Ключ застревал, как всегда, в тугой латунной личинке. Аня с силой нажала плечом на дубовую дверь — и её впустило в запах. Не запах бедности, а аромат прочного, обжитого благополучия, от которого уже через пять минут начинало слегка подташнивать: политура, воск, «Красная Москва», тушёная говядина с картошкой. Дом крепость. Сюда она вынуждено вернулась — после третьего развода.
Третий брак рухнул даже не из-за его пьянства, не из-за его тайных бутылок запрятанных в разных местах их съемной квартиры, а из-за её неусыпного контроля — того самого, что она годами впитала в родительском доме. Аня не замечала, как воспроизводила знакомый сценарий: ненавязчиво проверяла его карманы, «заботливо» предлагала переписать резюме, потому что «эта работа тебя не достойна», комментировала каждый звонок: «Опять этот коллега? Что ему нужно?».
Она называла это заботой. Видела в нём «нереализованный потенциал» и рвалась спасать: подправляла его эскизы (он был архитектором), советовала, с кем дружить, какую музыку слушать, куда ехать в отпуск. Её тревога плела сеть из мелких указаний: «Застегни куртку — продует», «Не бери этот проект — там одни мошенники», «Ты опять забыл принять витамины?».
Он сопротивлялся тихо — сначала улыбками, потом молчанием, затем резкими выпадами, затем заныривая в алкоголь на несколько дней. Но её тревожная бдительность только крепла: если он замыкался, она «раскрывала» его, если спорил — «объясняла», как лучше. Увещевала как надо и не надо. Кульминацией стал эпизод с выставкой: она без спроса переставила его макеты в витрине, «чтобы смотрелось гармоничнее». Его лицо тогда стало белым, как лист: «Всё, что ты делаешь, — ерунда. Ты даже не понимаешь, во что лезешь».
Эти слова ударили не как обида, а как зеркало. Впервые за годы брака она увидела себя: не спасительницу, а тюремщицу, которая, пытаясь удержать «правильное», разрушала всё живое. Он не спивался — он задыхался. И когда он ушёл, оставив на столе ключи и записку «Я больше не могу быть объектом твоего надсмотра», Аня наконец поняла: её «забота» была не любовью, а страхом. Страхом, что если она ослабит хватку, мир рассыплется — как когда то рассыпалась её собственная уверенность в том, что она имеет право просто быть.
И вон, она вернулась к родителям. В горле стоял ком. Он появлялся здесь неизменно, стоило лишь переступить порог родительского дома: плотный, горячий шар сдержанных слов. Аня сглотнула, пытаясь протолкнуть его вниз — в ту самую яму под ложечкой, где уже неделями гнездилась тупая, ноющая боль. «Гастрит на нервной почве», — сказал врач – «Это требует лечения и наблюдения». Она знала истинного врача. Его звали отдельное жилье.
— Ты куда пропала? Четыре часа! Ты сказала, что приедешь к двум! — голос бабушки, сухой и колючий, пронзил тишину.
Мускулы на спине и плечах Ани моментально напряглись, будто под кожу вставили стальные прутья. Тело готовилось к удару, от которого нельзя было увильнуть.
— В Икее, бабушка. Мебель смотрела
— В Икее… — Бабушка отхлебнула чаю с видом дегустатора яда. — Щепки шведские. У твоего деда мебель была на века.
Из кухни вышла мама. Из кабинета мелькнуло и исчезло усталое лицо отца — его ежевечерняя дипломатия невмешательства. Он давно «притерпелся», растворившись в этих стенах, как ещё один предмет добротной, немодной мебели.
— А телефон где? Сто раз набирала! У бабушки давление подскочило. Сколько раз говорила: Держи его в руке! Телефоны моргов уже наизусть знаю!
Ком в горле налился свинцом. Аня почувствовала, как по вискам начинает стучать короткая, отрывистая волна. Она сглотнула снова, чувствуя, как челюсти сжимаются до хруста и внезапно закашлялась.
— Извините. Марципан.
— Не отвлекайся за едой! Снова ворон считаешь
Ретравматизация. Каждая фраза за столом была иглой, вонзающейся в старые шрамы. Это возвращало её не просто в детство, а в самое его ядро — к вере мамы и бабушки в то, что она «порчёная». Когда её водили к шептуньям, чтобы выманить из неё дурной глаз, заставляющий выбирать не тех мальчиков, не ту профессию, испытывать не те чувства. Они смотрели тогда не на неё, а сквозь неё, ища поломку. Тело помнило это: тот же ледяной ужас, то же сжатие всех внутренностей.
— Ну и как твой этот… что у вас там? — спросила бабушка.
