— Ты с ума сошёл, Гена? Какая “банька”? Ты там вообще берега потерял? — голос Лены в телефоне резал ухо так, будто она стояла рядом, а не в своей кухне в Подмосковье.
— Лен, ты чего начинаешь? — Гена прижал трубку плечом, одной рукой пытался застегнуть куртку, другой шарил по карманам ключ-карту от номера. — Мы на объекте второй день как проклятые. Мужики предложили после смены попариться — и всё.
— “И всё”, — передразнила она. — Ага. И потом “и всё” в караоке, “и всё” в такси, “и всё” до утра. Я тебя знаю.
— Ты меня знаешь, да? — Гена даже остановился в коридоре гостиницы, у автомата с водой. — Тогда скажи, когда я тебе повод давал?
— Повод? — Лена хмыкнула. — Повод ты мне каждый день даёшь. Ты мне вчера что сказал? “Лен, я устал, не трогай меня”. А сегодня — “банька”. Понимаешь, да? Устал — значит дома. А “банька” — значит силы есть.
— Это работа, Лен! — Гена повысил голос и тут же оглянулся: в коридоре кто-то вышел из номера, косо посмотрел. — Я с мужиками, всё нормально.
— Нормально будет, когда ты домой приедешь, — сухо сказала она. — И поговорим. Только не делай вид, что ты святой. Я тебе не девочка.
Гена хотел вставить своё “да ты перегибаешь”, но в трубке уже пошли короткие гудки.
— Вот ведь… — он выдохнул и сжал телефон так, будто мог его раздавить.
— Ну что, получил? — из-за угла высунулся Саша. Сигарета у него дымилась в пальцах, он явно слышал кусок разговора. — Опять на ровном месте?
— Да не “на ровном”, — Гена махнул рукой. — Ленка у меня… короче, ты понял.
— Я-то понял, — Саша усмехнулся, но без радости. — Только ты сам-то слышал, как с ней разговариваешь? “Ленка”. Как собаку.
— О, началось, — Гена закатил глаза. — Давай без твоих этих… семейных лекций. Сань, пойдём уже, мужики ждут. Чего ты вечно отнекиваешься?
— Не пойду, — отрезал Саша. — И не уговаривай.
— Да почему? — Гена упёрся руками в бока. — Мы ж мужики. Командировка. Снег, холод, работа адовая. Погреемся — и спать.
Саша затушил сигарету о железную урну и посмотрел прямо.
— Потому что дома жена беременная. Потому что мне не хочется приезжать и слушать “где был”. Потому что у меня башка не из дерева.
— Ааа, — Гена ухмыльнулся. — Подкаблучник.
— Называй как хочешь, — Саша пожал плечами. — Мне важнее домой приехать нормально, без этой всей ерунды.
— Слушай, — Гена подошёл ближе, понизил голос, как будто раскрывал тайну века. — Хочешь, я тебя научу, как надо? А то ты, я смотрю, живёшь как на цыпочках. Бабы это чувствуют. Им только дай — на шею сядут.
— Ты прям профессор, — Саша криво улыбнулся. — И как же “надо”?
— Да просто. Сразу показать, кто главный. Чётко. Без “давай поговорим”. У меня Лена — шёлковая. Что сказал — то и будет. Понимаешь?
— У тебя Лена — шёлковая? — Саша поднял бровь. — Это та, которая тебе сейчас мозг вынесла по телефону?
— Она не выносила, — Гена поморщился. — Она… переживает. Она у меня эмоциональная. Но если я сказал — всё, точка. Я хозяин.
— Хозяин чего? — Саша усмехнулся. — Квартиры в ипотеке?
— Не начинай, — Гена раздражённо махнул рукой. — В общем, не давай слабину. Баба должна уважать.
— Уважать — да, — спокойно сказал Саша. — Бояться — нет.
— Одно другому не мешает, — Гена хлопнул Сашу по плечу. — Всё, пошли. Ты хоть посидишь, не обязательно… ну, ты понял.
— Я понял, — Саша отступил. — Я в номер.
— Ну и сиди, — фыркнул Гена. — Потом не плачь.
