— Ты мне объясни нормально: тебе я нужен или тебе нужна моя квартира? — голос у Анатолия Степановича дрогнул, но он не дал себе сорваться на крик. — Скажи прямо, Лена. Я старый, я выдержу.
— Папа, ты чего… — Лена в трубке зашуршала чем-то, будто быстро искала слова, как сдачу в кошельке. — Как ты можешь так говорить?
— Легко. Три года молчать — вот это, оказывается, можно. А теперь ты звонишь, как будто мы вчера чай вместе пили.
— Я не молчала три года…
— Не ври. — Он глянул на календарь на холодильнике: февраль, серый, слежавшийся, с жирной дорожкой грязи от ботинок у порога. — Я даже по телефонам твоим соскучиться не успел.
— Пап, ну… жизнь, работа, дети, ты же понимаешь.
— Понимаю. А “завещание” ты услышала — и сразу время нашлось.
На той стороне стало тихо. Даже дыхание будто выровняли, чтобы не выдать.
— Папа… — наконец сказала Лена осторожно, как к кошке чужой. — Я просто испугалась. Ты слово такое сказал… Ты меня напугал.
— А ты меня не пугала? — Он усмехнулся. — Когда я в больнице лежал, ты тоже “испугалась”? Или тогда занята была?
— Я приезжала!
— На пятнадцать минут, Лена. Пятнадцать. И всё время в телефон смотрела. Сказала: “пап, держись”, — и убежала.
— Папа, не начинай…
— Я уже начал. — Он сел на табуретку, чтобы ноги не гудели. — Слушай. Я человек простой. Мне спектаклей не надо. Если ты решила вернуться — возвращайся. Но не делай вид, что это из любви. Скажи честно: услышала про бумажки и прибежала.
— Ты… ты прямо как чужой стал.
— Я? — Анатолий Степанович коротко выдохнул. — Я всё время тут. На этом же месте. Чужими вы стали.
— Ладно, — Лена вдруг собралась, голос сделался деловым, чуть начальственным. — Ты дома?
— Дома.
— Я заеду. И продукты привезу. И вообще поговорим нормально, не по телефону.
— Заезжай. Только без “папочка” на пороге. Сразу по делу.
— Хорошо, пап.
Он отключил. Посидел. Потом вслух сказал, как себе:
— Вот и всё. Слово сказал — и ожили.
Через час он услышал лифт, потом торопливые шаги по лестничной клетке. Снова — звонок, второй, третий, как будто пожар.
— Открой, пап! Это я!
Он открыл. Лена стояла, с пакетами, вся такая “деловая забота”: шапка на затылке, губы подкрашены, взгляд бегает по прихожей, будто на показ квартиры пришла. В руках — два огромных пакета, один с продуктами, второй — неизвестно с чем, но тяжёлый.
— Ну привет, — сказал он ровно.
— Пап… — она шагнула, обняла его быстро и крепко, как отметилась, и тут же отстранилась. — Ты худой стал. Ты вообще ешь?
— Ем. А ты вообще живёшь? — Он кивнул на пакеты. — Проходи. Разувайся. Не топчи — я тут вчера полы мыл.
— Да я аккуратно! — Лена сразу включилась. — Я тебе творог взяла, рыбу, яблоки. И таблетки… какие ты там пьёшь? Сердечные? Я в аптеке спросила, мне посоветовали хорошие.
— Лена, — перебил он. — Не суетись. Сядь.
Она послушно села на кухне, но руки всё равно работали: то пакет развяжет, то крышку откроет, то телефон на стол положит экраном вверх, будто ждёт звонка “по работе”.
— Пап, — сказала она, не глядя. — Ты правда… ну… собираешься это делать?
— Что — “это”?
— Ну, бумаги. Ты сказал — завещание.
— Сказал.
— И что ты там… как ты решишь? — Лена наконец подняла глаза. — Мы же… мы твои дети.
