Он щёлкнул кнопкой — и стекло со свистом поползло вниз, впуская внутрь салона ночь. Прохладную, тяжёлую, насквозь пропитанную запахом мокрого асфальта и этой особой, щемящей свежестью, которая бывает только после дождя. Воздух ударил в лицо, влажный и резкий. На приборной панели электронные цифры холодно светились: 01:30. Половина второго.
«Засиделся», — промелькнула мысль, тупая и знакомая. Он потянул за воротник рубашки, и от ткани пахнуло сладковатой, тяжёлой волной. Духи Евы. Настойчивые, густые, с привкусом дорогого алкоголя и чего-то чужого. Совсем не то, что носила Марина — лёгкий, едва уловимый шлейф, похожий на воспоминание о поле цветов.
Андрей дёрнулся к панели, вкрутил кондиционер на максимум. Ледяной поток ударил в грудь. Может, выдует. Выдует этот запах, выдует липкое чувство, выдует сам вечер — деловой ужин, что так плавно, так предсказуемо перетек в тёмную комнату и чужие объятия. Он провёл пальцами по шее — там был след от помады. Яркой, кричаще-алой. Он схватил салфетку и принялся тереть кожу, почти до боли, морщась от одной мысли: такая мелочь. Такая дурацкая мелочь может всё разрушить.
Дорога была пустой. Совсем мёртвой. Ни огонька впереди, ни фар позади. Только он, его машина и эти одинокие фонари, выхватывающие из тьмы куски асфальта, блестящего, как чёрное зеркало. На листьях придорожных кустов дрожали капли — в свете фар они вспыхивали на миг крошечными, холодными бриллиантами и гасли.
Ночь после дождя всегда казалась ему прекрасной. Она смывала всё. Дарила иллюзию чистоты, начала. Странная мысль для человека, только что вставшего с чужой постели и едущего к жене. Через десять минут он будет дома. В тихом, спящем особняке, купленном три года назад, когда деньги лились рекой. Дом-мечта. В него вложено столько — средств, сил, планов.
Но только сейчас, в этой ледяной тишине, до него дошло с мучительной ясностью: в него вложено всё, кроме души. Марина наверняка спит. Она никогда не ждала. Даже в начале. «А зачем ждать? — говорила она с той своей лёгкой, всепонимающей улыбкой. — Ты ведь всё равно вернёшься. Я в этом уверена».
Эта уверенность, это слепое, абсолютное доверие, которое он годами воспринимал как данность, теперь сжалось внутри тугой, ноющей болью где-то под рёбрами. А Тимур… Тимур, наверное, уткнулся носом в плюшевого медведя. Нелепого, бурого, с пуговицами вместо глаз. Медведя, которого Андрей «привёз» из «командировки» в Питер.
Из командировки. Он фыркнул в темноте, и звук вышел горьким, как желчь. За последний год этих «командировок» набралось на целый тур по стране. От столичных люксов до уютных домиков в глуши. В его телефоне даже была особая папка — «Для отчёта». Фото интерьеров, видов из окон, фасадов отелей. Железное алиби для Марины. Снимки безлюдные, безжизненные. Без истории. Без правды. Как и всё, что он говорил в последнее время.
Марина перестала спрашивать подробности месяцев шесть назад. Просто кивала, когда он говорил об отъезде. Интересовалась, взять ли тёплую куртку. И лишь иногда — лишь иногда — в её взгляде мелькало что-то. Быстрая тень, молниеносная и пронзительная. От неё внутри всё холодело.
Но она не лезла в телефон, не проверяла карты, не устраивала сцен. Это было… удобно. Чёртовски удобно. Настолько, что стало нормой. Ещё одним кирпичиком в стене их благополучной жизни. Стене, которая росла невидимо, но неуклонно, отделяя его от них.
И в редкие, вымученные моменты ясности, глядя ночью на спящее лицо жены — такое родное и такое далёкое, — его охватывал дикий, животный ужас. Чувство, что он уже всё потерял. Просто ещё не осознал этого. В такие секунды он клялся себе всё оборвать. Но утром приходило сообщение от Евы, и колесо лжи катилось снова, затягивая, ускоряя ход.
Вот и последний поворот. Самое тёмное место. Фонари горят только у ворот их посёлка, а здесь, вдоль старой лесополосы, — кромешная тьма. Он нажал на газ, торопясь проскочить этот отрезок.
И тут что-то метнулось на дорогу. Прямо перед капотом!
Тормоза взвыли, резина заскулила по мокрому. Машину рвануло вбок. Сердце провалилось в пустоту. В свете фар замерла фигурка. Мальчишка. Лет восьми. Лицо и руки в чём-то тёмном, одежда порвана. Он дико махал руками, бросаясь к машине.
— Дядя! Помогите! — голос был сорванным, полным чистого ужаса.
Андрей, на автомате, уже открывал дверь. Мальчик подбежал вплотную, его глаза расширены паникой.
— Там, в лесу… моя мама…
Андрей выскочил на асфальт. Ноги стали ватными. Он вгляделся в грязное, перепачканное лицо ребёнка, и время остановилось. Резко, с хрустом. Свет фар бил прямо в него.
Это был Тимур.
Его Тимур. Который должен был спать в своей кровати. В трёхстах метрах отсюда.
— Ты… что… — голос Андрея осел, стал чужим, хриплым.
Мальчик замер, узнав отца. На миг в его глазах отразился шок, а потом он бросился вперёд, вцепившись окровавленными пальцами в отцовский пиджак.
— Папа! — всхлип он, и его тело затряслось от рыданий. — Папа, мама там… в лесу… Она не двигается… Там машина… Я не смог её разбудить!
Кровь отхлынула от головы Андрея разом. В ушах зазвенело. Мысли, как стая перепуганных ворон, взметнулись в хаосе. Марина. Лес. Машина. Ночь. Почему?
— Где она?! — его собственный голос прозвучал резко, почти как крик. — Веди меня. Быстро! Показывай, где!
Он схватил сына за плечи — костлявые, хрупкие, вздрагивающие в его ладонях мелкой дрожью.
— Там, — Тимур вырвал руку и ткнул пальцем в кромешную темень, где угадывался лишь разрыв в стене кустов — едва заметная, чёрная щель, ведущая в лес.
— Я… я еле выбрался. Там ветки, и яма…
Мысли Андрея пронзила одна, яростная и чёткая: действовать. Он метнулся обратно к машине, выхватил из гнезда телефон. Палец дрогнул, включая фонарик. Резкий луч врезался во тьму, высветив слезящиеся глаза сына.
— Веди. Не отставай ни на шаг! — голос сорвался на крик. Не дожидаясь, он рванул вперёд, в ту самую чёрную щель, чувствуя, как Тимур цепляется за его куртку.
Тропинка была не тропинкой, а звериной стёжкой. Она извивалась, обманывала, цепляла корнями за ноги, то ныряя в сырой, пахнущий гнилью овражек, то выныривая на кочковатый пригорок. Ветки хлестали по лицу, цеплялись за одежду. Андрей бежал, задыхаясь, не чувствуя усталости, только ледяной ком страха в груди. Они отмерили так около трёхсот метров, когда впереди, меж стволов, блеснуло что-то неестественное, металлическое.
Луч фонарика, дрожа, нащупал форму. Серебристый кузов. Их «Хонда». Она сидела в кювете, неестественно накренившись, будто поджав лапы, и вся передняя часть её была смята в гармошку об огромный, тёмный ствол сосны. Лобовое стекло превратилось в паутину мёртвых звёзд, в центре — тёмная вмятина.
— Мама там! — закричал Тимур, и его голос был тонким, пронзительным лезвием.
Андрей подбежал, споткнулся о колею. Через разбитое боковое стекло он увидел её.
Марина. Откинувшаяся на подголовник, будто в неудобном сне. Лицо, такое знакомое, такое любимое — теперь бледное, как восковая маска, по которому из-под пряди тёмных волос стекала алая дорожка. Кровь. Её было много. На лбу, на щеке, на светлой блузке.
Дверь вмятой скрипела, не поддаваясь. Он упёрся плечом, рванул на себя с хриплым рыком. Металл застонал. Марина не шевельнулась.
— Марина! — он втиснулся в салон, осторожно, как вор, коснулся её щеки. Кожа была холодной. — Детка, ты слышишь меня? Слышишь? Открой глаза!
Тишина. Только его собственное хриплое дыхание да тихий плач Тимура снаружи. Пальцы нашли шею, под челюстью. Там, под кожей, стучало. Слабый, но упрямый, живой ритм. Она была без сознания. Глубже, чем сон.
— Папа, а мама очнётся? — Тимур стоял рядом, его маленькая фигурка залита светом фар и мрак казался ещё гуще за его спиной. Он дрожал, и дрожь эта шла изнутри, сотрясая всё его существо.
— Да, — выдохнул Андрей, и это слово прозвучало как заклинание, как молитва. — Всё будет хорошо.