Саша молча развернулся и ушёл. В номере было душно, батарея жарила как печка, окно толком не открывалось — февраль, а в гостинице экономили на вентиляции, будто людям не дышать. Саша сел на край кровати, достал телефон, посмотрел на фото жены: Алёна, в тёплом домашнем свитере, улыбается, ладони на животе.
Он набрал её.
— Ты как? — спросил сразу, без “привет”.
— Нормально, — Алёна вздохнула, и в этом вздохе было всё: и усталость, и привычка держаться. — Ты где?
— В номере. Тут Гена зовёт… ну, ты поняла.
— Я поняла, — она помолчала. — Ты не пойдёшь.
— Не пойду.
— Почему? — спросила она тихо, и Саша почувствовал, как внутри что-то сжалось: не упрёк, не контроль — просто проверка, кто он.
— Потому что мне не хочется потом оправдываться. И потому что мне не хочется быть там, где все делают вид, что это “мужское”, а по факту — детский сад.
Алёна усмехнулась.
— Детский сад — это когда взрослые мужики меряются, кто кого “поставил на место”?
— Вот именно, — Саша выдохнул. — Я хочу домой. К тебе.
— Тогда давай так, — Алёна заговорила бодрее, будто включила “режим жизни”. — Завтра ты заканчиваешь, садишься в электричку, и я тебя встречаю. Только не геройствуй, ладно? Я же знаю тебя: “сам донесу”, “сам притащу”.
— Я не геройствую, — Саша улыбнулся. — Я просто… скучаю.
— Саша, — Алёна понизила голос. — Ты там никому не рассказывай, что скучаешь. Они ж тебя сожрут.
— Уже, — он хмыкнул. — Гена меня подкаблучником назвал.
— Ну и пусть, — Алёна сказала просто. — Главное, что ты мой. И что ты думаешь головой.
— А ты? — Саша помолчал. — Ты… не злишься?
— За что? — Алёна фыркнула. — За то, что ты нормальный? Я злюсь только на твою свекровь… ой, на твою маму, прости. Она сегодня опять звонила.
— Что хотела?
— Всё как обычно, — Алёна заговорила быстрее, и в голосе появилась злость. — “Алёнушка, ты там не переедай”, “Алёнушка, ты там не нервничай”, “Алёнушка, ты там полы не мой”. А потом: “Саша-то мой, надеюсь, не голодает?” И я такая: “Он в командировке”. А она: “Ой, бедный мальчик, там же одни столовки”. И мне хочется сказать: “Ваш мальчик сорок лет как мужик”, но я молчу.
— Не молчи, — Саша поморщился. — Скажи ей нормально.
— А потом она обидится и будет тебе мозг… — Алёна осеклась и вздохнула. — Ладно. Не хочу ругаться. Просто приезжай.
— Приеду, — твёрдо сказал Саша. — Завтра.
Он положил телефон и лег. Но сон не шёл. В голове крутились слова Гены — “хозяин”, “воспитал”, “рамки”. И своё собственное — как он пару раз в разговоре с Геной, чтобы не выглядеть “мягким”, ляпнул про Алёну… не по злобе, по глупости. Типа “строгая”, “не дай бог опоздаю”. А Алёна ведь не такая. Она просто устает, боится, переживает.
На следующий день они вернулись. Платформа, мокрый снег, люди злые, как будто каждому кто-то должен. Саша вышел из вагона и сразу увидел Алёну: в пуховике до колен, шарф в два оборота, лицо красное от ветра.
— Ну наконец-то, — сказала она и улыбнулась так, что у Саши внутри отпустило.
— Я же говорил, — он обнял её осторожно. — Ты чего на холоде стоишь?
— А где мне стоять? — она фыркнула. — Дома? Я бы там с ума сошла. Пойдём, только аккуратно, тут лёд.
Они дошли до машины, завели, поехали. На выезде из города пробка — снег, ДТП, кто-то кому-то орёт в окно.
— Вот, — Алёна кивнула на поток. — Это и есть наш романтизм.
— Зато честный, — Саша усмехнулся.