— Мы? — Он налил себе воды. — Когда я просил помочь ванну сделать — кто “мы” был? Когда на даче спину сорвал — кто “мы” был? Вчера мне лампочку в коридоре сосед Витя вкрутил. Знаешь Витю? Снизу. Он мне не сын.
— Папа, ты обижаешься…
— Я не обижаюсь. Я констатирую. Обижаются маленькие. А я уже… ладно. Чай будешь?
— Буду. И давай спокойно. Я не пришла ругаться. Я пришла… потому что ты один. Это неправильно.
— Неправильно — три года забывать, что отец живой, — отрезал он. — А один я привык.
Лена сжала губы, потом быстро сказала, как будто ей надо было выстрелить этим, иначе не выйдет:
— Пап, у нас с Игорем… сложно. Деньги. Кредит. Ты же знаешь, сейчас всё… — она махнула рукой. — И детям нужно.
— А, вот оно. — Анатолий Степанович кивнул. — Кредит. Дети. Всё как всегда. Только “папа” где?
— Папа, перестань! Я же приехала! Я же… — она замолчала, вдруг увидела на подоконнике стопку квитанций. — Ой. У тебя коммуналка такая… Ты платишь вовремя?
— Плачу.
— А давай я помогу? Я могу платежи на себя взять. Чтоб тебе не ходить.
— Поздно “не ходить”. Я уже походил. И в поликлинику походил, и по очередям. И в аптеку. Ноги у меня помнят.
Лена открыла рот, закрыла. Потом тихо:
— Ты что, правда думаешь, что мы… что мы ждём…
— Я не думаю. Я вижу. — Он посмотрел ей прямо в лицо. — Ты по квартире сейчас глазами ходишь, Лена. Считаешь комнаты. Как будто я уже не здесь.
Она вспыхнула:
— Да ты просто… ты придумал!
— Конечно. Я “придумал”. — Он поднялся. — Ладно. Раз приехала — поешь. Потом поговорим.
Она вдруг схватила его за рукав:
— Пап, не надо так. Я правда… я испугалась. И я хочу… — она сглотнула. — Я хочу исправиться.
— Исправляйся, — коротко сказал он. — Только не на моих бумагах.
На следующий день Сергей объявился. Не позвонил заранее — просто приехал, как в гараж.
Звонок. Голос в домофоне:
— Батя, открывай!
Анатолий Степанович даже усмехнулся — узнаваемо, по-сыновьи грубо, как будто не три года тишины, а вчера ушёл.
Сергей вошёл бодрый, в куртке, с рулеткой на ремне, в руках блокнот и пакет с чем-то длинным.
— Батя, ну ты чего трубку не берёшь? Я звонил утром.
— Я был в магазине, — спокойно сказал отец. — Ты чего с рулеткой?
— Да так. — Сергей оглядел прихожую, словно приценивался. — Слушай, я тут подумал… У тебя ремонт старый. Давай обновим? Я сам. Мне не трудно.
— А кран в кухне тебе было трудно. — Анатолий Степанович прислонился к стене. — Я месяц просил.
Сергей моргнул, не ожидая удара сразу.
— Батя, ну не начинай, а? Тогда завал был на работе. Я ж не специально.
— А сейчас что, разгрузили тебя? Или слово “бумаги” тебе стало роднее?
— Какие бумаги? — Сергей сделал вид, что не понял, но губа дёрнулась. — Лена сказала, ты что-то там… ну…
— Я сказал одно слово. И вы как по команде.
Сергей кашлянул, сменил тон на “свой парень”:
— Ладно. Что ты заводишься? Мы ж семья. Семья должна держаться. Тем более сейчас… сам знаешь, всё дорого, всё нервно. А ты один, батя. Нормально это?
— Нормально, — сказал отец. — Привык.
— Не надо привыкать. — Сергей прошёл по коридору, заглянул в комнату. — О, шкаф ещё мамин. Тяжёлый.
— Шкаф мамин. И мама — мамина. Не трогай.
