Ирина накрывала на стол поздний ужин для задержавшегося на работе мужа, и напевала под нос популярный мотив, расставляя тарелки с таким лёгким стуком, будто отбивала такт своего тихого, усталого ожидания — приглушённый свет люстры мягко ложился на салфетки, на столовое серебро, на два бокала, уже наполненных тёмно-красным вином, дожидавшимся его возвращения.
«Привет, дорогая», — Павел возник на пороге кухни внезапно, сгустившейся из темноты прихожей тенью, и голос его прозвучал как-то особенно, с незнакомой показной бодростью, пока он снимал куртку и пытался стряхнуть с себя весь этот городской день, прилипший к нему, как пыльца.
«Слушай, ты не против смотаться на выходные к моим? Ремонт затеяли, надо бы помочь», — произнёс он уже за столом, глядя не в её глаза, а на свой перегруженный котлетой прибор, и жена, медленно пожав плечами, лишь кивнула, глотая вместе с куском хлеба первую, мгновенную реакцию: внутренний вздох, тяжёлый и влажный, как июньская ночь за окном.
«Почему бы не выбраться в деревню, конечно, поедем», — улыбнулась она через силу, и улыбка вышла какой-то бумажной, ненастоящей. «Мальчишки соскучились по бабушке. А что за ремонт? Мы не помешаем?» — спросила она, а муж, уминая вторую котлету, мотнул головой: «Да сарай нужно поправить, за два дня с отцом сделаем. А вы в лесу побродите, на реку сходите, подышите свежим воздухом».
Ирина скептически хмыкнула — про себя, конечно, не первый год замужем, чтобы не знать всего про этот пресловутый «отдых» в доме свекрови, где темперамент у Светланы Степановны неуёмный, огненный, и где она сама без дела не сидит, и окружающим, как бесплатным и безвольным приложениям к своему сыну, живо работу находит — хорошо, если Ирине выпадет по дому помогать, мести да посуду мыть, а то ведь может и на огород загнать, великодушно разрешив «отдохнуть» на грядках, полоть до изнеможения.
«Не боись, — подмигнул ей Павел весело и как-то слишком громко, — Лариска с детьми тоже приедет. Она матери и поможет, если что. А ты точно отдыхать будешь».
На это Ирина уже нахмурилась всерьёз, потому что сестра Павла, Лариса, отродясь в любви к труду замечена не была — она была существом иного порядка, воздушным и лёгким, — да и девчонки, близняшки у неё, маленькие совсем, на кого она, спрашивается, трёхлеток оставит, если пойдет матери помогать в тот самый сарай?
Только вслух Ирина мысли свои не озвучила, заперла их внутри, заперла и вздохнула, решив про себя, что от неё не убудет, если после душного офиса поработает физически пару дней — это же не месяц, организму, глядишь, только на пользу. Так что, успокоив себя этим странным, почти мазохистским утешением, вечером в пятницу женщина собиралась в поездку с хорошим, вымученным настроением, ведь никаких причин для тревоги, в сущности, и не было.
Да и свекры в их с Павлом жизнь особо не лезли — советов непрошеных не давали, при редких встречах общались тепло, подарками на праздники не обижали, а что не помогают ни с внуками, ни материально… так они с мужем и сами справлялись, зарплата у обоих была хорошая, Ира с Машкой прекрасно ладили, так что точек особого соприкосновения, как и поводов для острых конфликтов, вроде бы и не существовало.
В субботу все поднялись с рассветом, розовым и сырым, и тронулись в путь, и перед дальней дорогой Павел плотно позавтракал, а Ирина с сыновьями-погодками есть не стала — совсем не хотелось такую рань, решили, что нагуляют аппетит в деревне, на свежем воздухе.
Мать, конечно, сделала мальчишкам по паре бутербродов, но те, укачанные дорогой, проспали всю долгую дорогу и к еде не притронулись, лишь, высыпавшись наконец на знакомое, заросшее травой подворье, растерянно топтались у крыльца, сонные и беспомощные, а Ирина, оставив мужа разгружать багажник, с сыновьями отправилась на поиски хозяев.
