. Может, месяц. Может, неделя. Может, полгода ещё протянет. Тут не угадаешь.
Лидия Сергеевна позвонила сыну.
— Игорь, папе плохо. Очень плохо. Приезжай.
— Мам, что врачи говорят?
— Говорят, что непонятно. Может, скоро конец.
В трубке повисла пауза.
— Мам, я постараюсь. У меня сейчас важный проект, но я постараюсь.
— Игорь, я тебя прошу. Он тебя хочет увидеть.
— Хорошо, мам. Я что-нибудь придумаю.
Игорь ничего не придумал.
Геннадий Павлович умер в феврале, под утро. Виктор дежурил в ту ночь. Он заглянул в триста пятый номер около пяти — проверить, всё ли в порядке.
Лидия Сергеевна сидела на кровати мужа и держала его за руку. Геннадий Павлович не дышал.
— Он только что, — сказала она тихо. — Я проснулась, а он уже не дышит.
Виктор подошёл, проверил пульс. Пусто.
— Мне вызвать врача?
— Не надо. Уже не надо.
Она не плакала. Просто сидела и держала мужа за руку.
— Он тебя звал, — сказала она.
— Меня?
— Да. Ночью, перед тем как. Говорил — позови Витю. Я думала, бредит. А может, и нет.
Виктор сел на стул рядом с кроватью.
— Лидия Сергеевна, может, воды?
— Не надо. Посиди просто.
Они сидели молча, пока за стеной не зашумел пансионат, просыпаясь к новому дню.
На похороны Игорь приехал. Прилетел накануне, остановился в гостинице, на кладбище был в чёрном пальто и дорогих ботинках.
— Мама, держись.
— Держусь.
— Тебе что-нибудь нужно?
— Ничего.
Он постоял у могилы минут пятнадцать, потом сказал, что ему нужно на важный звонок, и отошёл в сторону. Лидия Сергеевна смотрела ему вслед.
Виктор стоял в стороне, среди персонала пансионата, который пришёл проводить постояльца. Старшая медсестра шептала что-то про то, какой Геннадий Павлович был сложный, но в целом неплохой старик.
После кладбища Игорь отвёз мать обратно в пансионат.
— Мам, я улетаю вечером. Работа.
— Понимаю.
— Если что-то нужно — звони. Деньги на счёт я перевёл.
— Спасибо, Игорь.
Он поцеловал её в щёку и уехал.
Лидия Сергеевна после смерти мужа как-то сразу сдала. Перестала выходить из номера, почти не ела, лежала целыми днями.
— Лидия Сергеевна, вам надо двигаться, — говорил Виктор. — Хоть до столовой дойдите.
— Зачем?
— Затем, что жизнь продолжается.
— Моя уже нет.
Виктор приносил ей еду в номер, сидел рядом, уговаривал поесть. Иногда она соглашалась, чаще — нет.
— Ты знаешь, Витя, — сказала она однажды, — я всю жизнь думала, что мы всё правильно делаем. Работаем, растим сына, откладываем на будущее. А теперь понимаю, что будущее — это уже здесь. А мы к нему не готовы.
— Вы готовы. Вы хорошую жизнь прожили.
— Хорошую? Может быть. Только зачем она была, эта жизнь, если в конце ты один?
— Вы не одна. Я вот тут.
— Ты чужой человек, Витя. Хороший, но чужой.
Виктор хотел сказать что-то, но промолчал.
В апреле Виктору позвонила женщина, представившаяся нотариусом.
— Виктор Николаевич Сергеев?
— Да, это я.
— Вам необходимо явиться в нотариальную контору по адресу такому-то. Вы указаны в завещании гражданки Масловой Нины Тимофеевны.
Виктор чуть не выронил телефон.
— В завещании? Но я её почти не знал.
— Тем не менее она вас указала. Когда сможете подъехать?
В нотариальной конторе ему выдали конверт и небольшую сумму денег, которую Нина Тимофеевна накопила за жизнь. Не миллионы, но на приличный подержанный автомобиль хватило бы.
В конверте были документы.
Копия свидетельства о рождении: Виктор Николаевич, записанный как сын Николая Петровича и Татьяны Григорьевны Сергеевых.