— Да я просто… — Сергей быстро вернулся на кухню. — Слушай, давай так: я ремонт делаю, ты не тратишься. Мне только на материалы — и всё. И тебе приятно, и нам… ну… — он замялся. — И всем спокойнее.
— Кому “всем”? — спросил отец. — Тебе спокойнее?
— Батя, ты как будто враг. — Сергей сел, широко, по-хозяйски. — Слушай, я ж не чужой. Я твой сын. Ты что, хочешь, чтобы всё досталось чужим?
— А ты хочешь, чтобы всё досталось тебе? — спокойно спросил отец.
Сергей резко поднял голову:
— Я такого не говорил.
— Но думаешь.
— Да все думают, батя! Это жизнь! Что ты из себя святого строишь? — Сергей вспылил, потом сразу сдулся. — Ладно. Скажи честно: ты куда собрался это писать? На кого?
— На себя.
— Батя, ну хватит… — Сергей нервно постучал пальцами по столу. — Короче. Документы на квартиру где?
— Ага. — Анатолий Степанович медленно кивнул. — Вот мы и пришли.
— Да не “ага”! — Сергей резко встал. — Мне знать надо! Вдруг что. Я ж мужик. Надо разбираться.
— Разбираться надо было, когда я с давлением лежал и сам себе скорую вызывал. Тогда ты где разбирался?
Сергей отвернулся, прошёлся по кухне, потом сказал уже тише, но зло:
— Ты специально нас тыкаешь. Специально.
— Не специально, — ответил отец. — Это вы сами сюда принесли.
К вечеру приехала Ольга. С двумя детьми — Максимом и Катей. Ольга вошла, как на сцену: шуба, сапоги, лицо “я устала, но я держусь”. Дети — с телефонами, глаза пустые, как у пассажиров в маршрутке.
— Папуля! — Ольга обняла отца, запах парфюма ударил в нос. — Мы так соскучились!
— Соскучились? — тихо переспросил он.
— Ну да! Пап, ты чего такой… — она посмотрела на него внимательно, будто проверяла, насколько всё серьёзно. — Ты правда себя плохо чувствуешь?
— Старею.
— Не говори так! Ты ещё ого-го! — Ольга повернулась к детям: — Макс, Катя, поздоровайтесь.
— Здрасте, — буркнул Максим, не отрываясь от экрана.
Катя подошла ближе, неловко чмокнула деда в щёку.
— Дед, а у тебя есть что-нибудь сладкое? — спросила она сразу, честно, без взрослых кривляний.
— В шкафчике посмотри, — сказал он. — Только не рассыпай.
Катя ушла на кухню, открыла дверцы, зашуршала. Максим сел в угол и тут же уткнулся в телефон, как в щит.
Ольга вздохнула и тихо сказала, наклоняясь к отцу:
— Пап, Лена сказала… ты про завещание говорил.
— Говорил.
— И что… — Ольга чуть улыбнулась, как будто это игра. — Ты уже решил?
— Не решил.
— Пап, ты только учитывай… — она сразу стала серьёзной. — Я одна. Мне тяжело. Алименты… ну ты знаешь. И детям… жильё. Учёба. Всё вот это.
Сергей, стоявший в коридоре, хмыкнул:
— Да у всех всё “вот это”.
Лена быстро сказала, будто боялась драки:
— Давайте без наездов. Папа устал.
— Папа не устал, — спокойно сказал Анатолий Степанович. — Папа просто слышит вас впервые за три года. И вы почему-то все говорите про одно и то же.
Ольга вспыхнула:
— Мы говорим про будущее!
— Про моё будущее? — спросил он. — Или про то, что будет после меня?
Лена резко встала:
— Пап, ну что ты… Ты прям как… — она осеклась. — Мы же приехали. Мы рядом. Мы будем помогать.
— Ага, — сказал Сергей. — Я вот ремонт сделаю.
— А я буду привозить детей, — добавила Ольга. — Пап, им нужен дед.