Он уже набирал номер, пальцы работали сами. Голос в трубке был спокойным, деловитым. «Скорая. Слушаю вас». Андрей выдавил из себя координаты, описание, голос срывался. «15 минут», — сказала женщина. 15 минут. Целая вечность.
— Папа, я боюсь, — прошептал Тимур, прижавшись к его боку. Андрей машинально, почти не глядя, обнял сына, почувствовав под пальцами острые лопатки. Его разум, отбросив шок, лихорадочно цеплялся за вопрос, гвоздем вбитый в сознание.
— Тимур, — он опустился на корточки, чтобы быть на одном уровне с сыном. — Что случилось? Почему вы здесь?
Мальчик всхлипнул, вытирая лицо грязным рукавом.
— Мама… мама сказала, мы едем к бабушке с дедушкой. Что надо уехать. На несколько дней. Она… она плакала, когда вещи собирала. Потом мы сели, но она не поехала на большую дорогу, а свернула сюда, сказала — короче. Дождь был, скользко… — голос его дрожал. — Она всё плакала и не смотрела хорошо на дорогу. Потом машину… машину понесло вбок… и был страшный удар. Я стукнулся, а мама… мама не просыпается. Я её звал, тряс, а она…
Уехать на несколько дней. Среди ночи. Плача.
В голове Андрея всё сложилось. Стержень встал на место с леденящим щелчком. Он знал. Знал, даже не спрашивая. Она узнала. Каким-то образом прозрела сквозь его ложь, его «командировки», его запах чужих духов. И решила бежать. Увезти сына. Без разговоров, без сцен. Просто исчезнуть из его жизни.
Луч его фонарика, блуждая в отчаянии, скользнул по пассажирскому сиденью. Там лежал знакомый кожаный ежедневник Марины. Его прошлогодний подарок. Он был раскрыт. На развороте, прижатая уголком, — фотография. Они втроем на пляже. Загар, смех, бескрайнее синее море за спиной. Казалось, это снято в другой вселенной, другими людьми.
Внезапно, разрезая ночную тишину, совсем рядом завыла сирена. Звук, резкий и спасительный, вырвал его из оцепенения. Минуту спустя по тропинке, спотыкаясь, шли люди в светящихся жилетах, неся на плечах жёсткие носилки.
Дальше — всё плыло, как в густом, тяжёлом тумане. Четкие, выверенные движения медиков. Они обкладывали Марину воротником, накладывали шины, переговаривались короткими, непонятными фразами. Кто-то осмотрел Тимура, промыл ссадины, сказал что-то ободряющее. Андрей стоял в стороне, чувствуя себя ненужным столбом, и только сжимал в кулаке ключи от машины.
— Я поеду за вами, — сказал он врачу, когда Марину на носилках понесли к ambulance. — На своей.
Тимур, как приклеенный, не отходил от матери.
— Тимур, послушай, — голос Андрея был тихим, но твёрдым. Он присел перед сыном, заглядывая в огромные, полные страха глаза. — Маме нужно в больницу. Там врачи помогут. Мы поедем прямо за ними. Хорошо?
— Хорошо, — кивнул мальчик. Потом, чуть слышно: — А если… если мама не проснётся?
— Проснётся, — сквозь стиснутые зубы сказал Андрей. Чувство вины душило его, как удавка. — Обещаю тебе. Всё будет хорошо.
Он взял сына за ледяную руку и повёл назад, к дороге. Тимур шёл, пошатываясь, его мелкая дрожь передавалась через ладонь. Андрей снял свой пиджак, всё ещё пахнущий ночным ветром и — предательски — сладковатыми нотами духов, и накинул на узкие плечи мальчика. Тот утонул в ткани, как в палатке.
В машине, на пути в больницу, стояла гробовая тишина. Андрей сжимал руль до побеления костяшек, взгляды украдкой скользя на сына. Тот сидел, съёжившись, уставившись в темноту за окном. В голове Андрея, будто осколки битого стекла, складывалась чудовищная картина. Марина всё знала. Наверняка. Нашла смску. Услышала разговор. Просто поняла.
И вместо скандала, вместо ультиматумов — выбрала бегство. Ночью, под дождём. С их ребёнком. И теперь она там, за его спиной, в машине скорой помощи, между жизнью и смертью, и он не знал, в каком состоянии она очнётся. Если очнётся.
— Пап, — тихий голос Тимура прорезал гул мотора. — А почему мама плакала?
Андрей вздрогнул, машина дёрнулась. Он поперхнулся воздухом. Что сказать? Как объяснить восьмилетнему мальчику, что его отец — подлец? Что разбил сердце самой лучшей женщины на свете?
— Это… из-за работы, — выдавил он наконец, и ложь прозвучала громко, пошло, фальшиво даже в его собственных ушах.
— Мы поговорим об этом позже, сынок, — быстро добавил он, чувствуя, как горит лицо. — Сейчас главное — мама.
— Она говорила, — Тимур не сдавался, его взгляд был прикован к собственным коленкам, — что ей больно. Не тут, — он ткнул пальцем в висок. — А тут. — И прижал маленькую ладошку к груди, прямо к сердцу.
Каждое слово было ударом ножа. Андрей стиснул зубы так, что заныли скулы. К горлу подкатывал горячий, солёный ком. Он сглотнул его, давясь.
В приёмном отделении их встретил яркий, безжалостный свет и запах — едкий коктейль из хлорки, лекарств и страха. Медсестра с усталым лицом сообщила, что Марину забрали на обследование. «Сотрясение. Подозрение на внутренние кровотечения. Нужны снимки». На все вопросы — один ответ: «Врач выйдет, когда будет что сказать».
Андрей опустился на жёсткий пластиковый стул в коридоре. Тимур пристроился рядом, прижавшись всем телом, и положил голову ему на плечо. Мальчик казался таким маленьким, таким сломленным. Его светлые, как у матери, волосы падали на лоб, прикрывая ссадину. Длинные ресницы отбрасывали тени на бледные, почти прозрачные щёки.
Время тянулось, липкое и безжалостное. В стерильном свете коридора Тимур, наконец, задремал. Измученный, обессиленный стрессом, он обмяк всем телом, его дыхание выровнялось, став тихим и глубоким. Он полностью доверился, отдался этой хрупкой опоре — отцу, который уже давно не был для него настоящей защитой.
Андрей осторожно, боясь шевельнуться, обнял сына за плечи, почувствовал под ладонью тёплую, живую тяжесть. И тут его накрыло. Горячий, спазмирующий ком подкатил к горлу, сдавил так, что перехватило дыхание. Если бы не чудо. Если бы мальчик не сумел выбраться из покорёженной машины, не побежал по этой тёмной дороге на ощупь…
Он мог потерять их обоих. В одну ночь. Из-за своей слепоты, из-за своего гнилого эгоизма, из-за той самой «минутной слабости», которая незаметно растянулась в подлую, двуличную жизнь.
Время вокруг словно загустело, замедлив свой бег до немыслимой, мучительной тягучести. Андрей уставился в белую стену напротив невидящим взглядом. Он не замечал суетливых медсестёр, шуршащих халатами, не слышал приглушённых разговоров других несчастных в конце коридора, не видел санитара, дважды проехавшего мимо со скрипящей каталочкой.
Перед его внутренним взором, как на закольцованной плёнке, снова и снова прокручивался один и тот же ужас: вспышка фар, силуэт сына на дороге, блеск смятого металла в лесу, восковой профиль Марины в разбитом стекле. И каждый раз эта мысленная картинка обрывалась одним и тем же вопросом: А что если бы…? Вопросом, от возможных ответов на который стыла кровь.
Его вырвало из этого ледяного ступора резкое, оглушительное жужжание в тишине. Телефонный звонок. Тимур вздрогнул, крякнул во сне, прильнул ещё крепче, но не проснулся. Андрей лихорадочно полез в карман, намеренный немедленно заглушить этот кощунственный звук. И замер. На экране, ярко вспыхнув, горело имя: «Ева». Как сигнал бедствия с тонущего корабля, только наоборот.
Палец дрогнул, сбросил вызов. Но почти сразу экран вновь вспыхнул — теперь сообщением. Слова, казалось, обжигали матрицу:
«Уже дома? Может, заскочишь завтра? Уже скучаю. Обещаю, будет особенный вечер ☺».
И следом — ещё одна вспышка. Фото. Ева. В том самом чёрном кружеве, которое он приобрёл неделю назад, испытывая смутное возбуждение от собственной «щедрости». Смуглая кожа, томная, знающая улыбка, взгляд из-под полуопущенных ресниц — весь этот тщательно построенный образ, что ещё вчера заводил его, как мотор, сегодня вызвал лишь резкую, физическую волну отвращения. К ней. К себе. Ко всей этой грязной игре. Он ткнул в кнопку, выключил телефон с таким чувством, будто швырнул в огонь ядовитую змею.
Врач появился уже тогда, когда за высокими окнами начал седеть рассвет. Мужчина лет пятидесяти, с глубокими тенями под умными, усталыми глазами.