Светлану Степановну с Ларисой отыскали на заднем дворе, где пахло сеном и теплом, и обе женщины с умилением, затаив дыхание, наблюдали, как маленькие девочки, эти два хрупких ангелочка в одинаковых платьицах, осторожно протягивают пучки сочной травы пушистому, белому кролику.
«Бабушка, приехали!» — закричали, сломя голову вбегая во двор, мальчишки, и Светлана Степановна резко, почти яростно уставилась на них. «Тише вы! — шикнула она с холодным, режущим укором. — Маленькие играют, не видите? Не хватало ещё напугать…»
Ирина удивлённо выгнула бровь — так странно, так непривычно резко было услышать подобное в адрес её сыновей, её мальчишек, её незлобивых, ошалевших от дороги сорванцов; Лёшка, старший, всего лишь на год опережал этих сестричек, а Борька и вовсе их ровесник, такой же маленький, такой же нуждающийся в ласке и защите… но возмущаться женщина не стала, закусила губу, проглотила ком, вставший в горле: как говорится, своим уставом в чужой монастырь не ходят, и она с детства усвоила это правило, ставшее панцирем.
«Здравствуйте», — поздоровалась она всё же вежливо и, сделав над собой усилие, улыбнулась, обращаясь к девочкам, этим неземным созданиям в кружевах. «Девчонки просто красавицы, а выросли-то как!»
Мать девочек, Лариса, лишь кивнула невестке сдержанно, ленивым движением руки поправляя локон, а Светлана Степановна от её слов просто расцвела, будто политая живой водой, и одарила внучек таким нежным, таким тонущим в обожании взглядом, что Ирина даже почувствовала слабый, но отчётливый укол ревности — да, именно ревности, глупой и щемящей, потому что никогда, ни единого раза не смотрела свекровь на её мальчиков с таким бездонным умилением.
Женщина тем временем обняла девочек, притянула к себе, и голос её зазвенел, как хрустальный колокольчик. «Осенью, представляешь, уже в садик пойдут!» Ирина пожала плечами, пытаясь вложить в жест безразличие, которое не чувствовала.
«Да, время летит. Боря тоже в этом году в сад». Светлана Степановна скользнула быстрым, каким-то равнодушно-оценочным взглядом по внуку, будто проверяя, соответствует ли он некоему стандарту, и перевела глаза на невестку. «По очереди, да», — бросила она рассеянно и, тут же спохватившись, добавила уже деловым тоном: «Ир, хорошо, что ты приехала. Помидоры поможешь мне подвязать. Ну, иди переодевайся».
Молодая женщина открыла было рот, чтобы сказать, что она голодна, что дети голодны, что дорога была долгой, но её опередил старший сын, его голосок, тонкий и настойчивый, прорезал тяжёлый воздух кухни: «Мам, мы кушать хотим», — закончил он, теребя мать за руку, вцепившись в неё, как в якорь. Светлана Степановна нахмурилась, и её брови, тёмные и чёткие, сошлись в строгую черту.
«Прекрати!» — прикрикнула она строго, и мальчик вздрогнул, прижался к Ирине. «В обед сейчас пойду щей наварю и картошку пожарю. А Лариса пока за ляльками присмотрит. Девочек нельзя без присмотра оставлять!» Ирина хмуро, не глядя на свекровь, кивнула, и в душе у неё стало закипать что-то тёмное и горькое — обида, да, именно она, густая и ядовитая: девочек оставлять нельзя, это драгоценный фарфор, а её пацанам, этим вечным двигателям и прыгателям, присмотр не нужен, пока она, их мать, будет помидоры подвязывать в этой адской парнике.
Но она, в очередной раз ничего не сказав, сжав челюсти до боли, взяла братьев за руки и повела в дом, в прохладную, пропахшую стариной и яблоками комнату, вручила им по захваченному в дорогу, уже заветренному бутерброду и пошла переодеваться в старые джинсы и футболку, бормоча себе под нос, что она взрослая, до обеда с голоду не умрёт, и дети тоже выживут — надо же, какое счастье.