— Саш, — Алёна повернула голову. — Мне Лена звонила.
Саша напрягся.
— Лена… Гены?
— Она самая. — Алёна смотрела прямо. — Спросила, правда ли ты меня… ну… так называешь.
— Как? — Саша попытался сделать вид, что не понял, но у него не вышло.
— Не строй, — Алёна отрезала. — “Громкая”, “строгая”, “вечно пилит”. Она сказала, что у них там мужики на объекте обсуждали, кто как “держит” жену. И Гена, естественно, герой. А ты, выходит, спасался от меня. Так?
Саша сжал руль.
— Алён… я ляпнул. Чтобы отстал.
— Чтобы отстал, — повторила она. — А если бы я не знала, что ты просто дурак, а не гад, я бы сейчас развернулась и уехала к маме.
— Алён, — Саша сказал быстро. — Я не про тебя. Я про ситуацию. Про то, что мне с ними спорить лень. Я хочу домой, и всё. Я не умею там… изображать.
— А они умеют, — Алёна усмехнулась, но горько. — У них спектакль: “мужик — царь”. Только почему-то этот “царь” даже пакет из магазина сам не донесёт, если жена не заставит.
— Ты сейчас про Гену?
— Я про всех, — Алёна махнула рукой. — Но да, и про Гену тоже. Лена сказала: он пошёл туда, куда она просила не ходить. Потом врал. Потом ещё и обиделся, что она “не понимает”.
— Он мне вчера писал, — Саша выдохнул. — Типа “как ты свою контролируешь”.
— Контролируешь… — Алёна покачала головой. — Саша, я вот иногда смотрю на вас и думаю: вы правда верите, что женщина — это какой-то прибор, который надо крутить, чтобы работал?
— Я не верю, — Саша сказал тихо. — Я просто… устал от этих разговоров.
Алёна помолчала, потом вдруг сказала:
— Ты знаешь, что она ему сделала?
— Кто?
— Лена. — Алёна прищурилась. — Она его выгнала на диван.
Саша прыснул.
— Серьёзно?
— Серьёзно, — Алёна кивнула. — И сказала: “Пока не научишься говорить правду — спи там”. И это только начало.
— Он ещё не понимает, во что вляпался, — Саша усмехнулся.
— Он понимает, — резко сказала Алёна. — Просто делает вид, что не понимает. Ему так проще: виновата она, “истеричка”, “вечно недовольная”. А он — бедный герой.
Они доехали домой. В подъезде пахло мокрыми куртками и кошачьим кормом. Лифт опять не работал — “ремонт”, как всегда.
— Ну вот, — Алёна подняла бровь. — Наш спортзал.
— Я понесу, — Саша потянулся к пакетам.
— Ты понесёшь, — Алёна кивнула. — Но сначала скажи: ты меня правда считаешь… ну, как там? “громкой”?
— Я считаю тебя живой, — Саша ответил и вдруг сам разозлился. — И я считаю себя идиотом, что я вообще это сказал.
Алёна посмотрела на него долго, потом выдохнула:
— Ладно. Я тебе верю. Но если ещё раз — я тебе устрою такой февраль, что ты сам будешь проситься обратно в командировку.
— Понял, — Саша улыбнулся. — Принял.
Вечером, когда они поели и Алёна устроилась на диване с пледом, у Саши запиликал телефон.
— Кто там? — спросила она.
— Гена, — Саша показал экран.
Алёна кивнула.
— Читай вслух. Я люблю чужие трагедии, когда они не мои.
Саша открыл сообщение:
— “Брат, срочно. Как ты свою держишь? У меня дома война. Она меня выгнала, прикинь. Требует разговоров. И ещё посудомойку.” — Саша поднял глаза. — Ну вот.
— Ответь ему, — Алёна сказала спокойно. — Только честно.
Саша набрал: “Я никого не держу. Я разговариваю и делаю, что обещаю.”
Ответ пришёл почти сразу:
— “Ты издеваешься? Разговорами бабу не возьмёшь. Она тебе на шею сядет. Я ей сказал — я мужик. А она — смотри, — и на диван меня.”
