Детская жестокость — явление особенное. В ней нет взрослой расчетливости, нет паузы между мыслью и действием. Это чистая, первозданная жестокость, словно вышедшая из самых темных глубин человеческой природы. А у детей из детского дома... у них жестокость была особого рода. Лишенные любви с младенчества, они словно рождались без души — точнее, душа в них была, но изъеденная пустотой, как червоточиной. И эта пустота требовала заполнения. Чужими страданиями.
1.
Валентин Шумилов учился в школе №2 — сером двухэтажном здании, построенном еще в 1968 году. Школа имела дурную славу: здесь вперемешку учились «домашние» дети и воспитанники детского дома, располагавшегося неподалеку. Между двумя этими мирами шла тихая, но ожесточенная война. Война без правил и без пощады.
Тот день, 12 октября, выдался особенно тоскливым. Небо висело низко, словно мокрая вата, из которой временами сеялась морось. Валентин, высокий для своих десяти лет мальчик с серьезными серыми глазами, шел домой один. Друзей у него почти не было — он был слишком тихим, слишком погруженным в себя. Его мир состоял из книг про космос, которые он тайком брал в городской библиотеке, и аквариума с рыбками, подаренного на прошлый день рождения.
Сапоги шуршали по опавшим тополиным листьям. Он нарочно шел по самому их скоплению, любя этот звук — хрустящий, осенний, пахнущий тлением и чем-то безнадежно ушедшим. Дома ждала бабушка Агриппина Степановна, которая уже наверняка сварила гречневую кашу и поставила на стол граненый стакан с компотом из сухофруктов. Родители — мама врач в местной больнице и отец водитель на скорой помощи — задерживались до позднего вечера. Кризис, работали за троих.
2.
Сначала он услышал смех — резкий, каркающий, не детский вовсе. Потом — звон бьющегося стекла. Оборачиваться не стал, лишь ускорил шаг. Но уже через мгновение мимо него, сбивая с ног своим порывом, пронеслась стайка из пяти парней. Оборванные куртки нараспашку, рваные кеды, волосы слипшиеся, лица заостренные, голодные. Детдомовцы. Валентин узнал их — они учились двумя классами старше.
Они пробежали мимо, не обратили на него внимания, свернули за угол старого брусового здания — начальной школы. Валентин вздохнул с облегчением и пошел дальше.
А зря.
Когда он вышел на перекресток улицы Октябрьской революции и Ленина, они уже ждали его. Стояли полукругом, перекрывая тротуар. Курили «Беломор» — папиросы торчали из сжатых кулаков, как маленькие факелы.
— Эй, ты, — хрипло позвал самый крупный, с шрамом через бровь. Его звали Генка, но все звали Геша. — Подойди.
Валентин замедлил шаг. Среди них он узнал Славку — парня, который иногда приходил к его старшему брату слушать рок на кассетах. Славка смотрел в сторону, избегая встречи взглядов.
— Чего? — тихо спросил Валентин.
— Иди сюда, не бойся, — ухмыльнулся Геша. — Свой же вроде.
Валентин, вопреки внутреннему голосу, подошел. Ошибка, которая стоила ему всего.
3.
Сначала говорили вроде бы мирно. Спросили имя.
— Валентин.
— Валю-ю-юшка! — завизжал тощий парнишка с выпученными глазами. Его звали Жучок. — Бабское имя!
Загалдели, захохотали. Смех был неприятный, надрывный.
— Деньги есть? — спросил Геша, уже без улыбки.
— Нету.
— Карманы выверни.
Валентин попятился. Рука Геши впилась ему в плечо, пальцы впились в кость. Другая полезла в карман телогрейки. Нащупала носовой платок, сложенный квадратиком, и ключ на веревочке.
— Отдай! — вырвалось у Вали.
Он дернулся и со всей силы ударил Гешу в нос.