Копия свидетельства о рождении: Игорь Геннадьевич, записанный как сын Геннадия Павловича и Лидии Сергеевны Коротковых.
И письмо от руки.
«Это всё, что я смогла найти. Остальное ищи сам. Прости. Нина».
Даты рождения совпадали. День в день, час в час.
Виктор сложил бумаги обратно в конверт и долго сидел в машине на парковке перед нотариальной конторой.
Лидия Сергеевна умерла в мае, через три месяца после мужа. Виктор опять дежурил в ту ночь. Опять зашёл проверить, всё ли в порядке. Опять было поздно.
Она лежала на кровати, руки вдоль тела, глаза закрыты. Виктор сел рядом, взял её руку. Рука была ещё тёплая.
— Прости, — сказал он тихо. — Я не успел тебе рассказать.
Он просидел с ней до утра, пока не пришла смена. Потом заполнил документы, помог перевезти тело, позвонил Игорю.
— Игорь Геннадьевич? Это из пансионата «Золотая осень». Ваша мать скончалась сегодня ночью.
Долгая пауза.
— Когда похороны?
— Послезавтра.
— Хорошо. Я постараюсь.
Игорь не приехал. Прислал адвоката, который занялся всеми формальностями.
На похоронах Лидии Сергеевны было пусто. Несколько постояльцев пансионата, кто ещё мог ходить. Персонал. Виктор.
Адвокат стоял в стороне, что-то записывал в блокнот.
— Вы Виктор Сергеев? — спросил он после церемонии.
— Да.
— Меня зовут Андрей Викторович, я представляю интересы Игоря Геннадьевича Короткова. Мне нужно задать вам несколько вопросов.
— Слушаю.
— Вы работали в пансионате и ухаживали за Коротковыми?
— Да.
— Как долго?
— Почти два года.
Адвокат кивнул, записал.
— А вы знаете, что покойная Лидия Сергеевна внесла изменения в завещание незадолго до смерти?
Виктор похолодел.
— Нет. Не знаю.
— Она оставила вам часть наследства. Небольшую, но существенную.
— Мне? За что?
Адвокат пожал плечами.
— Это вам виднее. Игорь Геннадьевич, разумеется, намерен оспорить завещание. Но формально вы имеете право.
Виктор стоял и не знал, что сказать.
— Ещё кое-что, — продолжал адвокат. — Среди документов покойной нашлось старое письмо. Датировано семьдесят четвёртым годом, подписано некой М. В. Климовой. Вам это о чём-нибудь говорит?
— Маргарита Васильевна, — автоматически ответил Виктор.
— Вы знакомы?
— Нет. Просто слышал имя.
— В письме говорится о какой-то путанице в роддоме. Вам это о чём-нибудь говорит?
Виктор посмотрел на адвоката.
— Показать можете?
Письмо было старое, пожелтевшее, исписанное мелким почерком. Конверт был надорван, но не вскрыт до конца — видимо, Лидия Сергеевна когда-то начала открывать его и отложила, а потом письмо затерялось среди бумаг.
«Уважаемая Лидия Сергеевна! Пишет вам бывшая акушерка областного роддома Маргарита Васильевна Климова. Я должна вам признаться в том, что случилось в ночь, когда вы рожали. Произошла ужасная путаница. Ваш ребёнок и ребёнок другой роженицы были перепутаны. Я виновата, я не уследила. Когда я поняла, что произошло, было уже поздно. Вы уже забрали чужого ребёнка, а ваш, настоящий ваш, достался другой женщине. Я не осмелилась признаться тогда, боялась наказания. Но совесть не даёт мне покоя все эти годы. Простите меня, если можете. Ваш сын, настоящий ваш сын, жив. Он вырос в семье Сергеевых, в деревне Спасское под Калугой. Его зовут Виктор».
Виктор читал и перечитывал эти строки.
— Вы Виктор из Спасского? — спросил адвокат.
— Да.
— То есть, если верить этому письму, вы и есть биологический сын Коротковых?
— Выходит, что так.
Адвокат присвистнул.
— Это меняет дело.
Игорь прилетел через неделю. Встретились в офисе нотариуса.