— Состояние вашей супруги стабильное, но тяжёлое, — начал он без преамбул, тихо. — Сотрясение серьёзное. Ушиб грудной клетки. Было небольшое внутреннее кровотечение — остановили. Сейчас она в реанимации, сознание не возвращается. Прогноз… осторожный. Нужно время.
— Я могу её увидеть? — голос Андрея был чужим, скрипучим.
— Не сейчас. Если стабилизируется к вечеру — возможно. А вам, — врач перевёл взгляд на спящего Тимура, — лучше ребёнка домой, отвести. Ему нужны покой, нормальная кровать. Оставьте контакты, мы сообщим обо всём.
Андрей кивнул, словно марионетка. Осторожно, как хрустальную вазу, поднял на руки сына — тот лишь глубже уткнулся носом ему в шею. Медсестра за стойкой проводила их взглядом, в котором читалась усталая, профессиональная жалость.
Дома, в тишине спящего особняка, он уложил Тимура в его кровать, не решаясь даже раздеть, лишь накрыл одеялом. Мальчик прошептал что-то невнятное и провалился обратно в сон. Сам Андрей побрёл на кухню. Поставил чайник, не испытывая жажды. Сел за стол. Взгляд упал на часы: без десяти шесть. Сквозь стеклянную дверь террасы лился холодный, серый свет утра.
Через три часа у него были те самые, «важнейшие» переговоры с поставщиками. Ещё вчера это казалось центром вселенной. Он достал телефон, включил его, игнорируя новые иконки уведомлений от Евы, нашёл в контактах «Виктор, зам».
— Витя, — голос сорвался на первом же слове. Он откашлялся. — Отмени всё. На сегодня. И на завтра. Семейные обстоятельства.
— Серьёзно? Всё? — в трубке послышалось удивление.
— Очень серьёзно. Марина в больнице. Авария.
— Боже… Андрей, ты как?
— Держимся. Сын со мной. Спасибо. Я на связи.
Он бросил телефон на стол и откинулся на спинку стула. Взгляд блуждал по кухне, цепляясь за знакомые детали, и наткнулся на фоторамку на стойке. Они с Мариной в горах. Куртки, шапки, смех, пар изо рта на морозе. До Тимура. Кажется, они тогда только купили этот фотоаппарат. Когда всё это начало крошиться? В какой момент он возомнил, что семья — это прочный, вечный фундамент, который не требует ни ухода, ни внимания, на котором можно строить что угодно, даже свою пошлую ложь?
Машинально он поднялся и пошёл в спальню. И застыл на пороге. Шкаф был приоткрыт. Ящики комода выдвинуты неровно, будто в спешке. А на кровати, зияя незастёгнутой молнией, лежала дорожная сумка. Та самая, с которой Марина обычно ездила к родителям. В неё было набросано несколько вещей — свитер Тимура, её собственные джинсы, косметичка.
На прикроватной тумбочке лежал её телефон.
Сердце Андрея гулко стукнуло о рёбра. Он взял аппарат. Экран был разблокирован. Открыта была переписка. Его переписка. Сообщения, которые он отправлял Еве, аккуратно, методично сфотографированные чужим экраном.
«Сегодня в семь, как обычно. Соскучился до невозможности».
«Не могу перестать думать о тебе. Ты сводишь меня с ума».
«Задержусь на “совещании”, но постараюсь приехать до десяти».
Каждое слово — привычная, отточенная ложь. Каждое «совещание» — воспоминание о чужой постели. Ложь, въевшаяся в плоть, ставшая его второй кожей.
Рядом с телефоном лежала та самая фотография из ежедневника. Морской берег, счастливые лица. Андрей перевернул её. На обороте, знакомым, красивым почерком Марины было выведено: «Последнее лето, когда мы были счастливы».
Словно подкошенный, он опустился на край кровати рядом с сумкой. Он сжимал в руках эту фотографию, впиваясь глазами в строки, и вдруг его плечи дёрнулись. Глухой, бесшумный рывок. Потом ещё один. И тогда, впервые за долгие годы, в тишине собственной спальни, где пахло её шампунем и его предательством, Андрей заплакал. Тихо, беззвучно, содрогаясь всем телом, как ребёнок.
Следующие дни слились в один сплошной, безвременный кошмар. Марина оставалась в реанимации. Слово «стабильно» звучало и как надежда, и как приговор. Врачи говорили о травматическом шоке, о необходимости просто ждать. Андрей метался между больничным коридором, где время застывало, и домом, где Тимур сидел в своей комнате, молчаливый и отчуждённый, отказываясь идти в школу и отвечая односложно.
На третий день приехали родители Марины. Звонок в домофон, а затем шаги в прихожей. Валентина Петровна, её мать, ещё не сняв пальто, остановилась перед Андреем. Её лицо, обычно мягкое, было жёстким, как камень.
— Я всегда знала, — выдохнула она, и в её тихом голосе бушевала буря, — что ты её погубишь. Всегда. Но думала, хватит у тебя совести хотя бы не изменять.
— Вы… вы знали? — выдавил из себя Андрей, чувствуя, как пол уходит из-под ног.
— Она позвонила мне в тот вечер, — холодно отрезала тёща. — Сказала, что всё нашла. Что больше не может. Я умоляла её не садиться за руль в таком состоянии, тем более с ребёнком! Ждать до утра! Но она… она не слышала уже ничего. Хотела бежать. Сейчас. Немедленно.
И тут из-за приоткрытой двери гостиной раздался тихий, совершенно бесстрастный голос:
— Мама всё знала.
Тимур стоял на пороге, бледный, в пижаме. Его глаза были огромными и пустыми.
— Она много плакала, когда думала, что я сплю. А ещё… она нашла помаду на твоей рубашке, папа. И духи. Твои чужие духи.
Он говорил почти шёпотом, но каждое слово падало в тишину прихожей с весом и звоном гильотины.
— Она бабушке сказала, — продолжил Тимур тем же ледяным, отстранённым тоном, — что ты любишь другую тётю.
Андрей стоял, не в силах пошевелиться. Он смотрел на сына, на его бледное, серьёзное личико, и слова застревали в горле, будто комья ваты. Его мальчик. Восьмилетний ребёнок, чей мир должен был состоять из мультиков, новых кроссовок и футбольного мяча, стоял здесь, в прихожей их дома, и произносил слова, от которых у взрослого мутило сознание. В его глазах не было детской наивности. Было понимание. Чистое, холодное, выстраданное понимание всей этой взрослой грязи.
— Тимур… — голос Андрея сорвался. Он опустился на колени, чтобы быть с ним на одном уровне. Паркет был холодным. — Я… я совершил ужасную ошибку. Очень большую. Я виноват перед тобой. И перед мамой. Бесконечно виноват.
Тимур молчал, глядя на него. Потом спросил прямо, без обиняков, как режут правду:
— Ты нас больше не любишь?
От этого вопроса, от его простой, убийственной прямоты, у Андрея перехватило дыхание. Сердце сжалось так, что стало больно.
— Люблю, — выдохнул он, и в этом слове не было ни капли лжи, только обнажённая, вывернутая наизнанку боль. — Больше всего на свете. Люблю тебя. Люблю маму. Я сделаю всё, всё на свете, чтобы всё исправить. Обещаю тебе.
Валентина Петровна, стоявшая за спиной внука, горько хмыкнула, но не сказала ничего. Она лишь положила руку Тимуру на плечо.
— Пойдём, зайчонок, я тебе какао сделаю, — мягко сказала она и увела мальчика на кухню, бросив на зятя взгляд, полный немого укора.
Её муж, Сергей Иванович, невысокий, коренастый мужчина с умными глазами, остался. Дождавшись, когда они ушли, он подошёл к Андрею, всё ещё стоявшему на коленях, и положил ему тяжёлую, мозолистую руку на плечо.
— Я знаю, сейчас ты себя ненавидишь, — сказал он негромко, без упрёка. — И правильно делаешь. Но сейчас не время заниматься самобичеванием. Марине нужна помощь. Тимуру — отец. Соберись, Андрей. Соберись и действуй. Терзать себя будешь потом. Когда будет время.
Андрей поднял на тестя глаза, полные отчаяния, и кивнул. Слов не было. Только это кивание — признание, согласие, попытка ухватиться за соломинку разума.
Вечером того же дня, когда он сидел в уже знакомом, ненавистном больничном коридоре, позвонила Ева. Вибрация телефона в кармане была как удар током.
— Андрей, куда ты пропал? — в её голосе звенела обида, за которой проглядывала тревога. — Я звоню уже третий день! Тебя ни на работе, ни дома!
— Ева, я не могу сейчас говорить, — его голос был плоским, безжизненным. — Проблемы в семье.
— В семье? — она сделала ударение на слове, и в нём послышался знакомый, требовательный оттенок. — А как же мы? Ты же обещал, что после той сделки наконец всё ей расскажешь!
— Ева, — перебил он её, и в его тоне впервые за всё их общение прозвучала сталь. — Моя жена в реанимации. Я перезвоню. Позже.
Он сбросил вызов и выключил телефон, засунув его глубоко в карман, будто краденую вещь.