Два долгих, липких от пота часа Ирина провозилась в теплице, с этими бесконечными, хлипкими кустами помидоров, с жгучей тетивой, резавшей пальцы, с густым, спёртым воздухом, которым было невозможно дышать, и когда она наконец выползла из душного парника, сгорбленная, с ноющей спиной и ватными ногами, едва успела сделать глоток прохладного ветерка, как услышала надрывный, пронзительный детский крик — плач маленького Борьки, его она не спутает ни с чем, никогда, поэтому, забыв про усталость, со всех ног рванула к дому, сердце колотясь где-то в горле: не дай Бог ребёнок упал, не дай Бог обжёгся, не дай Бог…
На всех порах, сбивая кусты смородины, женщина влетела на кухню, и остолбенела, застыв на пороге в немой, нелепой позе. Девочки Ларисы, чистенькие и довольные, как ни в чём не бывало сидели за столом, степенно уплетая кружевные, тонкие блинчики, щедро смазанные вареньем, а её мальчишки жались друг к другу в самом углу, возле печки, как самые настоящие нашкодившие и затравленные зверьки, причём Лёшка, бледный, с огромными глазами, пытался закрыть собой ревущего младшего брата, прижав его к стене.
«Кто разрешал вам брать что-то со стола?!» — орала свекровь, размахивая влажным полотенцем, как бичом, её лицо было искажено гневной гримасой. «Это я родным внучкам приготовила!»
Ирина, не помня себя, подхватила на руки кинувшегося к ней сына, и тут же, одним взглядом, всё поняла, всё сложилось в ужасную, унизительную картину: у Борьки в липкой, грязной ручонке был зажат жалкий, измятый кусок злополучного блина, а вся его маечка, лицо и руки были перемазаны липким, малиновым вареньем, которое капало на пол алыми, обидными каплями.
Прости, мам, — бросился к ней старший сын, цепляясь за её джинсы, и в его голосе звенела такая паника, такая детская, невыносимая вина, что Ирину заломило внутри. — Я не знал, что нельзя… Бабушка позвала девочек кушать, я подумал, что и нам положат.
Ирина едва сдержала слёзы — не от жалости сейчас, нет, а от удушающей, рвущей грудь обиды, обнимая сыновей, прижимая к себе их маленькие, дрожащие от рыданий и страха тела. «Значит, приготовили для родных внуков, — всхлипнула она, и голос её сорвался на крик, который она уже не могла сдержать, — а мои дети для вас кто?»
Светлана Степановна смерила невестку долгим, ледяным взглядом, в котором не было ни капли смущения, лишь усталое, превосходящее раздражение. «Пойми, Ира, родные внуки — только от дочери, — надменно, отчеканивая каждое слово, произнесла она, — сын — отрезанный ломоть. С его детьми всё очень неоднозначно. Вон, твои, в нашу породу ни один не уродился, светленькие все… может, они и не внуки нам вовсе».
От услышанного Ира оторопела, будто получила тяжёлый, тупой удар в солнечное сплетение, воздух вышибло из лёгких, и мир поплыл перед глазами в ядовитом тумане, но тут же очнулась, услышав за спиной громкий, раскатистый хохот Петра Петровича, который вместе с Павлом, запыхавшимися и довольными, ввалился в сени.
«Что, Ирка, неважно чей бычок, а телятки-то наши!» — это свёкр с мужем закончили работу на сарае и тоже спешили к столу, не чуя грозы. Павел видел, конечно, эту безобразную сцену — жену, трясущуюся от ярости, мать с полотенцем, перемазанного вареньем сына, — но, видимо, счёл за лучшее поддержать усталую шутку отца, лишь неуклюже потупив взгляд.
И этого было достаточно. Молодая женщина закипела таким белым, беззвучным гневом, что пальцы сами сжались в кулаки. «На что это намекает, старый дурень? — выдохнула она, и каждое слово било, как хлыст. — А я другую пословицу знаю… «Гулящая свекровь — и невестку в блуде подозревает»».
У Петра Петровича мгновенно вытянулось лицо, стало землистым и глупым, а Светлана Степановна, словно получив невидимый удар, чуть не села мимо лавки, схватившись за грудь.