Алёна рассмеялась так, что даже поморщилась — живот мешал.
— Вот это мне нравится. Жизнь учит быстрее любой книжки.
— Смешно тебе, — Саша улыбнулся, но тревога всё равно кольнула. — А вдруг он правда… ну… сломает всё?
— Сломает, — Алёна сказала без сантиментов. — Если будет продолжать. Потому что Лена не вещь. Она терпела, терпела, а теперь у неё, похоже, крышка слетела. И знаешь что? Я её понимаю.
Саша помолчал.
— Алён, а ты… ты со мной не слетишь?
— Я? — Алёна подняла на него взгляд. — Я слечу, если ты начнёшь врать. Я не боюсь твоей усталости, твоих денег, твоих проблем. Я боюсь только одного — когда человек улыбается, а сам юлозит.
Саша сел рядом.
— Я понял.
— Вот и отлично, — Алёна откинулась на подушку. — А теперь иди, помой посуду, герой. И не делай вид, что это “женская работа”. У нас дома все работают.
Саша встал, пошёл на кухню, включил воду. И пока тёплая струя шумела, у него снова пискнул телефон — Гена звонил.
— Алён, я возьму?
— Бери, — она махнула рукой. — Мне даже интересно, как он будет выкарабкиваться.
Саша ответил:
— Да.
— Сань, — голос Гены был хриплый, злой и растерянный. — Ты дома?
— Дома.
— Слушай, она меня реально выгнала. Неделю на диване! Я, как дурак, в куртке сплю, потому что одеяло она себе забрала. Ты представляешь?
— Представляю, — Саша сказал осторожно. — А ты что сделал?
— Я? — Гена фыркнул. — Я ничего! Я мужик, я работаю, деньги в дом…
— Какие деньги, Гена? — Саша не выдержал. — Ты мне сам говорил, что премию урезали.
— Да какая разница! — Гена повысил голос. — Я ж стараюсь! А она: “Ты меня не ценишь”. И знаешь что ещё? Она мне сказала: “Я тебе не служанка”. Представляешь?
— А ты ей что ответил?
— А что отвечать? — Гена замялся. — Я ей сказал: “Ты моя жена”. А она: “Вот именно. Не рабыня”.
Алёна с дивана громко сказала, чтобы Гена услышал:
— Правильно сказала!
Гена на секунду замолчал.
— Это кто там? — подозрительно спросил он.
— Алёна, — спокойно ответил Саша.
— О, ну конечно, — Гена сразу стал язвительным. — У тебя там семейный совет. Ладно, философы, скажите: что мне сделать, чтобы она отстала?
Саша посмотрел на Алёну. Та подняла палец:
— Скажи ему, чтобы он сказал правду.
Саша выдохнул.
— Гена, — сказал он медленно. — Ты ей врал?
— Я? — Гена возмутился слишком быстро. — Да с чего ты взял?
— Потому что ты сейчас говоришь “я ничего”, а у неё “ты меня не ценишь”. Это не из воздуха. Ты что-то прячешь.
— Да что я прячу! — Гена срывался. — Ничего я не прячу… Просто… — он замолчал, и в этой паузе было больше, чем в его крике. — Просто я ей сказал, что мы там… не ходили. А мы… ну… ходили. Но я же мужик, Сань! Там мужики! Там разговор…
— И ты ей соврал, — Саша констатировал.
— Ну соврал, — зло сказал Гена. — И что? Из-за этого так?
Алёна снова, громко:
— Из-за этого всегда так.
Гена выдохнул в трубку, как человек, которого прижали к стене.
— Ладно, — сказал он тихо. — Сань… а если я ей скажу правду, она меня вообще выгонит?
Саша открыл рот, но Алёна уже встала, подошла к нему и забрала телефон.
— Гена, слушай сюда, — сказала она ровно, без истерики, но так, что мурашки. — Если ты скажешь правду — есть шанс, что вы ещё живые. Если будешь дальше выкручиваться — ты у неё не муж, ты у неё обманщик. Понял?
Гена молчал.
— И ещё, — добавила Алёна. — Перестань говорить “воспитал”. Ты не дрессировщик. Если тебе нужна собака — заведи собаку.