Но через час она нашла его. Сама. Её каблуки отчётливо зацокали по линолеуму, нарушая больничную тишину. Яркая шёлковая блузка, обтягивающая юбка, безупречный макияж — она выглядела как инородное тело, как вырванная из контекста картинка из глянца, занесённая сюда злым ветром.
— Что случилось? — она подошла, и от неё пахнуло дорогими, но теперь чужими духами. — Ты выглядишь ужасно. Что-то с работой?
— Авария, — коротко бросил он, не глядя на неё. — Марина за рулём. Без сознания уже третий день.
Ева на секунду замерла, затем присела на стул рядом, положив изящную руку ему на предплечье.
— Мне жаль, — произнесла она. И после паузы, снизив голос до доверительного шёпота: — Но знаешь… Может, это знак? Знак, что нам пора перестать прятаться. Начать жить открыто.
Андрей медленно повернул к ней голову. Он смотрел на неё, будто впервые видел. Будто видел не красивую, желанную женщину, а какую-то инопланетную, бесчувственную сущность.
— Ты… ты понимаешь, о чём говоришь? — прошептал он. — Марина может умереть.
— Но ты же не любишь её, — так же тихо, настойчиво сказала Ева. — Ты сам сто раз говорил, что ваш брак — пустая формальность. Привычка.
Андрей дёрнулся всем телом, отшатнувшись от её прикосновения, как от раскалённого железа.
— Уходи, — выдавил он сквозь стиснутые зубы. — Немедленно уходи отсюда.
Ева поджала губы. Её глаза сверкнули обидой и злостью. Она встала, с достоинством поправила юбку.
— Позвони, когда придёшь в себя, — холодно бросила она и, отмеривая шаг, застучала каблуками прочь, оставив за собой шлейф своего настойчивого аромата.
Андрей обхватил голову руками, вдавливая пальцы в виски. Как он мог быть таким слепым? Таким идиотом? Во имя чего он строил эту пошлую, гротескную ложь? Ради женщины, которая в тот момент, когда его жена боролась за жизнь, думала только о том, как бы урвать свой кусок?
На четвёртый день врач, выйдя из палаты реанимации, нашёл его взгляд и… слабо улыбнулся. Это была осторожная, но настоящая улыбка.
— Есть улучшение. Ненадолго приходила в сознание. Спрашивала о сыне.
Андрей вскочил.
— А… обо мне? — спросил он, затаив дыхание.
Врач помедлил. Секунда показалась вечностью.
— Нет, — сказал он наконец, мягко. — Но это нормально. После таких травм память и сознание восстанавливаются фрагментарно.
Андрей кивнул, но прекрасно понимал — дело не в амнезии. Марина помнила всё. Слишком хорошо помнила.
Через неделю её перевели в обычную палату. Андрей, измождённый, живущий на автомате между больницей и домом, наконец вошёл к ней. Она лежала, повёрнувшись к окну, за которым медленно падали жёлтые листья. Бледная, почти прозрачная, с белой повязкой на голове. Казалось, она стала меньше, хрупче.
— Марина, — осторожно позвал он, замирая на пороге.
Она медленно повернула голову. Её глаза, всегда такие тёплые, живые, сейчас были похожи на два кусочка потухшего угля.
— Как Тимур? — спросила она вместо приветствия. Голос был тихим, но чистым. — Он… с ним всё в порядке?
— Физически — да, — Андрей сделал шаг вперёд. — Но он скучает по тебе. Ужасно скучает. Мы… мы все скучаем.
— «Мы», — она горько усмехнулась, и это движение губ было ему больнее любого удара. — Ты тоже скучаешь, Андрей? А как же твоя… коллега? Как её зовут?
— Марина, я… — он попытался начать, но язык заплетался.
— Не нужно, — она отвернулась обратно к окну. — Мне всё известно. Давно. Я просто была дура. Надеялась, что это пройдёт. Что ты… одумаешься.
— Я одумался! — слова вырвались у него с горячей, отчаянной силой. — Клянусь тебе, всё кончено. Я был слепым, чёрствым идиотом. Я чуть не потерял тебя. Чуть не потерял Тимура. Всё, что было по-настоящему важно…
— А что важно, Андрей? — она снова посмотрела на него, и в её глазах заблестели слёзы, которые она не стала смахивать. — Скажи мне. Потому что я больше ничего не понимаю.
— Ты, — он осторожно, как минер, приблизился и взял её руку, лежащую поверх одеяла. Она не отдернула её, но и не ответила на пожатие. Её пальцы были холодными. — Ты важна. Тимур важен. Наша семья. То, что мы строили столько лет. Всё это.
— А она? — спросила Марина. — Это была ошибка?
— Да! Всё кончено, я тебе говорю!
— Ты ей тоже говорил, что я — ошибка? — её вопрос прозвучал тихо, но попал точно в сердце, как лезвие.
— Нет, — покачал головой Андрей. — Никогда. Марина, дай мне шанс. Один шанс всё исправить. Я знаю, что не заслуживаю…
Их разговор прервал лёгкий, уверенный стук в дверь. Прежде чем кто-либо успел ответить, дверь открылась.
На пороге стояла Ева. В строгом, но безупречно сидящем деловом костюме, с дорогим, скромным букетом белых лилий в руках. Она выглядела как образец деловой солидности и хорошего вкуса.
— Прошу прощения, — сказала она, её голос звенел лёгкой, почти невесомой улыбкой. — Я не знала, что у вас посетители.
Марина замерла. Рука в руке Андрея резко похолодела ещё сильнее. Она медленно перевела взгляд с мужа на женщину в дверях.
— Кто вы? — спросила она тихо. Хотя по внезапной тени боли, пробежавшей по её лицу, было ясно — она уже всё поняла.
— Меня зовут Ева, — женщина сделала шаг вперёд, её каблуки чётко отстукивали по полу. — Я… коллега вашего мужа.
— Коллега, — эхом повторила Марина. — Значит, вы и есть та самая… коллега.
Ева бросила быстрый взгляд на Андрея. В её глазах, на долю секунды, промелькнуло что-то твёрдое, почти хищное.
— Андрей, — сказала она с притворным, вежливым удивлением. — Ты что, не рассказал жене?
— Ева, не сейчас, — голос Андрея прозвучал глухо, но в нём слышалась сталь. Он встал, заслоняя собой кровать. — Пожалуйста, уйди.
— Но я думала… раз ситуация изменилась… — Ева сделала ещё шаг и положила букет на тумбочку рядом с Мариной. Потом выпрямилась, глядя прямо на неё. — В конце концов, нам есть что обсудить. Я беременна.
Воздух в палате перестал двигаться. Марина закрыла глаза. Длинно, медленно, будто пытаясь стереть реальность, которая ворвалась в дверь вместе с этим известием.
— Ты… беременна? — прозвучало из его губ, словно эхо. Он почувствовал, как пол под ногами перестал быть твёрдым, превратившись в зыбкую, затягивающую трясину.
— Шесть недель, — подтвердила Ева, и на её губах расцвела тонкая, победная усмешка. — Я собиралась сказать тебе на том ужине. Но ты так внезапно… исчез.
— Уходи, — его голос был низким, хриплым от напряжения. Он схватил её выше локтя, не чувствуя под пальцами ничего, кроме отвращения, и потянул к двери. — Немедленно. Уходи отсюда.
— Вот так ты встречаешь новость о собственном ребёнке? — в её тоне зазвенели истеричные, высокие нотки. Она вырвала руку и обернулась к кровати. — Марина! Вы должны знать правду. Андрей давно вас не любит. Он собирался уйти. Совсем скоро.
— Ева, замолчи! — прошипел он, вставая между ней и женой, и снова увлекая её к выходу. Его пальцы впились в её руку.
— Это ложь! — крикнула она уже из коридора, но намеренно так громко, чтобы слова долетели до палаты. — Я убью себя и ребёнка, если ты не будешь со мной! Ты выбираешь — её или нас!
Андрей с силой захлопнул дверь, отсекая этот кошмар от Марины. В глазах потемнело от ярости и бессилия. Он схватил Еву за локоть и потащил дальше по коридору, подальше от чужих дверей, к пустой ординаторской.
— Что это за цирк?! — выдохнул он, оттолкнув её от себя, когда они оказались в стороне. Голова гудела. — О какой беременности ты говоришь? Это что, шутка?
— А ты думал, можно вот так просто взять и выбросить меня? — Ева стояла перед ним, задрав подбородок. Её глаза горели не любовью, а чем-то другим — обидой, жаждой обладания, злостью. — Вернуться в свою скучную, удобную жизнь, как будто ничего не было?
— Ева, — он сглотнул ком в горле. — Если ты действительно беременна…
— Конечно, беременна! — она перебила его резко, доставая из клатча сложенный листок. Результат анализа. — И что ты собираешься делать? Бросить своего нерождённого ребёнка ради женщины, которая даже не пыталась тебя удержать? Которая просто… смирилась?