На секунду воцарилась тишина. Потом Геша, с которого капала алая кровь, прошептал что-то нечленораздельное. И все завертелось.
4.
Его скрутили, потащили. В глубь улицы, к задворкам школы, где царствовали заросли крапивы и горы шлака. А потом — к котельной. Старой, кирпичной, с высокой трубой, из которой даже летом шел едва заметный дымок.
Дверь в топочную была приоткрыта — большой железный люк на петлях. Внутри пахло гарью, угольной пылью и чем-то затхлым, пещерным. Кочегар Петрович, вечно пьяный ворчун, в этот день отметил получку и спал мертвецким сном в своей конуре-подсобке. Его храп доносился из-за двери — булькающий, неровный.
Толпа втолкнула Валю внутрь. Он упал на бетонный пол, покрытый слоем черной пыли. Первый удар пришелся в ребра. Потом в голову. Потом — веер ударов ногами. Он кричал, пытался закрыться руками, но их отдирали. Славка стоял у двери, бледный как полотно, и смотрел в пол.
Когда Валя перестал двигаться, лишь тихо стонал, раздалась команда:
— Обыскать.
С него стащили телогрейку, свитер, шапку. Рюкзак вытряхнули — тетради, пенал, бутерброд в целлофане разлетелись по полу. Денег не нашли.
— Ничего ценного, — плюнул Геша. И вдруг его глаза загорелись странным, нездоровым блеском. — А давайте... поиграем.
5.
Жучок сбегал в кочегарку и вернулся, волоча за собой советскую канистру из-под бензина «Аи-93». Ржавая, в потеках, она брякнулась о пол.
— Петрович про запас держит, — хихикнул Жучок.
Геша взял канистру, снял пробку. Резкий, сладковато-ядовитый запах ударил в нос.
Он уже почти не сопротивлялся, глаза были мутными, в уголке рта — розовая пена.
Бензин лился не спеша. Сначала на ноги, потом на живот, на грудь. Холодная жидкость пропитала рубашку, волосы, затекла за воротник. Валентин закашлялся, пытаясь выплюнуть едкую гадость.
— Ну что, Валюшка, освежился? — скривился Геша, поставив пустую канистру.
И в этот момент сознание вернулось к Валентину. Не целиком, а какой-то его осколок — острый, ясный, животный. Он понял, что сейчас будет. И попытался встать.
6.
— Огоньку! — рявкнул Геша.
Жучок, дрожащими руками, достал из кармана коробок спичек «Московских». Чиркнул. Спичка вспыхнула желтым язычком. На секунду все замерли, глядя на это маленькое пламя. Оно отразилось в широко открытых глазах Вали.
Потом Жучок бросил спичку.
Вспышка была мгновенной и ослепительной. Пламя не «разгоралось» — оно РОДИЛОСЬ, сразу взрослое, яростное, жадное. Охватило мальчика с головы до ног, превратив его в живой, кричащий факел.
Крик.
Он не был похож на человеческий. Это был звук рвущейся плоти, плавящейся кожи, крик самой боли, обретшей голос. Он вырвался из топочной, разбил тишину двора, ударил в стены домов и пополз по улицам.
Внутри котельной наступила паника. Пламя металась по бетону, лизало стены. Горящий мальчик бился в конвульсиях, пытаясь сбить огонь, и его движения были ужасны, нечеловечны.
— Тушите! Да тушите его! — завопил кто-то.
Под руку попались обломки старой швабры, кусок трубы. Ими стали бить по горящему телу, чтобы сбить пламя. Но в панике били слишком сильно, не целясь. Раздался глухой хруст. Потом еще один.
Крик оборвался.
7.
Тишина, наступившая после, была гуще крика. Только потрескивание догорающей одежды да тяжелое дыхание пятерых парней.
Перед ними лежало нечто обугленное, бесформенное, еще дымящееся.
— Ч... что делать? — прошептал Жучок. Его тошнило.