Она вернула телефон Саше и пошла обратно на диван, будто ничего не произошло.
Саша сказал в трубку:
— Слышал?
— Слышал, — глухо ответил Гена. — Ладно. Я попробую.
— Попробуй нормально, — сказал Саша. — Не “я мужик”, а “я был неправ”.
— Ты думаешь, это поможет? — Гена спросил уже почти по-человечески.
— Не знаю, — честно ответил Саша. — Но хуже, чем сейчас, ты уже сделал.
И тут Саша услышал за спиной, как Алёна сказала себе под нос, но достаточно громко:
— А у них там не только это. Там ещё что-то есть.
Саша обернулся:
— Ты о чём?
Алёна подняла глаза, и в них было то самое — женское чутьё, от которого не спрячешься.
— Лена не просто так взорвалась. Она мне сказала одну фразу, — Алёна медленно проговорила. — “Он опять придумал, что денег нет, а сам что-то мутит”.
Саша замер. В трубке Гена нервно кашлянул, будто понял, что его сейчас разденут словами до костей.
— Гена? — тихо спросил Саша. — Ты что-то мутил?
И Гена вместо ответа только прошептал:
— Сань… давай завтра поговорим. Я сейчас домой иду. Она там… ждёт. И я не знаю, чем это кончится…
Саша хотел сказать “держись”, но понял, что это звучит глупо. Он только выдавил:
— Говори правду. Всё.
Гена отключился, и в квартире вдруг стало слышно, как за окном скребёт дворник лопатой по мокрому снегу. Алёна поправила плед и сказала без лишних слов:
— Вот теперь начнётся.
И началось — уже на следующее утро, когда Саше на работе в коридоре перехватил Гена, бледный, с красными глазами, и выдохнул:
— Сань… я, кажется, всё просрал.
— Ты чего с утра? — Саша оглянулся: мимо шли люди, кофе в руках, лица каменные. — Пойдём в курилку.
— Я не курю, — Гена дёрнул плечом. — Но пошли.
Они встали под козырёк у служебного входа. Снег летел мокрый, липкий, на ботинках сразу каша.
— Ну? — Саша посмотрел прямо. — Что случилось?
Гена сглотнул.
— Я вчера пришёл. Она сидит на кухне, не плачет, ничего, просто сидит. Перед ней моя банковская распечатка. Понимаешь?
— Откуда?
— Не знаю, — Гена тряхнул головой. — Говорит: “Я за коммуналку хотела заплатить, а там в приложении — кредит”. И она смотрит на меня так… как на чужого.
— Кредит? — Саша нахмурился. — Ты брал?
— Брал, — глухо сказал Гена. — Не говори только “зачем”. Я сам знаю, что я… — он замолчал, как будто слово не мог произнести.
— Зачем?
— Ну вот, — Гена криво усмехнулся. — Я же сказал…
— Гена, — Саша раздражённо выдохнул. — Ты мне вчера про “правду” пел. Давай без спектакля.
Гена поднял глаза.
— Я хотел… чтоб нормально было, — сказал он тихо. — Чтобы она отстала со своим “посудомойка”, “отпуск”. Я думал: возьму кредит, куплю, порадую — она заткнётся, снова будет ласковая. Как раньше.
— “Заткнётся”, — Саша повторил и поморщился. — Ты слышишь себя?
— Я слышу, — Гена вспыхнул. — Да, я так говорю. Потому что она пилит! Потому что она…
— Потому что ты ей врёшь, — перебил Саша. — Ты ей сказал, что денег нет, а сам взял кредит и молчал. Это не “порадую”, это подмена. Ты хотел купить тишину.
Гена сжал кулаки.
— И что теперь? — спросил он. — Она сказала: “Собирайся”.
— Выгнала?
— Не сразу, — Гена посмотрел в сторону. — Она сказала: “Сядь”. И я сел. И она начала говорить. Спокойно, понимаешь? Вот это хуже всего. Когда человек не орёт. Она сказала: “Ты меня не слышишь. Ты меня не считаешь человеком. Ты считаешь, что если бросить деньги — я замолчу”. И потом: “А ещё ты врал про баню. И это мелочь, но враньё — это стиль”.