Андрей прислонился спиной к холодной кафельной стене. Голова кружилась. Перед глазами стояли картинки, накладываясь друг на друга: бледное лицо Марины на подушке. Потухший, взрослый взгляд Тимура. И теперь — ещё один ребёнок. Ещё одна жизнь, впутанная в этот паутинистый узел лжи и предательства. Как всё могло так… рухнуть? За какие-то несколько дней?
— Тебе нужно пройти обследование, — наконец выдавил он, глядя куда-то мимо неё. — УЗИ. Подтвердить. А потом… потом мы будем решать, что делать.
— Решать нечего, — отрезала Ева, пряча листок обратно. Голос её стал холодным, деловым. — Я не собираюсь быть матерью-одиночкой. Либо мы вместе. Либо… — она сделала драматическую паузу, — я не знаю, что со мной будет. Я не справлюсь.
— Это шантаж, — устало произнёс Андрей, закрывая глаза.
— Это реальность, — парировала она. — Завтра ты получишь подтверждение от моего гинеколога. А пока… передай своей жене, что я сожалею. Что ей пришлось узнать всё таким… некрасивым образом.
Она резко развернулась и пошла прочь, её каблуки отстукивали чёткий, безжалостный ритм по больничному линолеуму. Андрей остался один в пустом, ярко освещённом коридоре, чувствуя, как стены смыкаются вокруг.
Когда он, набравшись духа, вернулся в палату, Марина лежала, отвернувшись к стене. Её плечи под тонкой больничной простынёй мелко, почти невидимо дрожали.
— Марина… — он осторожно приблизился, коснулся её плеча. Кость под рукой казалась хрупкой, как у птицы. — Прости меня. Я не знал. Я не… не думал, что она…
— Уйди, — её голос был приглушённым, но твёрдым. Он шёл из глубины, из какого-то тёмного, безвоздушного места. — Пожалуйста. Просто уйди.
— Марина, я не верю, что она беременна. Это манипуляция. Способ меня привязать.
— А если беременна? — она повернулась. Её лицо было мокрым от слёз, но глаза — сухими и страшными в своей ясности. — Что тогда, Андрей? Что ты будешь делать тогда?
— Тогда… тогда мы вместе решим, что делать. Но это ничего не меняет между нами. Моё отношение к тебе, к нашей семье…
— Всё уже изменилось, — она покачала головой, и в этом движении была бесконечная усталость. — Давно изменилось. Я просто… не хотела в это верить.
— Я люблю тебя, — сказал он с отчаянием загнанного в угол зверя, который наконец увидел перед собой пропасть. — Всегда любил. Просто… забыл об этом на какое-то время.
— А я не забывала, — тихо ответила Марина. Её голос дрогнул. — Каждый день. Каждую минуту. Я любила тебя даже тогда, когда находила чужие волосы на твоём воротнике. Даже когда чувствовала эти духи. Даже когда видела, как ты врешь мне прямо в глаза, и твой взгляд при этом был таким пустым.
Она сделала паузу, с силой сжав веки, будто пытаясь удержать нахлынувшую волну.
— Знаешь, что самое страшное? Я до последнего надеялась, что ты одумаешься. Что ты вдруг увидишь, как мне больно, как я медленно угасаю рядом с тобой. Но ты не видел ничего. Кроме своих… «встреч».
Каждое её слово падало на него тяжеленными гирями, вдавливая в землю. И он понимал — заслужил. Заслужил эту тихую, выверенную боль. Если бы она кричала, била посуду, требовала развода — это было бы проще. А так… эта ледяная, беззвучная агония доверия. Готовность говорить, не крича, просто констатируя факты его падения. Это ранило глубже всего.
— Я всё исправлю, — прошептал он, и даже самому эти слова показались жалкими, детскими. Как будто можно стереть ластиком года лжи и подлости. — Клянусь тебе, Марина. Я сделаю всё, что потребуется. Всё, что ты скажешь. Только дай мне шанс… дай мне возможность доказать.
— Некоторые вещи нельзя исправить, Андрей, — перебила она его. Мягко, но так твёрдо, что у него сжалось сердце. В её голосе не было злобы. Была какая-то другая, страшная эмоция — принятие. Глубокая, выстраданная мудрость сломленного человека. — Можно попытаться жить дальше. Строить что-то новое на руинах. Но то, что произошло… оно навсегда останется с нами. Как шрам. Он затянется, побледнеет, но никогда не исчезнет полностью. Он будет здесь.
Она снова отвернулась к окну, где за мутным стеклом копошилось серое, низкое небо.
— Знаешь, самое обидное даже не в том, что ты выбрал другую. А в том, что ты не дал мне шанса. Ничего не сказал. Не признался, что тебе чего-то не хватает, что ты несчастлив. Ты просто… закрылся. И ушёл в параллельную жизнь. Оставив меня одну в темноте. Словно я и не заслуживала даже возможности что-то понять… что-то изменить.
Он осторожно, будто крадучись, присел на край кровати. Ждал, что она отодвинется, оттолкнёт. Но она не шевельнулась.
— Я хочу попробовать, — выдохнул он. — Ради нас. Ради Тимура.
— Тимур… — его имя на её устах прозвучало как стон. — Как он? Скучает по тебе?
— Он с моими родителями. Дома. Он… сильный мальчик. Намного сильнее, чем я думал.
— Он не должен был видеть всего этого, — в её голосе вспыхнула горькая, короткая искра. — Не должен был знать, что его отец…
— Я знаю, — быстро перебил он, не в силах выслушать до конца. — Знаю. Но я сделаю всё, чтобы он снова мог мной гордиться. Чтобы ты… снова смогла мне хоть в чём-то доверять.
Марина молчала. Так долго, что Андрей уже решил — ответа не будет. Что эта стена между ними стала непроницаемой.
— Мне нужно время, — наконец произнесла она, почти шёпотом, глядя в стекло. — Время. И пространство. Чтобы подумать. Чтобы просто… побыть одной.
— Я понимаю, — он осторожно поднялся, чувствуя, как ноют все кости от усталости. — Я… я привезу Тимура завтра. Он очень хочет тебя увидеть.
Хорошо.
Она лишь чуть кивнула, всё так же глядя в сторону, в сторону от него, от всего этого. — А теперь, пожалуйста… оставь меня одну.
Андрей вышел из палаты. Дверь закрылась за ним с тихим щелчком, отсекая его от её мира. Сердце было тяжёлым, как свинцовый слиток. Но в самой глубине этой тяжести теплилась крошечная, слабая искра. Она не сказала «нет». Не выгнала навсегда. Она сказала «время». И он даст ей столько времени, сколько потребуется. Года, если надо.
В офисе его ждал Виктор. Заместитель, правая рука и, что сейчас было важнее всего, давний друг, который в его отсутствие держал компанию на плаву. Увидев Андрея, он отложил папку.
— Как Марина? — спросил он вместо приветствия, в его глазах читалось искреннее участие.
— Лучше, — Андрей рухнул в кожаное кресло, чувствуя, как наваливается усталость всех предыдущих бессонных ночей. — Перевели из реанимации. Но ситуация… — он провёл рукой по лицу, — чудовищно сложная.
— Что произошло? — Виктор откинулся на спинку стула, внимательно вглядываясь в измождённое лицо друга. — Ты выглядишь как после войны.
Андрей помедлил. Секунду, другую. Но больше не было сил и смысла всё таить. Он отчаянно нуждался в совете. В здравом взгляде со стороны. И он выложил всё. Об отношениях с Евой, которые начались как флирт и переросли в губительную привычку. О том, как Марина всё узнала. Об аварии. И о сегодняшнем, сюрреалистичном визите Евы в больницу. О её заявлении.
— …она сказала, что беременна. Шесть недель.
Виктор присвистнул, когда рассказ закончился.
— Вот это поворот, старина. Не ожидал. А ты уверен, что это правда?
— Нет, — честно покачал головой Андрей. — Уверенности нет. Всё это… пахнет отчаянной манипуляцией.
— А ты знаешь, — Виктор понизил голос, хотя они были одни в кабинете, — я почти уверен, что она не может быть беременной.
Сердце Андрея ёкнуло.
— Почему?
— Слухи, конечно. Но от довольно информированного источника. Михайлов из снабжения как-то обмолвился, что Ева… бесплодна. У неё были серьёзные проблемы, она даже лечилась за границей. Безуспешно. Михайлов дружит с её бывшим мужем, так что, возможно, в этом что-то есть.
Андрей уставился на друга. В голове застучал молоток надежды, жестокой и опасной.
— Ты уверен?
— Нет, конечно, не на сто процентов. Это офисные сплетни. Но… будь осторожен. Если она врёт о таком… значит, она не в себе. Такие женщины бывают непредсказуемы. Опасны.
Андрей кивнул, обдумывая. Если это ложь… Тогда многое вставало на свои места. Отчаянная попытка удержать его любой ценой, разрушить последние шансы с семьёй. Но как это проверить?
Ответ пришёл сам. В дверь кабинета постучали, и вошла его секретарь Наталья.