— А мне нужен был сын, когда я на даче упал, — тихо сказал отец. — И дочь. И ещё дочь. А был сосед. Николай Петрович. Он меня тогда с земли поднял.
На секунду все замолчали. Даже Максим поднял голову, но тут же снова спрятался в экран.
Лена засуетилась:
— Пап, давай так. Ты сегодня отдохни. Мы завтра приедем. Я тебе врача найду хорошего. Сергей — с ремонтом. Оля — с продуктами. Всё будет нормально.
— Нормально, — повторил отец, не споря. — Только я вас прошу: не играйте.
Сергей фыркнул:
— Да кто играет?
— Ты с рулеткой ходишь, как по складу, — спокойно сказал отец. — И спрашиваешь, где документы. Это как называется?
— Батя, да ты сам себя накручиваешь!
— Ладно, — вмешалась Ольга. — Пап, мы поедем. Дети устали.
Катя вышла на порог с конфетой в руке:
— Дед, а можно я ещё возьму?
— Возьми, — сказал он. — Только маме покажи, чтоб не думала, что ты украла.
Катя улыбнулась — впервые. И эта улыбка была как маленькая щёлочка света в февральской серости.
Они ушли. Дверь хлопнула. Лестничная клетка снова стала пустой, как и была.
Анатолий Степанович сел, достал старый блокнот, где когда-то записывал, кому что купить на дачу, и медленно сказал вслух:
— Ну что, Маша… снова началось.
Телефон лежал на столе. Он посмотрел на него и вдруг набрал номер соседа по даче.
— Коля? Это Толя. Слушай… ты завтра дома? Я бы заехал. Надо поговорить.
— Конечно, Толя. Заезжай, — ответил Николай Петрович без лишних вопросов.
На следующий день, пока Лена писала в мессенджере “пап, я записала тебя к врачу”, Сергей присылал фото обоев “вот такие норм?”, а Ольга звонила с надрывом “папа, ты только не делай глупостей”, — Анатолий Степанович сел в свою старенькую машину и поехал за город. Февральская дорога была мокрой, в колеях — грязный снег, на обочинах — серые сугробы, как чужие плечи.
У Николая Петровича в доме пахло деревом и печкой, всё было просто: кружки с трещинками, стол клеёнкой накрыт, на стене — старые фото.
— Ну, — сказал Николай Петрович, наливая чай. — Приехали?
— Приехали, — ответил Анатолий Степанович. — Как услышали одно слово — так и приехали.
— И что делают?
— Заботятся, — усмехнулся он. — Лена с продуктами. Сергей с рулеткой. Ольга с детьми и разговором про “мне тяжело”.
Николай Петрович покачал головой:
— У меня так же было. Толя, я тебе скажу одну вещь, только ты не обижайся. Они не плохие. Они просто…
— Просто думают про своё.
— Вот. И ты тоже думай про своё, — Николай Петрович посмотрел прямо. — Ты что решил?
Анатолий Степанович не сразу ответил. Он глянул в окно, на белые пустые грядки, на баню, на забор, который он чинил сам, потому что “некогда”.
— Я решил, Коля, — сказал он наконец. — Только пока никому не говорю. Но они скоро полезут в карманы. В бумажные. И тогда будет…
— Будет громко, — закончил Николай Петрович.
Анатолий Степанович кивнул.
— Да. И чем громче они будут, тем тише мне потом будет жить.
Он вернулся в город поздно. Подъезд встретил запахом сырости и кошками, лифт гудел, как старый холодильник. В квартире было тихо.
На столе лежал лист бумаги. Чистый. Он сел, взял ручку. И начал писать, медленно, аккуратно, как будто выводил себе дорогу.
И когда он поставил первую строчку, телефон зазвонил снова — Лена.
— Пап, ну ты где? Я волнуюсь. Я завтра к тебе с утра. И нотариуса я могу найти, если нужно. Понимаешь, это всё… надо правильно оформить.