Саша молчал.
— И я, — продолжал Гена, — как дурак, начал оправдываться. Про мужиков, про стресс, про “я для семьи”. И тут она достала второй лист. Там… — он сглотнул. — Там были переводы. Небольшие. На какую-то карту. Регулярно.
— Кому? — Саша спросил тихо.
Гена отвёл взгляд.
— Я одной помогал.
— Кому “одной”?
— Девчонке, — Гена сказал быстро, как будто если выплюнет слово, оно перестанет быть грязным. — Там, на объекте… в кафе работала. У неё ребёнок, одна. Я просто… помогал.
— Ты спал с ней? — Саша спросил прямо, без кружев.
— Нет! — Гена взвился. — Ты что, совсем? Я не… Я просто деньги давал. Ну, пару раз подвозил. Ну, поболтал. Она сказала, что муж бросил, что тяжело… Я что, зверь?
Саша смотрел на него и видел не “зверя”, а взрослого мужика, который играет в спасателя, потому что дома его никто не гладит по голове.
— А Лене ты сказал?
— Нет, — Гена выдохнул. — Я думал, это неважно. Это же не измена.
— Для тебя — нет, — Саша сказал жёстко. — А для Лены это выглядит так: ты втихаря тратишь деньги, врёшь про “нет денег”, берёшь кредит, а потом ещё рассказываешь, что ты “хозяин”. Конечно, она взорвалась.
— Она сказала, что я ей противен, — Гена прошептал. — Понимаешь? Противен. И потом: “Ты на диване не потому, что ты мужик, а потому, что ты трус”.
Саша помолчал и спросил:
— И что ты сделал?
— Я начал орать, — Гена горько усмехнулся. — Как обычно. Сказал: “Ты неблагодарная”. Сказал: “Я тебя кормлю”. Сказал: “Ты без меня никто”. И в этот момент я понял, что я… — он замолчал, потом выдохнул: — …что я мерзкий.
Саша хотел сказать “ну не драматизируй”, но не сказал. Потому что иногда драматизировать — это и есть правда.
— Она собрала мне сумку, — продолжил Гена. — Сама. Аккуратно. Как будто я чужой. И поставила у двери. И сказала: “Иди. Подумай. Хочешь быть мужем — возвращайся человеком. Хочешь быть царём — иди ищи дворец”.
— И ты куда?
— К матери, — Гена скривился. — Мать сказала: “Вот видишь, бабы сейчас распустились”. И я чуть не врезал ей. Прикинь?
Саша хмыкнул.
— Прикинул.
Гена посмотрел на него:
— А у тебя как? — спросил вдруг. — Ты же, типа, “любовь”. У тебя всё сахар?
— У меня не сахар, — Саша ответил спокойно. — У меня нормально. Но тоже сложно.
— Чем сложно? — Гена прищурился. — Она тебя строит?
— Она меня не строит, — Саша покачал головой. — Она беременная. Ей страшно. Ей больно бывает. Она устает. Ей нужна опора. И иногда она злится, потому что ей кажется, что всё на ней. И я не обижаюсь. Я спрашиваю: “Что сделать?” И делаю. Вот и всё.
Гена смотрел, как будто слышал иностранный язык.
— И ты не чувствуешь себя… ну… под ней?
— Я чувствую себя рядом, — Саша сказал. — Это другое.
Гена тихо выругался.
— Я, похоже, не умею “рядом”.
— Учись, — Саша пожал плечами. — Если хочешь.
— А если она уже не хочет? — Гена спросил тихо.
— Тогда поздно, — Саша сказал честно.
Гена кивнул, как будто ожидал именно этого.
Вечером Саша пришёл домой, усталый. В подъезде опять не горела лампочка — соседка тётя Нина ругалась на управляйку, на морозе пар изо рта, будто паровоз.
Алёна открыла дверь сразу, как только он поднялся на этаж.
— Ты чего такой? — спросила она без “привет”, прямо в лоб.