— Андрей Викторович, к вам Анна Соколова из юридического. Говорит, срочно.
Анна Соколова. Руководитель юридического отдела. И… подруга Евы. Очень близкая подруга. Именно она когда-то, на корпоративе, познакомила Андрея с Евой. Виктор и Андрей переглянулись.
— Пусть войдёт, — сказал Андрей, чувствуя, как напряжение в кабинете сгущается.
Анна вошла. Она выглядела необычно напряжённой, даже смущённой. В её руках была папка, но она, кажется, даже не замечала её.
— Добрый день, Андрей Викторович. Извините за вторжение. Я… по личному вопросу.
— Садитесь, Анна, — Андрей жестом указал на кресло. — Слушаю.
Она села на край, нервно теребя уголок папки.
— Это касается… Евы. Я знаю всё о ваших отношениях. И о том, что произошло сегодня в больнице. Она… позвонила мне. Сразу после того, как ушла от вас. Она в истерике, Андрей Викторович.
Андрей кивнул, не отрывая от неё взгляда.
— Я пришла, потому что должна вам кое-что сказать. Как человек. Ева… она не может быть беременной.
В комнате повисла тишина.
— Почему вы так уверены? — спросил Андрей, хотя уже догадывался.
— Потому что пять лет назад ей сделали операцию, — Анна выдохнула, словно сбросив камень. — У неё была онкология. Ей удалили матку. Она прошла через ад химиотерапии, выкарабкалась, слава Богу. Но детей у неё… быть не может. Физически. Я была с ней тогда, в клинике. Она очень тяжело это переживала. Мечтала о ребёнке… и вот.
— Почему вы мне это рассказываете? — тихо спросил Андрей. — Вы же её подруга.
— Была подругой, — поправила Анна, и в её глазах мелькнула боль. — Пока она не начала… меняться. Стала одержима вами. Готова на всё, лишь бы удержать. Я пыталась говорить с ней, открыть глаза, но она… не слушает. Поэтому я пришла к вам. Вы должны знать правду. И… — она запнулась, — будьте осторожны. Она в последнее время… нестабильна. Очень.
— Спасибо, Анна, — Андрей сказал это искренне. Голос его был тёплым. — Я очень ценю вашу честность и смелость.
Когда она ушла, в кабинете снова воцарилась тишина. Виктор первым её нарушил.
— Ну что ж. Теперь ты знаешь. Что будешь делать?
— Поговорю с ней, — решительно сказал Андрей. Впервые за долгое время он чувствовал под ногами твёрдую почву. — Скажу, что знаю правду. И что между нами всё кончено. Окончательно. А потом… потом буду делать всё, что в человеческих силах, чтобы хоть как-то заслужить прощение своей жены.
— Удачи, брат, — Виктор встал и крепко пожал ему руку. — И если что — я рядом.
Андрей позвонил Еве. Короткий, деловой разговор. Он назначил встречу в тихом, нейтральном месте — небольшом кафе в двух кварталах от офиса. Она пришла первой. Увидев его, её лицо озарилось той самой, уверенной в своей победе улыбкой. Она сидела за столиком у окна, изящная, ухоженная, с чашкой латте перед собой.
— Я знала, что ты позвонишь, — сказала она, когда он сел напротив. Глаза её блестели. — Значит, принял решение?
— Да, — его голос был спокоен и твёрд, как гранит. — Я выбираю свою семью. Мою жену. Моего сына.
Улыбка на её лице растаяла мгновенно, словно её стёрли ластиком. Взгляд стал острым, колючим.
— А как же наш ребёнок? — она положила руку на живот, и этот жест сейчас казался ему отвратительной пародией.
— Ева, — он наклонился вперёд, понизив голос. — Я знаю правду. Знаю об операции пять лет назад.
Её лицо преобразилось. Из него ушло всё — и притворная нежность, и обида. Осталась лишь голая, ледяная злоба. Кожа на скулах натянулась.
— Кто тебе сказал? — прошипела она. — Анька? Эта… предательница. Жалкая тварь.
— Неважно, кто. Важно, что ты солгала. О самом важном. О ребёнке.
— А что мне оставалось делать?! — её голос сорвался на визгливый шёпот, привлекая взгляды соседних столиков. Она тут же взяла себя в руки, но глаза горели нездоровым блеском. — Ты бросил меня! Как пса! Побежал к ней, стоило ей попасть в больницу! Я для тебя что, одноразовая игрушка?
— Ева, — Андрей старался говорить максимально спокойно, хотя внутри всё кипело. — То, что было между нами, было ошибкой. Моей ошибкой. Я виноват перед тобой. Виноват, что дал надежду, что позволил зайти так далеко. Но я люблю свою жену. Всегда любил.
— Тогда почему? — в её глазах заблестели слёзы, но теперь они казались неискренними, частью спектакля. — Почему ты был со мной? Почему говорил, что я особенная? Что мы предназначены друг для друга?
— Потому что я запутался, — честно ответил он. — Потому что принял мимолётное увлечение, бегство от рутины, за что-то настоящее. И я прошу у тебя прощения за эту иллюзию. Прости, если можешь.
Ева долго смотрела на него. В её взгляде мешалась целая буря эмоций: боль, унижение, бешеная злоба и горькое, леденящее отчаяние.
— Знаешь, что самое обидное? — наконец произнесла она, и её голос стал тихим, почти обыденным. — Я действительно поверила. Поверила, что у нас может быть будущее. Что ты оставишь свою скучную, благополучную жизнь ради меня. Я даже… представляла, как мы вместе. Какая же я дура.
— Ты заслуживаешь счастья, Ева, — мягко, но твёрдо сказал Андрей. — Искреннего счастья. Но не со мной. Я… я не тот человек, который может его тебе дать.
— А она простит тебя? — спросила Ева вдруг, и в её голосе прозвучал неожиданный, почти клинический интерес, будто она спрашивала о погоде.
— Не знаю, — честно выдохнул Андрей. Сердце сжалось. — Но я сделаю всё возможное, чтобы заслужить её прощение. Всю оставшуюся жизнь, если понадобится.
Ева покачала головой, будто слушала бред больного. Она молча собрала свою дорогую кожаную сумочку, поднялась. Её движения были резкими, отточенными.
— Прощай, Андрей. Надеюсь, ты не пожалеешь о своём выборе. Искренне надеюсь.
— Не пожалею, — ответил он с такой твёрдостью, что, кажется, удивил даже себя.
Она ушла, не оглядываясь, растворившись в потоке людей на улице. Андрей остался сидеть, и странное чувство опустошения смешалось с облегчением. Одна глава его жизни, грязная и постыдная, наконец захлопнулась. Теперь ему предстояло самое трудное: не открыть новую, а вернуться к старой, к той, которую он сам же едва не сжёг дотла. И попытаться разобрать пепелище.
Марину выписали из больницы через две недели. Четырнадцать долгих дней, каждый из которых Андрей проживал, затаив дыхание. Он и Тимур приходили к ней каждый день. Мальчик, оттаявший после первых ужасных дней, теперь болтал без умолку: рассказывал о школе, о том, как они с папой спалили первый блин, как ходили в зоопарк и смеялись над мартышками. Марина слушала, улыбалась, гладила его по волосам.
Но когда Тимур отвлекался на мультики в телефоне, её улыбка гасла. Взгляд становился отстранённым, задумчивым, в нём читалась лёгкая, непреходящая грусть. Андрей не лез с разговорами, не давил. Он просто был. Приносил книги, которые она любила, свежие фрукты, сидел рядом, читая отчёты, готов был подать стакан воды или поправить подушку. Иногда она ловила его взгляд — и в её глазах мелькало нечто похожее на благодарность. Или на сожаление. Он позволял себе надеяться на первое.
День выписки Марина встретила с видимым волнением. Физически она окрепла, шрам на лбу почти скрывали пряди волос. Но было видно: она боится. Боится возвращаться в тот дом, где каждый уголок мог напоминать о предательстве, где воздух, казалось, всё ещё хранил отголоски её отчаяния.
Дома их ждал сюрприз. Пока они ехали, Тимур с бабушкой и дедушкой Марины устроили настоящий праздник. В гостиной красовался самодельный плакат «С возвращением, мамочка!», повсюду висели воздушные шары, а из кухни доносился аромат домашнего пирога.
— Мама! — Тимур выскочил в прихожую и бросился к ней, обвивая руками.
Марина обняла его, прижала к себе, закрыв глаза, и расплакалась. Но это были слёзы другого рода — слёзы, в которых смешалась боль и капля настоящего, хрупкого счастья от того, что её маленький мир всё же уцелел.
Вечером, когда Тимур, переполненный впечатлениями, наконец заснул, а родители, пообещав вернуться в выходные, уехали, в доме воцарилась тишина. Они остались вдвоём на кухне, за столом, где ещё стояли чашки от чая.
— Ты устала? — осторожно спросил Андрей. — Тебе нужно отдохнуть?
— Нет, — она покачала головой, глядя на свои руки, сложенные на столе. — Я думаю… нам нужно поговорить.