Он посмотрел на лист, потом на телефон.
— Лена, — сказал он спокойно. — Завтра вечером приезжайте все трое. Я вам скажу, что “правильно оформил”.
— Пап… ты уже?
— Завтра, Лена. Вечером.
— Хорошо! — Лена выдохнула так, будто выиграла что-то важное. — Мы приедем. Все.
Он выключил телефон. И дописал ещё строчку.
А потом поднялся, подошёл к окну, посмотрел на мокрый февральский двор и тихо сказал:
— Ну что. Вечером будет финал.
И в этот момент, будто в ответ, снизу хлопнула дверь подъезда, кто-то громко ругнулся на скользкой ступеньке, и этот грубый, живой звук оказался страшно уместным — как будто сама жизнь подсказала ему тон следующего разговора.
— Ты что натворил, пап?! — Лена ворвалась в кухню первой, даже куртку не сняла, волосы мокрые от снега, глаза горят. — Скажи мне, что ты пошутил.
— Снимай обувь, — спокойно сказал Анатолий Степанович. — Полы опять мыть не буду.
— Да какие полы! — Лена почти закричала. — Сергей, заходи! Оля!
Сергей вошёл следом, уже напряжённый, губы тонкой линией. Ольга — с лицом “я сейчас расплачусь, но сначала проверю, что по делу”. Дети остались в прихожей: Максим уткнулся в телефон, Катя тихо стояла и смотрела, как будто что-то понимала.
— Садитесь, — сказал отец. — Раз уж вы пришли “семьёй”.
Сергей сел, откинувшись, как на допросе, где он заранее уверен, что прав.
— Ну? — спросил он. — Давай, батя. Ты нас зачем собрал?
— Чтобы не по одному вам объяснять, — ответил Анатолий Степанович. — Я завещание составил.
Лена резко выдохнула:
— И?
— Квартиру я завещал детскому дому. Там ребятам нужны ремонт, техника, вещи. Я там давно помогаю.
Ольга замерла, как будто её ударили по лицу.
— Пап… — прошептала она. — Ты… ты серьёзно?
— Серьёзно. — Он перевёл взгляд на Сергея. — Дачу — Николаю Петровичу. Он за ней смотрит, когда у меня сил нет. И вообще… он рядом был, когда вы исчезли.
Сергей вскочил:
— Ты издеваешься?
— Сядь, — сказал отец. — Не базарь, как на рынке.
— Да ты… — Сергей побледнел. — Батя, ты понимаешь, что ты делаешь?
— Понимаю. — Анатолий Степанович спокойно налил себе воды. — Деньги со вклада — в фонд, который помогает одиноким старикам. Потому что я знаю, как это — быть одиноким, когда даже дети “заняты”.
Лена стукнула ладонью по столу:
— Это несправедливо! Мы твои дети! Это наша… — она хотела сказать “наша квартира”, но спохватилась. — Это… это вообще не по-человечески!
— По-человечески — это когда ты помнишь, что отец живой, — ответил он. — А вы вспомнили, когда я сказал одно слово.
Ольга вдруг заплакала, но так, что слёзы шли и одновременно голос был злой:
— Папа, ну а как же мы? Как же дети? У меня двое! Мне тяжело! Ты вообще слышишь?
— Слышу, — сказал он. — Ты всегда про “тяжело”. А я тебе скажу: мне было тяжело одному на даче, когда я упал. Мне было тяжело в больнице, когда я лежал и смотрел в потолок. Мне было тяжело возвращаться домой в пустую квартиру. А вам было некогда.
— Мы не знали! — вскрикнула Лена. — Ты сам не говорил!
— А вы спрашивали? — он посмотрел на неё в упор. — Хоть раз за три года ты спросила: “Пап, как ты?” Не “пап, что по документам”, а “как ты”.
Лена открыла рот, но слова не пошли.
Сергей наклонился вперёд:
— Батя, давай без этого театра. Ты сейчас на эмоциях. Старость, обида, всё понятно. Но ты пойми: это можно оспорить. Мы это оспорим.