— Гена… — Саша снял обувь. — У них всё плохо.
— Я знала, — Алёна кивнула. — Про кредит?
— И про кредит, — Саша прошёл на кухню. — И про деньги какой-то девчонке.
Алёна поставила чайник, села, руки на живот.
— Саша, слушай, — сказала она тихо. — Я тебе одну вещь скажу, только ты не обижайся.
— Говори.
— Ты иногда тоже… — она подбирала слова. — Ты иногда как будто думаешь, что если ты молча всё сделаешь, то разговаривать не надо. А мне надо. Мне надо знать, что у тебя в голове.
Саша напрягся.
— Ты о чём?
— Про твою карту, — Алёна сказала прямо. — Ты в январе снял деньги. Много. И мне не сказал зачем.
Саша застыл.
— Ты смотрела?
— Я не “смотрела”, — Алёна отрезала. — Я полезла платить за садик племяннику твоей сестры, она меня попросила — и увидела. Я не шпион. Но я увидела. И у меня внутри так… — она ударила ладонью по столу. — …как иголкой.
Саша медленно сел.
— Я хотел сюрприз, — сказал он.
— Какой сюрприз? — Алёна прищурилась. — Мне сейчас не до сюрпризов. Мне сейчас до того, чтобы понимать, что мы не провалимся.
— Я… — Саша выдохнул. — Я купил коляску. Заранее. По знакомству. Дёшево. Боялся, что потом дороже будет.
Алёна молчала.
— Я не хотел тебя нервировать, — добавил Саша быстро. — Ты же сама говоришь: цены, лекарства, всё…
— Ты хотел не нервировать, — Алёна повторила. — А получилось, что ты сделал как Гена: “куплю — и она успокоится”. Только разница в том, что ты не врёшь из подлости. Ты врёшь из заботы. Но это всё равно… — она поискала слово. — …это всё равно закрытая дверь.
Саша сглотнул.
— Алён, я правда…
— Я знаю, — она подняла руку. — Я знаю, что ты хороший. Но мне не нужен хороший, который молча тащит и потом падает. Мне нужен живой, который говорит.
Саша посмотрел на неё.
— Я боялся, что ты скажешь: “Мы не потянем”.
— А мы потянем? — Алёна спросила резко.
— Потянем, — Саша сказал твёрдо. — Но только если мы вместе.
Алёна выдохнула, и в этом выдохе было всё — и усталость, и любовь, и злость.
— Тогда договор, — сказала она. — Никаких тайных “сюрпризов” за семейные деньги. Хочешь — обсуждаем. Даже если спорим. Даже если я ругаюсь. Понял?
— Понял, — Саша кивнул. — Прости.
Алёна встала, подошла ближе, взяла его лицо ладонями.
— Я не хочу, чтобы ты однажды пришёл и сказал: “Я для семьи всё сделал”, — сказала она тихо. — А я тебе отвечу: “А я тебя об этом не просила”. Я хочу, чтобы ты был рядом. Понял?
Саша закрыл глаза.
— Понял.
Телефон на столе завибрировал. Саша посмотрел — Гена.
— Возьми, — Алёна сказала спокойно. — Только не делай из него врага. Он сам себя уже наказал.
Саша ответил.
— Ну? — голос Гены был пустой. — Ты прав был.
— В чём? — Саша спросил.
— Во всём, — Гена усмехнулся без смеха. — Я пришёл к Лене сегодня. Сказал: “Я был неправ”. Она даже не удивилась. Спросила: “Правду скажешь?” И я сказал. Про кредит. Про переводы. Про то, что я хотел, чтоб она замолчала. Я сказал всё.
— И?
— Она слушала молча, — Гена выдохнул. — А потом сказала: “Спасибо, что наконец-то не врёшь”. И всё. Не простила, не обняла, не расплакалась. Просто “спасибо”. И добавила: “Я подумаю”. И закрыла дверь.
Саша молчал.
— Сань, — Гена вдруг заговорил быстрее. — А если она не вернётся? Я что, правда один останусь?
— Ты не один, — сказал Саша. — Ты у себя есть. Хоть впервые.