Андрей кивнул, приготовившись. Это было неизбежно. Готовность слушать и принимать любой приговор была его единственным оружием.
— Ева приходила ко мне в больницу ещё раз, — неожиданно сказала Марина.
Андрей вздрогнул, будто его ударили током.
— Когда? Почему ты мне не сказала?
— На прошлой неделе. Когда ты отвёз Тимура на тренировку. Она пришла… извиниться.
Марина смотрела в тёмное окно, за которым мерцали фонари.
— Сказала, что солгала о беременности. Что у неё был нервный срыв из-за разрыва.
— Это правда, — тихо подтвердил Андрей. — Она не может иметь детей. Я узнал.
— Я знаю, — кивнула Марина. — Она всё рассказала. И о своей болезни. И о том… как вы сблизились.
Она сделала паузу, подбирая слова.
— Знаешь, что странно? Я… почти благодарна ей за эту честность в конце. Теперь я хоть понимаю, как это случилось. Не оправдываю, но понимаю.
— Марина, это не оправдание, — покачал головой Андрей, глотая ком в горле. — Ничто не может оправдать то, что я сделал. Ни её болезнь, ни её одиночество. Ничего.
— Нет, не оправдывает, — согласилась она. — Но помогает сложить пазл. Она была уязвима после всего пережитого. Ты был рядом как начальник, как сильное плечо… и она влюбилась. А ты… — она посмотрела на него прямо, — ты просто поддался искушению. Удобному, льстящему.
— Я предал тебя, — выдохнул он, и эти слова, произнесённые вслух, снова жгли, как раскалённое железо. — Это факт. Его не изменить.
— Да, — просто сказала она. Потом вздохнула, и в её голосе появились новые, незнакомые нотки. — Но знаешь что? За эти недели я поняла кое-что. Жизнь… она слишком коротка, Андрей. Я могла умереть в той машине. И что бы осталось? Только обида. Горечь. Разбитая семья и несчастный сын.
Он смотрел на неё, затаив дыхание, не веря своим ушам.
— Я не говорю, что сразу всё забуду, — продолжила она, и её голос стал твёрже. — Не говорю, что сразу начну тебе доверять, как раньше. Но… я готова попробовать. Ради Тимура. И… ради нас. Той «нас», которая когда-то была.
— Ты… даёшь мне шанс? — он прошептал, боясь, что звук его голоса разобьёт эту хрустальную надежду.
— Даю нам шанс, — поправила она. — Но с одним условием.
— Всё, что угодно.
— Никакой лжи. Никогда. Даже в мелочах. Потому что всё началось именно с мелочей, Андрей. С «безобидных» умолчаний. С полуправд.
Она пристально посмотрела ему в глаза, ища в них самую глубину.
— Сможешь?
— Клянусь, — сказал он без тени сомнения, осторожно накрыв её руку своей. Ладонь её была прохладной. — Клянусь жизнью. Твоей, Тимура, своей. Ни одного секрета. Ни одной тени.
Она не отдернула руку. И в этом простом, крошечном жесте — в том, что она позволила его ладони согреть её пальцы, — было больше надежды и обещания, чем во всех громких клятвах на свете.
Прошёл год.
Долгий, выматывающий, невероятно трудный год. Год, который был похож не на дорогу, а на минное поле, где каждый шаг нужно было проверять, каждое слово взвешивать. Год взлётов, когда казалось, что туман рассеивается, и падений, когда старые обиды и сомнения накатывали с новой силой, заставляя Марину снова отдаляться, а Андрея — бороться с отчаянием.
Это была кропотливая, ювелирная работа по склеиванию разбитой вазы. Вазы, которая разлетелась на осколки в одно мгновение, а собиралась обратно — месяц за месяцем, с бесконечным терпением, дрожащими руками и слепой верой в то, что она того стоит.
Это был год терапии. Сначала индивидуальной — для Андрея, где он, краснея и сжимая кулаки, разбирал по косточкам своё поведение, искал корни своего бегства, учился называть вещи своими именами и брать на себя ответственность не на словах, а в каждом поступке. Потом — семейной. Где они с Мариной, под присмотром мудрой, спокойной женщины-психолога, учились заново слышать друг друга. Не перебивать. Не защищаться. Говорить «мне больно» вместо «ты подлец». Выражать свои потребности, а не ждать, что другой прочитает их по взгляду.
Это был год маленьких, но таких важных шагов. Когда совместный ужин перестал быть неловкой церемонией с натянутыми улыбками и превратился в тёплое, живое время, где можно было обсуждать что угодно — от оценок Тимура до абсурдного сюжета в сериале.
Когда «доброе утро» и «спокойной ночи» снова стали сопровождаться искренней улыбкой и лёгким, почти незаметным прикосновением к руке или плечу. Когда они, забыв на время роли родителей, снова начали узнавать друг в друге тех мужчину и женщину, которые когда-то влюбились с первого взгляда на студенческой вечеринке.
Андрей сдержал слово. Абсолютно. Он стал прозрачен, как стекло. Показывал Марине рабочие переписки, если она спрашивала (а она сначала спрашивала часто). Звонил, если задерживался, даже на пять минут. Рассказывал о встречах, о новых знакомых.
Первые месяцы это было неловко, почти унизительно — и для него, и для неё. Его чрезмерная откровенность иногда раздражала, её недоверие давило. Но постепенно, день за днём, напряжение спадало. Не потому что Марина перестала проверять, а потому что проверять стало нечего. Ему нечего было скрывать. Он сам вынес на свет все свои тёмные углы.
Он сменил работу. Оставил компанию, которую строил с нуля, своему верному Виктору. Это было одно из самых сложных решений — отказаться от дела всей жизни, от части самого себя. Но это было необходимо. Офис, коридоры, даже вид из окна — всё было пропитано памятью о Еве, о тех тайных встречах, о двойной жизни.
Он не мог дышать этим воздухом. Вместо этого он, с нуля, открыл небольшое консалтинговое агентство. Меньше масштаб, скромнее доходы, зато — никаких призраков прошлого. И, к своему собственному удивлению, он обнаружил, что эта «жертва» принесла ему невиданное прежде чувство удовлетворения и покоя.
Марина тоже нашла в себе силы для перемен. Не только прощать и терпеть, но и расти. Она вернулась к работе — к той самой профессии дизайнера интерьеров, которую когда-то с такой любовью выбрала и почти забросила, растворившись в роли жены и матери. Теперь, когда их отношения, как хрупкий росток, тянулись к свету на новом, хрупком ещё фундаменте уважения и честности, она смогла вспомнить о себе. О своих мечтах, которые не сводились только к благополучию их маленькой вселенной.
Её первый крупный проект — реставрация старинного особняка в самом сердце города — стал откровением. Не только для заказчиков, но и для неё самой. Когда проект победил на городской выставке, а фотографии её работы попали на обложку престижного журнала, Андрей стоял рядом и смотрел на её лицо.
Оно светилось. Не просто радостью, а той самой внутренней силой, уверенностью в своём даре, которую он когда-то в ней обожал и которую чуть не похоронил под грудой своей лжи и её молчаливого, разрушающего страдания. В тот момент он любил её сильнее, чем когда-либо.
Тимур, возможно, изменился больше всех. Замкнутый, настороженный мальчик с глазами старше своих лет, который год назад следил за каждым жестом родителей, словно ожидая новой катастрофы, — расцвёл. Настоящий, громкий, заразительный смех снова заполнил дом.
Он стал приводить друзей, чего раньше упорно избегал, будто стыдился какой-то трещины в семье, которую нельзя было показывать. Теперь же он с гордостью показывал свою маму — крутого дизайнера, чьи работы печатают в журналах, и своего папу — который не просто «очень занят», а который всегда найдёт время погонять мяч во дворе, помочь с трудной задачей по математике или съездить на рыбалку на рассвете.
Под Рождество они всей тройкой поехали в горы. Туда же, где когда-то, ещё до рождения Тимура, провели свой медовый месяц. Стоя на заснеженной вершине, дыша морозным воздухом, который обжигал лёгкие, они держались за руки. Андрей смотрел на профиль Марины, на сияющее лицо сына, и думал о невероятном пути, который они проделали. Не только вверх по этому склону, но и обратно — друг к другу, из тьмы к этому хрупкому, выстраданному свету. И как же ему, грешному, повезло получить этот шанс.
А потом случилось чудо. То, о котором они уже боялись даже мечтать вслух, но в которое верили где-то в самой сокровенной глубине души.
В один обычный весенний вечер Марина встретила его у порога не с привычным «как день?», а с особой, таинственной улыбкой, которую он не видел много-много лет. В её руке был маленький пластиковый предмет. На первый взгляд — ничего особенного. Но от него перехватило дыхание.
Тест на беременность. С двумя чёткими, яркими полосками.
— Это… точно? — голос Андрея сорвался. Он смотрел на тест, который она держала, будто на священную реликвию, не в силах поверить глазам. Сердце колотилось где-то в горле, сжимая его странным, сладким комом. — Ты не ошиблась? Это не может быть… ложным?