— Оспаривай, — спокойно сказал отец. — Я в здравом уме. Справки есть. Нотариус всё оформил.
Ольга резко перестала плакать и зашипела:
— То есть ты всё уже сделал? За нашей спиной?
— Я делал за своей, Оля. — Он устало потер лоб. — У меня спина одна. И жизнь одна. Я никому ничего не должен докладывать.
Лена вдруг заговорила быстро, вцепившись в край стола:
— Пап, ну ты же понимаешь, что ты нас сейчас… ты нас вычеркнул! Ты нас унизил!
— Я вас не вычёркивал, — сказал он. — Вы сами исчезли. Я просто не сделал вид, что вас рядом не было.
Сергей рявкнул:
— Ты старый упрямый! Ты хочешь, чтоб тебя потом никто не похоронил, да?
— Похоронят, — спокойно ответил отец. — У меня есть соседи. И Николай Петрович. И люди, которым я помогал. А вы… — он пожал плечами. — Вы и так меня три года “не хоронили”, вы меня просто не замечали.
Ольга поднялась, подошла ближе, голос у неё стал вдруг мягким, почти умоляющим:
— Папа… дай шанс. Мы правда… Мы исправимся. Мы будем приезжать. Мы будем… — она запнулась. — Я могу с детьми к тебе переехать на время. Ты же не против?
Анатолий Степанович посмотрел на неё долго.
— Оля, — сказал он тихо. — Ты сейчас торгуешься. Ты не про меня говоришь. Ты про своё.
— Да нет! — Ольга вспыхнула. — Да ты… ты просто… ты ненавидишь нас!
— Я вас не ненавижу, — сказал он. — Я устал ждать от вас нормального.
Лена вдруг схватила телефон:
— Я Игорю звоню. Мы юриста найдём. Это вообще…
— Ищи, — спокойно ответил отец. — Только знай: чем больше вы будете давить, тем яснее вы покажете, зачем пришли.
Сергей резко повернулся к сестрам:
— Вы слышали? Он нас на улицу выкидывает, а чужим раздаёт!
— Не улица, — спокойно сказал отец. — У тебя своя квартира. У Лены своя. У Оли — своя история. А у меня — мой выбор.
Ольга вдруг бросилась к двери:
— Всё! Я больше сюда не приду! Дети, пошли!
Максим даже не двинулся — только пальцем по экрану провёл. Катя осталась стоять, тихая, и смотрела на деда так, будто ей стыдно за взрослых.
— Катя! — рявкнула Ольга. — Ты не слышишь?!
Катя вздрогнула, но не побежала.
— Мам… — тихо сказала она. — Не кричи.
— Ах ты… — Ольга подалась, но Сергей схватил её за локоть:
— Пошли, Оля. Не унижайся.
Лена на пороге обернулась, глаза злые, но в них мелькнул страх:
— Папа. Ты ещё пожалеешь. Ты нас потеряешь.
— Я вас уже потерял, — спокойно сказал он. — Три года назад.
Дверь хлопнула. В квартире стало так тихо, что слышно было, как вода в трубах шевелится.
Катя осталась. Стояла в прихожей, не разуваясь, и тихо спросила:
— Дед… можно я тут побуду чуть-чуть?
— Можно, — сказал он, и голос у него впервые за вечер смягчился. — Разувайся. Проходи.
Катя прошла на кухню, села, уставилась на кружку.
— Они теперь будут злые, — сказала она.
— Будут.
— А ты… тебе не страшно одному?
Анатолий Степанович посмотрел на неё внимательно.
— Страшно, — честно сказал он. — Иногда. Особенно ночью, когда снег тает и капает, и кажется, что кто-то ходит в коридоре. Но знаешь, что страшнее?
Катя покачала головой.
— Когда рядом люди, которые тебя не видят. Вот это страшнее.