— Не умничай, — Гена почти по-детски попросил. — Скажи честно: она уже всё решила?
Саша посмотрел на Алёну. Та покачала головой: “Не лезь”.
— Честно? — Саша сказал. — Я не знаю. Но если она вернётся, то не к “царю”. А к нормальному человеку. Ты готов?
Гена молчал долго.
— Не знаю, — наконец выдавил он. — Я привык командовать. А тут… страшно.
— Вот и скажи ей, что страшно, — Саша сказал.
— Скажу, — Гена прошептал. — Спасибо.
Он отключился.
Алёна медленно села и вдруг сказала:
— Если Лена умная, она не побежит сразу обратно.
— Почему? — Саша спросил.
— Потому что слова — это легко, — Алёна сказала жёстко. — А жить иначе — тяжело. Ему надо не “исправиться”, ему надо перестроиться. Иначе через месяц снова “я мужик”, снова диван, снова враньё.
Саша кивнул.
— А мы? — спросил он тихо.
Алёна посмотрела на него долгим взглядом.
— Мы будем говорить, — сказала она. — Даже когда не хочется. Даже когда проще промолчать. Потому что я не хочу стать Леной, которая сидит ночью на кухне с распечаткой и думает: “Кто ты вообще?”
Саша подошёл, обнял её, ладони на живот.
— Не станешь, — сказал он. — Я не дам.
— Не “не дам”, — Алёна усмехнулась. — Не “держать”. А “буду”. Понял разницу?
— Понял, — Саша улыбнулся. — Буду.
Через две недели Гена написал коротко: “Мы разводимся”. Без драм, без смайлов.
Саша прочитал и долго сидел, не отвечая. Алёна увидела, подошла.
— Ну что? — спросила.
— Всё, — Саша показал экран.
Алёна кивнула.
— Значит, так надо, — сказала она тихо. — Иногда развод — это не конец. Это когда люди перестают мучить друг друга.
— Он сейчас будет всем рассказывать, что “она неблагодарная”, — Саша вздохнул.
— Пусть рассказывает, — Алёна пожала плечами. — Главное, чтобы ты не начал думать, что “везение” — это когда жена молчит. Везение — это когда дома можно говорить правду.
Саша молчал, потом вдруг сказал:
— Алён… а если я где-то опять… по глупости?
— Тогда я тебе скажу, — Алёна ответила спокойно. — Прямо. Без игр. И ты меня услышишь. И всё.
— Договор, — Саша кивнул.
В этот момент у Алёны дрогнуло лицо.
— Ой, — сказала она и схватилась за бок. — Опять пинается. Сильный, зараза.
— Это мой, — Саша улыбнулся и приложил ладонь.
— Наш, — Алёна поправила. — И знаешь что? Давай назовём его так, чтобы без пафоса. Чтобы простое имя. Чтобы человек вырос и не думал, что он “царь”.
Саша усмехнулся.
— Договорились.
Они стояли на кухне, в обычной квартире, где на подоконнике сохли варежки, где батареи стучали, где за стеной ругались соседи из-за парковки. И это была не сказка. Это была жизнь. Но в этой жизни они хотя бы не врали друг другу.
Алёна посмотрела на Сашу и сказала, без мягкости, но с такой теплотой, что у него перехватило горло:
— Только запомни: если ты ещё раз при друзьях будешь строить из меня “монстра”, я тебе устрою такую беседу, что ты сам попросишься мыть подъезд.
— Не буду, — Саша рассмеялся. — Клянусь.
— Вот и молодец, — Алёна кивнула. — А теперь иди в магазин. Нам молоко, яйца и эта твоя любимая копчёная курица. И не спорь. Я сейчас командую. Не потому что я “главная”, а потому что мне тяжело.
— Понял, — Саша накинул куртку. — Я пошёл. И спасибо.
— За что? — Алёна прищурилась.
— За то, что ты со мной говоришь, — ответил он. — А не молчишь.
Алёна посмотрела ему вслед и тихо сказала, почти шёпотом, но так, что он услышал в прихожей:
— Потому что я тебя люблю. А любовь — это когда правду.