— Мы расстались.
Внутри что то рванулось, как плотина. Дикое желание закричать: «Да потому что ваша „правильная“ забота — это инструкция по построению тюрьмы!» Но она лишь хрипло покашляла. Ногти впились в ладони.
— Случайно не из за работы? Вечно сидишь в ноутбуке!
— Я старалась… уделять внимание, заботиться, — выдавила Аня, чувствуя, как боль под ложечкой сжимается в тугой тугой узел – А он сказал, что ощущает себя как «муха под микроскопом» в стерильной лаборатории....
— Забота — это искусство, Анечка, — мягко, как ножом, сказала мама не дослушав. — Видимо, опять перестаралась. Надо чувствовать грань.
— Мужику надо давать подышать, — буркнула бабушка. — Контроль должен быть элегантным. Как кружева. А не как решетка на окнах. В кого ты такая бестолковая?
Их мир был чётким: её «забота» (читай — контроль) была правильной стратегией, но её исполнение — всегда бракованным. Её обвиняли не в том, что она строила тюрьму, а в том, что строила её безвкусно. А её саму — не воспитывали, а экзорцировали. И теперь, за столом, они снова проводили сеанс: выявляли порчу, тыча в неё вилкой.
— Стало быть ты теперь надолго заселилась, будто жилплощадь тут резиновая. Не вздумай ничего из Икеи сюда покупать и от излишка своих вещей избавься.
— Я скоро переду. Купила квартиру. Папа помог, — бросила Аня, цепляясь за этот факт, как за якорь.
Пауза повисла тяжёлой, звенящей тканью. Лицо бабушки стало похоже на гранитную плиту.
— Ну, разумеется. Николай всегда балует. Никакой системы. Так и живём — одни непоследовательности.
«Папа помог». Это была тихая диверсия. Молчаливая солидарность одного узника другому. Папа, который сам притерпелся в этой душноте, отсиживаясь в кабинете, сделал свой единственно возможный жест бунта — дал деньги на побег. На выкуп. Это взрывало их «систему» изнутри.
В этот момент в Ане что то щёлкнуло. Не в душе, а физически — в груди. Тончайшая нить терпения, на которой держалось её самообладание, лопнула. Тело, месяцами сдерживавшее ярость, сказало: «Всё».
Она встала. Медленно, как автомат. В ушах зазвенело. Цунами из плоти, нервов и запертых лет слов подкатывало к горлу. Её всю трясло мелкой, неконтролируемой дрожью — тремором сдерживаемой ярости. Пальцы, стиснутые в белые кулаки, онемели. Всё внутри орало: «ЗАТКНИТЕСЬ! ПОШЛИ ВЫ НАХУЙ!»
Но она молчала. Только взгляд, остекленевший, уставился в пространство.
— Я… пойду, — еле выдохнула она чужим, пересохшим голосом.
В своей комнате она прислонилась спиной к двери, пытаясь заглушить дрожь. Обхватила себя руками, но удержать осколки не получалось. Ком в горле теперь был комом слёз, которые она не даст себе пролить. Не здесь. Подошла к столу, ухватилась за край — суставы побелели. Дикое, физическое желание крушить, ломать, рвать — выплеснуть наконец этот яд наружу — било в виски пульсацией. Она лишь глубже вонзила ногти в дерево.
Пятьдесят шесть дней. Это был её отсчёт. Её спасительный ритм, под который она заставляла себя дышать.
Она открыла скетчбук. Рука дрожала. Стала рисовать не интерьер будущей квартиры, а карту своей соматики: контуры тела, а внутри — чёрные узлы. Ком в горле, клубок в желудке, камень между лопаток, тиски на черепе. И в самом центре — огромная, пульсирующая чёрная звезда. Неназванная ярость. Топливо её молчания и причина её болезней.
Эта ярость была всем, что осталось от той девочки, которую водили «лечить» от самой себя. И она была её единственным союзником.
Через пятьдесят шесть дней у неё будет своя квартира. Купленная с молчаливой помощью отца — такого же тихого взрыва, растянутого на десятилетия. И там она разрешит себе всё. Разрешит телу наконец отреагировать: трястись, кричать, плакать, молчать. Быть порчёной, неправильной, сломанной — но самой собой.
Она была квартиранткой в этом музее правильных вещей и неправильных людей. Ходячей бомбой с тикающим внутри таймером соматизации. Но отец, сам едва дышавший в этой атмосфере, тайком передал ей код разминирования. Не любовью, не словами, а деньгами на побег. Последний жест обречённого — дать шанс на взрыв свежего воздуха тому, у кого ещё хватит духу вдохнуть его полной грудью.