«По себе судите, дорогая? — подлетела к ней Ирина вплотную, и её шёпот был страшнее крика. — Лёшка у вас недоношенный, на тридцать третьей неделе родился, с весом в сорок два килограмма? В консультации, где я рассказала об этом «чуде», даже уборщица ржала, как конь. Теперь понятно, почему Ларочка в юбках по молодухе гуляла?»
Высказав всё, выплеснув наружу этот яд, копившийся годами в намёках и холодных взглядах, Ирина замолчала. И вдруг воцарилась зловещая, давящая тишина, в которой было слышно, как муха бьётся о стекло. Все замерли, поражённые страшной, вывороченной наизнанку правдой, а Светлана Степановна беззвучно открывала и закрывала рот, держась за сердце, как за последнюю соломинку.
«Ну, чего замер? — подтолкнула Ирина окаменевшего мужа, срывая с вешалки куртки. — Поехали домой. Твоим детям здесь не рады. Еду изо рта вырывают». Павел попытался остановить разъярённую супругу, схватив её за локоть, его лицо было перекошено растерянностью и злостью. «Ира, успокойся! Родители просто неудачно пошутили!»
Но его слова лишь подлили масла в бушующий огонь. «Не нужно меня успокаивать! — рявкнула она, вырывая руку. — Моим детям здесь не место. Хорошо, что права с собой. А ты оставайся, выясняя, от какого бычка ты… телёнок».
Женщина выскочила во двор, подталкивая сыновей в спины, почти бегом потащила их к машине, сердце колотилось так, что вот-вот выпрыгнет, и она всячески надеялась, отчаянно, по-глупому надеялась, что муж последует за ней, бросит этот дом, эту гнилую атмосферу, станет на её сторону, но Павел так и не вышел из дома, даже когда она, с трудом заведя машину, уже выехала за ворота, оставив за спиной пыльную дорогу и давящее чувство полного, окончательного одиночества.
Всю долгую, тряскую дорогу до города Ирина старалась не расплакаться, стискивала зубы, чтобы не выть от бессилия, но обида, разочарование и злость — всё это смешалось в тугой, болезненный ком, мешающий дышать и обдумать хоть что-то в этой внезапно обвалившейся на неё сложившейся ситуации. А потом, уже въезжая в спальные районы, увидев знакомые многоэтажки, женщина резко тряхнула головой, будто сбрасывая с себя оцепенение: нет, она никому не позволит издеваться над своими детьми, никогда. А муж? А что муж… он свой выбор сделал.
Поздно вечером она, остановившись у подъезда, забрала у ждущего курьера три огромных, пахнущих сыром и колбасой коробки с пиццей — на ужин, на завтрак, просто потому что могла себе это позволить, просто чтобы заесть тоску. И после этого плотного, почти обжорственного обеда, когда дети, уставшие, но спокойные, смотрели мультики, жизнь перестала казаться совсем уж мрачной и безысходной. И, уложив наконец детей, утомлённых переживаниями и дорогой, Ирина, не раздеваясь, рухнула на диван и сама провалилась в тяжёлый, беспробудный сон.
Но через час её разбудил резкий, настойчивый звонок мужа, врезавшийся в тишину квартиры, как нож в мягкое тело. «Ира, ты вела себя грубо, — начал Павел без предисловий, назидательным, усталым тоном школьного учителя, — у тебя нет никакого права так разговаривать с мамой и обвинять её чёрт знает в чём. Зачем ты устроила скандал? Родители до сих пор ругаются».
Ирина расхохоталась, горько и истерично, даже трубка задрожала в её руке. «Надо же, так уметь перекладывать вину с больной головы на здоровую! Браво, муженёк, здорово! Значит, маменька твоя меня чёрт знает в чём первой не обвинила? — сквозь смех, который был очень близок к рыданиям, поинтересовалась она. — Или это не твоим детям блинов с вареньем пожалели?»