Марина покачала головой, и её улыбка растеклась по всему лицу, делая её снова той юной, озорной девчонкой, которую он когда-то встретил. Глаза засияли тем особенным, внутренним светом, который бывает только у женщин, узнающих о великом таинстве.
— Три теста, — она подняла вторую руку, показывая ещё две одинаковые палочки. — Разные фирмы. Разное время суток. Все положительные. Я уже записалась к врачу на завтра, но… — она застенчиво опустила взгляд, положив ладонь на ещё плоский живот, — я уже знаю. Чувствую. Так же, как тогда с Тимуром.
Андрей осторожно, будто боялся раздавить хрустальную бабочку, протянул руку. Его пальцы коснулись ткани её блузки, под которой скрывалось чудо. Новое начало. Новая жизнь. Под его ладонью было тепло, и ему безумно хотелось верить, что он чувствует тихое биение ещё одного маленького сердца, хотя разумом он понимал — это невозможно. Слишком рано.
— Мальчик или… девочка? — прошептал он, растерянно улыбаясь, чувствуя себя глупым и невероятно счастливым одновременно, будто ему вручили самый драгоценный дар на свете, а он ещё не осознал всей его ценности.
— Узнаем через пару месяцев, — Марина накрыла его руку своей, соединив их ладони в тёплый замок над местом, где росло их будущее. — А кого бы ты хотел?
Андрей задумался. Давным-давно, ещё до рождения Тимура, они мечтали о дочке. О маленькой принцессе с глазами Марины и его упрямым подбородком. Но сейчас…
— Сейчас это неважно, — ответил он абсолютно искренне, глядя ей в глаза. — Мальчик, девочка… Главное, чтобы малыш был здоров. И чтобы ты была счастлива. Ты… рада?
— Бесконечно, — она прошептала и прижалась к нему, обвивая руками его шею. Он почувствовал, как её мокрые от слёз ресницы касаются его щеки. — Я так мечтала об этом. О втором ребёнке. О новом начале для нас. Чтобы Тимур не был один. О маленьком чуде, которое скрепит нас ещё крепче.
Он крепче обнял её, чувствуя, как сдавленный ком подкатывает к горлу, а на глаза наворачиваются предательские, горячие слёзы.
— Я так люблю тебя, — прошептал он, уткнувшись лицом в её волосы, вдыхая этот родной, единственно правильный запах. — Вас всех. Тебя, Тимура, его… И я обещаю, я клянусь, что буду лучшим отцом и мужем. Что никогда, слышишь, никогда больше не подведу вас, не…
Она мягко приложила палец к его губам, останавливая поток клятв.
— Не обещай, — тихо сказала она. — Просто будь рядом. Каждый день. Каждую минуту. Это всё, что нам нужно. Просто будь.
В тот же вечер они рассказали новость Тимуру. Сын сидел за столом, доедая ужин, и сначала просто уставился на них, переваривая слова, будто не в силах осознать их смысл. Потом его лицо медленно, как рассвет, озарилось. Сначала лёгким удивлением, затем — сомнением, и наконец — такой ослепительной, чистой, безоговорочной радостью, что у Андрея сердце сжалось от счастья и какой-то щемящей нежности.
— У меня будет… братик? Или сестричка? — переспросил Тимур, переводя широко раскрытые глаза с мамы на папу и обратно. — Настоящий? Как у Пети из моего класса?
— Самый настоящий, — засмеялась Марина, привлекая сына к себе в объятия. — Только очень маленький поначалу. Придётся немного подождать, пока подрастёт и начнёт с тобой играть.
— Я буду его охранять, — серьёзно заявил Тимур, и в его тоне была такая взрослая, мужская ответственность, что Андрей невольно улыбнулся сквозь подступающие слёзы. — Или её. Я научу всему. Всем играм.
— Я не против подождать, — серьезно ответил мальчик, солидно кивая, будто ему только что доверили важнейшую миссию. Потом его лицо просияло от внезапной мысли. — А я смогу научить его… или её… кататься на велосипеде? И играть в футбол! И показать мой секретный домик на дереве за сараем? Никому же нельзя, но брату или сестре можно?
— Конечно, сможешь, — голос Андрея дрогнул от нахлынувшей нежности. Он взъерошил мягкие волосы сына. — Ты будешь лучшим старшим братом на свете. Они будут так гордиться тобой.
Тимур просиял ещё ярче и неожиданно, со всей силы своего худенького девятилетнего тела, обнял отца, прижавшись щекой к его груди. В этом объятии не было ни капли прошлой настороженности — только чистая, безоговорочная любовь и радость.
Позже, когда в доме воцарилась ночная тишина, нарушаемая лишь ровным дыханием спящего Тимура и изредка — его сонным бормотанием, Андрей и Марина сидели на тёплой веранде. Весеннее небо над головой было чёрным бархатом, густо усыпанным бриллиантами звёзд. Воздух, густой и сладкий, был напоён запахом сирени, буйно цве́вшей в палисаднике. Издалека, словно отголосок другой жизни, доносился мягкий, убаюкивающий гул спящего города.
Марина держала в руках чашку с травяным чаем, от которого тянуло мятой и липой. С беременностью она добровольно отказалась от утреннего кофе — маленькая, но такая красноречивая жертва ради новой жизни, зревшей под сердцем. Эта простая деталь наполняла Андрея каким-то особым, почти благоговейным чувством. Она менялась. Растила в себе новое чудо и вместе с ним — новую версию их общего счастья.
— Я никогда не думала, что мы сможем вернуться к этому, — тихо проговорила Марина, её взгляд был прикован к далёким созвездиям. — К такому… простому, спокойному счастью. К уверенности, что завтра мы проснёмся рядом. К смелым планам, в которые веришь всем сердцем.
— Я тоже, — признался Андрей, накрыв её руку, лежавшую на подлокотнике кресла, своей ладонью. — Когда я увидел Тимура той ночью на дороге… Когда понял, что ты там, в лесу, и я могу потерять тебя навсегда… — он покачал головой, отгоняя призрак того кошмара, до сих пор живого где-то в глубине памяти. — Это был удар молнии. Я ослеп на миг от ужаса и вдруг увидел всё с кристальной ясностью. Увидел ту пропасть, к краю которой я нас подвёл. И понял, что ещё шаг — и пути назад не будет.
— Мы оба были на краю, — мягко, но твёрдо возразила Марина, сжимая его пальцы. — Я тоже виновата. Слишком долго молчала, когда нужно было кричать. Видела, как ты отдаляешься. Чувствовала холод между нами, но делала вид, что всё в порядке. Боялась разрушить наш «идеальный» фасад. — Она сделала глоток ароматного чая. — Знаешь, я даже… рада, что всё выплыло наружу. Не авария, конечно, — поспешно уточнила она, — а правда. Вся эта грязь. Если бы не это, мы бы так и продолжали гнить заживо. Ты — в своей лжи, я — в своей молчаливой боли. И в конце концов от нас осталась бы только красивая, мёртвая скорлупа.
— Но ты всегда любила, — сказал Андрей, вглядываясь в её профиль, такой ясный и прекрасный в серебристом свете звёзд и мягком отблеске уличного фонаря. — Всегда верила в «нас», даже когда я сам перестал верить.
— И ты тоже верил, — она положила голову ему на плечо, и от её волос, пахнущих весной и домом, у него перехватило дыхание. — Просто забыл об этом на время. Но нашёл дорогу обратно. Самую трудную дорогу.
Андрей обнял её, притянул ближе. В груди разливалось тепло — не то внезапное, ослепляющее пламя страсти, а что-то гораздо более глубокое и прочное. Чувство, которое не горит ярко и быстро, а тлеет годами, набирая силу. Чувство, которое прошло через ад предательства и боли, через ледяное отчаяние и жаркие слёзы прощения, и вышло с другой стороны — закалённое, очищенное, как золото в горниле. Оно стало только крепче.
Да, он нашёл дорогу обратно. Из кромешной тьмы, куда сам же и забрёл, к свету — к настоящей любви, к своей семье. К двум путям, которые казались разошедшимися навеки, но каким-то чудом, ценою невероятных усилий и смирения, снова сплелись в одну тропу.
А где-то там, под сердцем Марины, уже билось другое, крошечное сердечко. Тихое, пока ещё неслышное эхо будущего. Символ их новой жизни, дарованного свыше второго шанса, их общего завтра. Маленькое существо, которое пока ничего не знало о предательствах и прощении, о потерях и чудесных обретениях, но которое уже было окружено самым главным, что только может быть на свете. Любовью. Настоящей. Выстраданной. Прошедшей сквозь огонь и ледяную воду и от этого ставшей несокрушимой.
За огромным окном веранды небо на востоке начало светлеть, размывая черноту перламутровыми полосками. Занимался рассвет нового дня. Чистого, как только что перевёрнутая страница, полного тихих надежд и безграничных возможностей. И они встречали его вместе. Сидя плечом к плечу, в тишине, полной понимания. Готовые писать свою историю дальше. С начала.