— Вы, значит, и есть тот самый санитар? — спросил он, разглядывая Виктора.
— Да.
— И вы утверждаете, что вы мой брат? Точнее, что вы должны были быть на моём месте?
— Я ничего не утверждаю. Есть документы.
— Документы можно подделать.
— Можно. Но зачем мне это?
Игорь усмехнулся.
— Наследство, разумеется. Квартира в Москве, дача, счета.
— Я ничего этого не прошу.
— А что просите?
Виктор помолчал.
— Ничего. Я хотел только одного: чтобы они знали.
— Кто?
— Ваши родители. То есть мои родители. Чтобы они знали, что я рядом. Что я за ними ухаживаю. Что я их не бросил.
Игорь смотрел на него долго.
— Вы действительно ничего не хотите?
— Нет.
— Даже если экспертиза подтвердит, что мы поменялись местами?
— Даже тогда.
Экспертизу провели. ДНК-анализ по сохранившимся образцам подтвердил: Виктор Сергеев биологически был сыном Геннадия Павловича и Лидии Сергеевны Коротковых. Игорь Геннадьевич Коротков биологически был сыном Николая Петровича и Татьяны Григорьевны Сергеевых.
— И что теперь? — спросил Виктор адвоката.
— Теперь вы имеете право на наследство. По закону вы ближайший родственник.
— А Игорь?
— Игорь формально вам не родственник. Но, учитывая, что он вырос как их сын, суд, скорее всего, разделит наследство пополам.
Виктор покачал головой.
— Не нужно.
— Что не нужно?
— Ничего не нужно. Пусть Игорь забирает всё.
Адвокат уставился на него.
— Вы серьёзно?
— Серьёзнее некуда.
Виктор вышел из нотариальной конторы и пошёл по улице, не разбирая дороги. В кармане лежало письмо Маргариты Васильевны. Он не знал, что с ним делать.
Мать. Его настоящая мать. Она всю жизнь не знала, что растит чужого ребёнка. Она ругала его за манеры, смотрела на него как на прислугу, жаловалась администрации. А он всё равно был рядом. Приносил воду, менял бельё, сидел у кровати.
Отец. Его настоящий отец. Который в последнюю ночь звал его по имени.
Виктор остановился, поднял голову к небу.
Может, они знали. В глубине души. Может, чувствовали что-то.
А может, и нет.
Телефон зазвонил. Незнакомый номер.
— Алло?
— Виктор? Это Игорь.
— Слушаю.
— Мне адвокат сказал, что вы отказались от наследства.
— Да.
— Почему?
Виктор подумал.
— Потому что мне не нужны их деньги. Мне нужны были они.
Долгая пауза.
— Я не понимаю вас.
— Я знаю.
— Я мог бы отдать вам половину.
— Не нужно.
— Хотя бы что-то.
— Ничего не нужно, Игорь. Оставьте себе. Это ваше по праву.
— По какому праву? Выходит, я вообще не их сын.
— Выходит, так.
— И что мне теперь с этим делать?
Виктор не ответил.
— Алло? Вы тут?
— Тут.
— Так что мне делать?
— Жить дальше.
Виктор нажал отбой и убрал телефон в карман.
Вечером он пришёл на кладбище. Две свежие могилы рядом, одна мужская, другая женская. Фотографии на памятниках.
Геннадий Павлович смотрел строго, как при жизни. Лидия Сергеевна улыбалась — снимок был с какого-то праздника.
Виктор постоял молча, потом достал из кармана смятую бумажку.
— Вот, — сказал он тихо. — Хотел вам сказать. Я ваш сын. Настоящий. Тот, которого вы родили. Только я узнал слишком поздно.
Он положил бумажку на могилу Лидии Сергеевны, придавил камешком.
— Я не в обиде. Вы не знали. И я не знал. Так вышло.
Постоял ещё немного.
— Стакан воды вам точно был бы, если что. Всегда был.
Развернулся и пошёл к выходу.
На кладбище было тихо, только птицы перекликались в кронах деревьев. Где-то вдалеке гудела машина. Обычный вечер, обычный день.
Виктор вышел за ворота и не оглянулся.