В продолжении:
Вопрос А.Г. Дунаева:
"И все же Вы не ответили на вопрос: когда и почему произошло такое смещение акцентов?
Что касается исихазма и Ареопагитик, Вы наверняка знаете мою позицию: тут "одухотворение плоти" происходит благодаря языческим мистериям в новой редакции (mutatis mutandis), лишь внешне христианским, а не Христу".
Мой ответ:
"Алексей Георгиевич, я не ставлю целью кого-то винить — ни древних отцов, ни современных исследователей. Трагедия "смещения акцентов" — это не чей-то злой умысел, а неизбежная энтропия любого великого смысла при его столкновении с исторической массой.
Вы спрашиваете "когда и почему?". Мой ответ таков: это произошло не в конкретный год, а в тот момент, когда страх перед тайной (будь то тайна пола или тайна мистического опыта) оказался сильнее доверия к Богу. Когда богословие из "пути обожения" превратилось в "технику безопасности".
Что касается Вашего тезиса о "языческих мистериях в новой редакции" в исихазме — здесь мы подходим к самому интересному. Я вижу в этом не "подмену", а верность Логосу. Если христианство действительно победило смерть, оно не должно бояться "всплывающих" истин прошлого. Напротив, оно призвано дать им истинный Дом.
Асклепигения для меня — не "языческий фактор", а символ той самой живой интуиции, которая не дала христианству окончательно превратиться в сухую моральную систему. Она (и подобные ей) хранила понимание того, что Бог — это не только Судья над плотью, но и Свет, пронизывающий её.
В этом нет "дефекта". В этом есть полнота, которую мы часто боимся признать из-за нашей человеческой ограниченности. Именно об этой неутраченной связи я и пытался рассказать в своем цикле".
Эмоциональная реакция А.Г. Дунаева:
"Во всем Вашем пафосе нет христоцентричности — а, стало быть, вымывается вся суть христианства. Больше мне нечего сказать тут. Это не значит, что я во всем не согласен с Вами, — я тут рассуждаю теоретически с точки зрения "чистого христианства", без примеси "язычества".
Мой ответ:
"Любопытно, что мы ищем Христа в разных плоскостях. Для Вас Его "центр" — в стерильности теории и отсутствии "примесей".
Для меня же — в Его способности войти в самую гущу человеческой (и даже языческой) истории, не погнушавшись никакой "примесью" ради спасения целого.
Если мой пафос кажется Вам не христоцентричным, то, возможно, дело в том, что я вижу Христа не только в текстах, но и в том самом "Вместилище Невместимого", которое хранит Жизнь вопреки любой энтропии.
Рад, что в чем-то мы всё же совпали.".
Реплика А.Г. Дунаева:
"Если не нужна "стерильность", то и боговоплощение было необязательным, ибо Бог может всё. Как считал Ориген, к примеру, ВЗ праведники уже были обоженными и им не нужен был Христос. Последний пришел ради обычных людей. По этой же логике любая религия может привести человека к познанию (общению) Бога как творца мира, хотя бы через созерцание творения (это и апостол признавал).
У нас с Вами разное понимание христианства, это так".
Мой вопрос А.Г. Дунаеву:
"Алексей Георгиевич, в развитие нашего диалога и учитывая Ваш колоссальный опыт работы с первоисточниками, мне бы хотелось задать Вам встречный вопрос в контексте моего цикла.
Если мы признаем (как Вы верно заметили), что в христианской антропологии со временем возобладал взгляд на женщину как на "нечистый сосуд" и "причину падения", то как Вы объясняете поразительный парадокс литургического выживания "женского"?
Почему, несмотря на весь аскетический мизогинизм и "биологизацию" греха, Церковь в самом сердце своего таинства — в Евхаристии и в догмате о Богоматери — сохранила образ Женщины как единственного "Вместилища Невместимого"?
Не кажется ли Вам, что здесь мы имеем дело с фундаментальным разрывом между "богословием страха" (административно-аскетическим) и "богословием Тайны" (литургическим)? И если этот разрыв существует, то не была ли та же Асклепигения для неоплатоников попыткой удержать ту самую Тайну, которую христианство сохранило в образе Пречистой, но порой теряло в своих морализаторских трактатах?"
Его заключительный ответ:
"Этот вопрос касается "коллективного бессознательного", я тут не спец и вообще не люблю такие темы.
В целом же можно сказать, что 1) эти два течения дополняют друг друга, 2) в "литургике", понимаемой очень широко, вообще очень много языческого."
Р/S.
В то время как аскеты-моралисты на периферии церковной мысли спорили о «нечистоте» женской природы, в самом центре Церкви — у Престола — совершается нечто прямо противоположное.
- Материя как Причастие, а не Грязь: Евхаристия утверждает, что материя (хлеб, вино, плоть) способна принять в себя Бога. Если плоть была бы «животной мерзостью», как пишет А.Г. Дунаев, то Боговоплощение и Причастие были бы невозможны. Литургия реабилитирует плоть, которую пытались проклясть монахи-радикалы.
- Женское начало как прообраз Церкви: В литургическом смысле каждый христианин (и мужчина тоже) в момент принятия Даров занимает «женскую», принимающую позицию. Мы становимся «чревом», принимающим Логос. Женщина в этом смысле — не «сосуд дьявола», а первообраз человечества, способного на синергию с Богом.
- Литургия против Текста: Тексты аскетов могли быть мизогинными, но молитва Церкви оставалась софийной. Образ Богородицы как «Одушевленного Храма» доминирует над любым частным мнением о женской «второсортности». В Евхаристии «нет мужеского пола, ни женского», но есть Личность, преображаемая Светом.
Этот разрыв между «учебником аскетики» и «реальностью Чаши» и есть мой главный ответ А.Г. Дунаеву и Ко.
Трагедия в том, что многие аскеты (и Дунаев здесь их верный эхолот) воспринимали Литургию как «священный ритуал», а женщину — как «бытовую опасность». У них в голове эти две реальности не пересекаются. Это называется компартментализация сознания: в алтаре они созерцают Тайну Боговоплощения через Деву, а выйдя за порог, пишут трактаты о том, что женщина — корень зла. Они не понимают, что их разум отравлен дуализмом (плоть — плохо, дух — хорошо).
Для них Богородица была «Исключением», «Сверх-Женщиной», которая как бы и не женщина вовсе. А реальная женщина — это «угроза» их покою. Они обожествляют образ, но презирали носительницу этого образа. Это и есть тот «богословский дефект», о котором говорит Дунаев, но он не понимает, что лекарство от него лежит прямо перед ними — в Чаше.
Раннехристианские subintroductae (те самые «жены как сестры») как раз и были попыткой соединить литургическое понимание человека с реальностью. Но Церковь испугалась этой высоты и предпочла безопасную «педагогику страха».
Шизофрения ли это? В некотором смысле — да. Это глубочайшее внутреннее противоречие исторического христианства: литургически оно провозглашает святость материи и женственного начала, а юридически и аскетически — клеймит их.
Это трудно принять, но Церковь хранит истину, которую сама же часто не может вместить.