К статьей:
получил комментарий от А. Г. Дунаева — российский патролог, переводчик, специалист по истории религии, искусствовед и литературовед:
По существу же Вашего постинга я считаю, что Вы не ответили на поставленный вопрос в полной мере, ограничившись лишь самой внешней причиной — упадком нравов. Но посмотрите, однако, на сочинения и жизнь тех же великих каппадокийцев, например. Половой акт считается ими животной мерзостью. Если бы Адам не пал, люди размножались бы, как ангелы, — бесплотно. Макарий-Симеон считал, что Адам и Ева общались в раю, но бесстрастно. "Во гресех роди мя мати моя" стало пониматься абсолютно, у Августина — половой акт стал связываться с передачей первородного греха. Женщина стала считаться нечистым сосудом во время месячных, тут уже и иудаизм стал брать свое. На Руси брачное общение считалось грехом, на это время закрывались иконы.
Вот такие перемены нуждаются в объяснении, сакральные, а не профанные. Основной бранью монахов становится воздержание от искушения, женщина начинает восприниматься как сосуд дьявола. Это тоже следствия падения нравов — или за всем этим стоит нечто большее, некий изначальный богословский дефект? Если да, то когда и почему он возник? Уже у Климента Алекс. появляется сопоставление с практикой животных, когда они спариваются лишь раз в год, и по аналогии он заключает, что и у людей совокупление должно происходить только для зачатия, а потом все время до и после рождения ребенка следует воздерживаться. Иначе говоря, на первое место выходит практическая необходимость в продолжении рода, а любая мистика исключается. Но если христианство победило смерть, то тогда и продолжение рода как противоядие от смерти не столь уже необходимо?
Вот на такие и подобные вопросы хотелось бы увидеть Ваши ответы.
Мой ответ:
Уважаемый Алексей Георгиевич, благодарю за диалог.
Вы задаёте вопросы, которые веками мучили богословов: почему телесность стала «мерзостью», почему женщина — «сосудом дьявола»? Но позвольте спросить в ответ: когда вы читаете святоотеческие тексты о «животной мерзости», вы слышите в них голос Христа — или голос падшего мира, принявшего христианские одежды?
Вы, как текстолог, прекрасно знаете: не всё, написанное отцами, есть Дух Отцов. Многие из этих формулировок — не откровение, а культурная травма, перенесённая в богословие. Платоновский дуализм. Гностическое отвращение к плоти. Иудейская ритуальная нечистота. Всё это — шум помех на частоте Духа. И Церковь, особенно в первые века, боролась с этим шумом — не всегда успешно.
Но вот что важно: Христос не сказал «плоть — мерзость». Он стал плотью. Он прикасался к нечистым — и делал их чистыми. Он говорил женщине у колодца о воде живой. Он воскрес в теле — не отбросив его, а преобразив. Это не «компенсация» через Богоматерь. Это эсхатологический факт: тварь призвана к обожению — вся, включая плоть.
Когда Каппадокийцы или Августин пишут о «бесплотном размножении ангелов», они выражают не догмат, а платоническую ностальгию по идеальному миру — мир, где нет страдания, боли родов, смерти. Это понятно. Но это не Евангелие. Евангелие говорит иное: «Се, творю вся новая» (Откр. 21:5). Не упразднение плоти — её преображение.
И вот здесь — возвращение к нашей теме — открывается глубина вашего же замечания об Асклепигении. Вы пишете, что готовы признать роль «женских факторов» в становлении теургии. Но вы всё ещё видите в этом лишь «фактор». А между тем: теургия Прокла — это не магия. Это вера в то, что божественное пронизывает материю и может быть встречено в ней. Именно эта вера — не гностическое бегство от тела — легла в основу христианского учения об обожении. И именно женщине — Асклепигении — было доверено хранить этот огонь, когда мужчины ушли в абстрактную диалектику.
Вы спрашиваете: «Когда возник богословский дефект?»
Ответ: не в христианстве как таковом, а там, где буква заслонила Дух — где телесность стала предметом страха, а не полем для встречи с Богом. И парадокс в том, что самые глубокие течения христианства — исихазм, ареопагитика — преодолели этот дефект именно благодаря тому, что бессознательно унаследовали женскую мистику: веру в то, что Бог встречает нас не вопреки плоти, а в плоти.
Ваш вопрос о «животной мерзости» — важен. Но он относится к истории падения.Мой цикл — о другом: о том, как сквозь это падение продолжала течь река Духа, и как женщины были её берегами — даже когда их стёрли с карты.
Это не уклонение от вопроса. Это указание на более глубокий горизонт: не этика тела, а мистика обожения. Не «как правильно спариваться», а «как стать причастным Божественной жизни».
С уважением.
P/S. Я писал о Метафизике Света, о женском начале как о проводнике божественной Софии и теургической силе, а Дунаев в ответ вывалил на стол учебник по анатомии и сборник аскетических запретов.
Он спрашивает о «дефекте», намекая на системный сбой в ДНК христианства. Но при этом сам же упоминает subintroductae («жена как сестра») — практику, которая доказывает, что изначально в христианстве была попытка иной мистики пола, не сводимой ни к биологии, ни к страху перед «сосудом дьявола».
Его вопрос о том, что «если смерть побеждена, то зачем род», — это классическая провокация. Он прекрасно знает, что эсхатологический пыл ранней Церкви («времени уже мало») со временем столкнулся с необходимостью строить историю.
Профессор фактически вызвал на дуэль по вопросу: является ли мизогиния и страх перед плотью «багом» системы или её «фичей»?
Он видимо хочет, чтобы я признал: христианство не просто «испортилось» со временем, оно изначально несло в себе зерно отрицания жизни.