Катя молчала, потом тихо сказала:
— Мам сказала, что ты нас больше не дед.
— Мам сказала сгоряча, — ответил он. — Ты решай сама.
Катя вдруг подняла глаза, и в них было то самое — не взрослое “выгодно”, а детское “я хочу понять”.
— Дед, — сказала она. — А почему ты правда… ну… чужим?
— Они не чужие, — ответил он. — Они просто… рядом были. Когда вы не были.
Катя сжала ладони:
— А я… я могу приезжать?
— Можешь.
— Даже если мама запретит?
— Я тебе не буду говорить “делай против мамы”, — сказал он тихо. — Но если ты приедешь — я тебя не выгоню.
Катя вздохнула, как взрослая, и вдруг заговорила быстро, будто боялась, что передумает:
— Дед, я помню, как ты рассказывал про бабушку. Про то, как она смеялась. И как вы… — Катя запнулась, щеки покраснели. — И как ты её… любил.
Анатолий Степанович откинулся на спинку стула. На секунду в глазах защипало.
— Любил, — сказал он. — И люблю.
— А можно… ты мне ещё расскажешь? — спросила Катя. — Только не как взрослые, которые “ой, всё было сложно”. А по-настоящему.
— По-настоящему? — Он усмехнулся. — По-настоящему было так: денег не было, зато руки были. Дом строили сами, мебель таскали сами. А главное — друг друга не бросали.
Катя кивнула, внимательно слушая, и вдруг спросила:
— Дед, а почему мама такая… ну…
— Не говори про маму плохо, — перебил он мягко. — Она моя дочь. И она не плохая. Она просто… привыкла жить так, что всё время надо успеть урвать. Ей кажется, если не урвёшь — тебя саму сожрут.
Катя тихо сказала:
— А я так не хочу.
— Тогда не живи так, — ответил он. — Ты уже молодец, что это сказала.
Они сидели долго. Он рассказывал — не красиво, не “литературно”, а как умеет: про послевоенный двор, про первую работу, про то, как Маша ругала его за разбросанные носки, и как мирился он глупо, смешно, покупал ей тетрадку “в клетку, как ты любишь”. Катя то смеялась, то молчала, то задавала вопросы, и в этих вопросах было больше живого, чем во всех сегодняшних “папочка, мы соскучились”.
Потом Катя посмотрела на часы и вздрогнула:
— Мне пора. Мама…
— Понимаю. — Он встал, помог ей одеться. — Только осторожно. На улице скользко.
На пороге Катя вдруг обняла его крепко, по-настоящему, без “отметиться”.
— Дед, — сказала она тихо. — Ты не пропадай.
— Я тут, — ответил он. — Я никуда не делся.
Когда она ушла, он вернулся на кухню, сел, достал папку, где лежали бумаги, и долго смотрел на них, как на чужую жизнь. Потом открыл шкаф, достал старый фотоальбом — толстый, с потрескавшейся обложкой, и пару книжек, которые Маша читала вслух.
— Вот, Маш… — сказал он тихо. — Вот кому это надо.
Он взял ручку и на отдельном листе написал аккуратно, без пафоса:
“Внучке Екатерине — семейные фотоальбомы и книги из моей библиотеки.”
Положил лист в папку.
Телефон молчал — ни Лены, ни Сергея, ни Ольги. И это молчание было уже не болью, а ясностью: спектакль закончился, декорации унесли.
Он поставил чайник. В окне двор был чёрный, мокрый, февральский, с редкими фонарями и следами на снегу, как на старой простыне.
И вдруг телефон коротко пискнул: сообщение.
Не от детей. От Кати.
“Дед, я доехала. Спасибо. Я ещё приеду.”
Анатолий Степанович улыбнулся — не широко, а так, как улыбаются люди, которые наконец перестали ждать невозможного и получили маленькое, но настоящее.
— Ну вот, — сказал он вслух. — Значит, не всё зря.
И в этой простой фразе было больше примирения, чем в любых громких обещаниях.