Тишина в доме была густой и липкой, будто после ссоры. Но ссоры не было. Была забывчивость. Сегодня был его день рождения, а я, поглощенная хлопотами вокруг его матери, только что вернувшейся из больницы, не испекла торт.
«Сегодня твой день рождения, а ты ради моей мамы не смогла постараться», — прошипел он сквозь зубы, не глядя на меня, отворачиваясь к окну, за которым хмурился осенний вечер.
Слова повисли в воздухе, острые и обидные. В горле встал ком. Я хотела крикнуть, что его мама – наша мама, что она боялась быть обузой, что я меняла ей компрессы, готовила диетические бульоны, уговаривала принять таблетки. Хотела сказать, что старалась – просто не для него. Но язык будто онемел. Вместо оправданий я молча натянула старое пальто и вышла на улицу, захватив кошелек.
Воздух был пронизан холодом и запахом прелых листьев. Я шла, не видя дороги, к маленькому кондитерскому магазинчику на углу. Купила самый красивый, слишком сладкий, магазинный торт со взбитыми розочками и одинокую свечу. По дороге назад зашла в цветочную палатку – взяла не праздничные розы, а скромный, но яркий букет желтых хризантем, его маминых любимых цветов.
Когда я вернулась, в прихожей пахло ладаном и малиновым вареньем – мама всегда ставила в этот день свечку за здравие сына. В гостиной было тихо. Он сидел на полу у дивана, на котором дремала его мать, укрытая тем самым пледом, что я связала ему на прошлый день рождения. На журнальном столике стоял старый фотоальбом, раскрытый на странице, где улыбающийся мальчик в бумажной короне тыкал лицом в огромный торт.
Он поднял на меня глаза. В них не было уже ни злости, ни обиды. Была усталость, растерянность и что-то еще, от чего мое сердце сжалось.
Я молча поставила торт на стол, воткнула в него свечу. Потом подошла к дивану, поправила одеяло, положила хризантемы в вазу на тумбочке. Мама приоткрыла глаза, потянулась и слабо улыбнулась мне, шепча: «Спасибо, дочка».
В этот момент он встал, подошел и обнял меня сзади, прижавшись щекой к моему виску. Его дыхание было теплым и неровным.
«Прости, — прошептал он уже без шипения, голос сорвался. — Я увидел, как ты разминала ей спину, как бормотала что-то ласковое, когда она капризничала из-за лекарств… А я… Я просто хотел наш торт. Как в детстве».
Я повернулась в его объятиях и посмотрела на спящую маму, на альбом, на наш жалкий магазинный торт с одинокой свечой. И поняла. Его обида не была об обделенном внимании. Она была о страхе. Страхе потерять опору, тот самый мир, где его день был главным праздником, где мама была сильной, а жена — волшебницей, творящей сладкие чудеса. А сегодня мир пошатнулся, и он, как мальчишка, потянулся за знакомым символом этого потерянного рая – за тортом.
«Иди сюда, — тихо сказала я, беря его за руку. — У нас есть свечка».
Мы сели на пол у стола. Он чиркнул зажигалкой. Оранжевый огонек заплясал, отражаясь в его влажных глазах и в стекле фотографии, где сиял тот самый мальчик.
«Загорайся, свечка, — прошептал он, глядя не на торт, а на меня. — Загорайся ради… ради нас».
И пока горела эта одна-единственная свеча, в комнате пахло не только воском и кремом, но и ладаном, и малиной, и лекарственными травами. И это был уже не просто его день рождения. Это был наш день – день, когда мы, два испуганных взрослых ребенка, пытались зажечь свет посреди общей, такой хрупкой и такой важной, жизни. А самый красивый торт, как оказалось, пекут не из муки и сахара, а из молчаливого понимания и одной вовремя зажженной свечи посреди осенних сумерек.