В трубке повисла тяжёлая, густая тишина, в которой слышалось только его прерывистое дыхание. «Не нагнетай, — мягко, почти ласково попросил Павел, и эта его внезапная снисходительность обожгла сильнее крика. — В нашей семье принято пошутить. Не дело из мухи делать слона». Ирина почувствовала новый прилив злости, такой яростный, что пальцы сами впились в диван.
«Да ладно? Тогда объясни мне разницу между «шуткой» твоей мамочки и моими словами, а?» Супруг на том конце тяжко, будто поднимая груз, вздохнул. «Всё равно ты извинишься. А завтра приезжай обязательно — мать зашивается, Ларка ничего не умеет, да и дети у неё…»
Ирина аж задохнулась от такой наглости, от этого циничного, беспардонного возвращения к бытовухе, как будто ничего и не произошло. «Да ладно, — выдохнула она гневным шёпотом, — у Ларисы дети, а у нас с тобой кто? Козлятки?» Она сжала кулаки в бешенстве, готовая разбить телефон о стену. «Извинений от меня не жди. Да и ехать к вам я не собираюсь. Завтра же подаю на развод».
«Ага, когда вернёмся, обсудим, — прозвучало из трубки, и в его голосе зашипела та же злоба, что клокотала в ней. — Сам хотел тебе предложить!» — яростно, уже не сдерживаясь, рявкнул муж и бросил трубку, оставив в ушах короткие гудки. Ирина же, неожиданно для себя, удовлетворённо выдохнула, будто сбросила с плеч гирю, которую тащила все эти годы.
На следующий день она помчалась на работу с такой энергией, какой не чувствовала давно, и, не мудрствуя лукаво, попросила отпуск за свой счёт, а потом, не задумываясь, купила горящий тур на модный курорт — хорошо, что деньги на карте были, хорошо, что детей на отдых так быстро собрать можно: пара чемоданов, паспорта, и можно лететь, улетать прочь от всего этого.
Целую неделю Ирина с мальчиками нежилась под горячим южным солнцем у самого настоящего, бездонного синего моря, и солёная вода смывала с неё не только пот, но и липкий налёт прошлого. А вернувшись домой, уже совершенно спокойная и твёрдая, она действительно подала на развод — времени подумать, взвесить, было предостаточно, так что решение это спонтанным не было, оно зрело, кристаллизовалось в каждой унизительной шутке, в каждом холодном взгляде.
На добрачную квартиру Ирины муж права не имел, взятую когда-то в кредит машину оплачивать не захотел, махнув рукой, а на детей он и вовсе не претендовал, будто окончательно открещиваясь от них, этих «не своих» внуков. Прошёл год, тяжёлый, но освобождающий, и однажды Ирина, зайдя в кафе, встретила старинную подругу семьи, ту, что знала всех и вся. Ох, и занимательную историю та ей поведала за чашкой кофе, округлив от возбуждения глаза.
Оказывается, их разрыв с Павлом имел далеко идущие последствия: на семейной сцене грянул такой скандал, что Пётр Петрович, подзуживаемый услышанным когда-то намёком, тайком сделал тест на отцовство. Результат его ожидаемо не обрадовал — Павел оказался ему неродным. И старый, обозлённый на весь мир мужчина, Пётр Петрович, на старости лет подал на развод, а потом выставил благоверную из дома, крича на всю деревню, что не для гулящей бабы его родители дом строили.
Светлана Степановна теперь жила в зябкой, съёмной комнатёнке в райцентре и зло корила на чём свет стоит бывшую невестку — вот, мол, цаца, шуток не понимает.
Павел арендовал однокомнатную клетку, отдавал треть зарплаты на содержание матери, ещё столько же в качестве алиментов бывшей жене, вспоминая её недобрым словом в компании таких же несостоявшихся мужчин.
А Ирина жила себе припеваючи — работала, растила сыновей, купила наконец ту машину, о которой мечтала, и теперь искренне, до дрожи ненавидела все шутки о няньках и детях, и была абсолютно, несомненно уверена в том, что хорошо тот, кто смеётся последним, особенно когда смех этот — тихий, спокойный и победный, звучащий в её собственной, чистой и светлой квартире, где пахло только её духами, её пирогом и счастьем, которое она, наконец, построила сама.