Геша, бледный, но собранный, осмотрелся. Его взгляд упал на зев главного котла — огромного.
— Туда.
Труп (уже можно было назвать это так) был легким, хрупким. Его запихнули в черную пасть топки. Геша лопатой накидал сверху свежего угля — блестящего, каменного. Закрыл дверцу на массивную щеколду.
— Никто ни слова, — прошипел он, обводя всех взглядом. — Иначе всем крышка. Всем.
Они выскользнули из котельной, растворившись в сумерках. На следующий день все залегли на дно.
8.
Бабушка забила тревогу вечером. Родители — ночью. Утром пошли в милицию. Было заведено дело № 347-95 по статье «Исчезновение несовершеннолетнего».
Милиция обследовала местность. В котельной нашли следы крови на полу, порванный рюкзак, обгоревший кусок ткани, похожий на рубашку. Пахло бензином. Петровича допросили — он клялся, что ничего не слышал, спал.
Котлы потушили, золу из топки главного котла выгребли и просеяли во дворе, под наблюдением следователя. Но тела не нашли. Огонь и длительный жар сделали свое дело.
Дело зависло. Стало одним из папок в архиве, покрывающихся пылью.
9.
А через неделю Славке приснился сон. Он стоял в своей комнате, а в углу, у печки, была тень. Не просто темнота, а плотная, густая, человекоподобная. И два пятна в этой тени светились слабым, пепельным светом. Как тлеющие угольки.
Славка проснулся в холодном поту. Списал на нервы.
На следующий день это увидел Жучок, который не уехал, а спрятался у дальних родственников в соседнем районе. Он вышел вечером в туалет во дворе и увидел у забора ту же фигуру — черную, обгорелую, с двумя точками-глазами. Она не двигалась. Просто смотрела.
Потом — третий. Потом — четвертый. Геша, самый стойкий, продержался месяц. Но однажды ночью он проснулся от ощущения, что в комнате пахнет гарью. Открыл глаза — и увидел его у своей кровати. Стоящего. Смотрящего. И тогда он понял — это не галлюцинация.
Они не могли спать, есть, нормально дышать. Фигура появлялась не каждую ночь, но всегда неожиданно. В самых разных местах: в подъезде, во дворе, в отражении окна. Молча. Только смотрела.
Славка сломался первым. Пришел в милицию, сел на стул в коридоре и сказал дежурному:
— Я знаю, где Валя Шумилов.
10.
Признания были путаными, истеричными. Но картина сложилась. Всю компанию арестовали. Суд был быстрым, закрытым. Приговор — колония для несовершеннолетних. Геша, как зачинщик, получил самый долгий срок.
Казалось бы, точка. Правда восторжествовала, пусть и запоздало.
Но котельная... котельная так и не обрела покоя.
Новые кочегары, принявшие смену у Петровича (того через полгода нашли мертвым в той же подсобке — сердце), стали замечать странности. По ночам в дальнем углу, где когда-то лежал рюкзак Валентина, стояла тень. Не всегда, но часто. Особенно в осенние туманные ночи.
Она была похожа на силуэт ребенка. Неясный, колеблющийся, как дым. Если приглядеться, в нем можно было разглядеть очертания головы, плеч. И если кто-то из рабочих решал «принять для сугреву» — принести бутылку и распить ее в топочной, — случалось необъяснимое.
Сначала бутылка падала со стола сама собой. Потом в углах начинали шептать — тихо, неразборчиво. А потом, если выпивший все равно не уходил, по всему помещению раздавался визг. Пронзительный, леденящий, исходящий не из одной точки, а сразу отовсюду — от стен, от потолка, из самой трубы. От этого звука кровь буквально стыла в жилах, а волосы вставали дыбом. Никто не выдерживал — выбегали на улицу, в холод, в темноту, лишь бы не слышать этого.
Фигуру прозвали «Угольком». Говорили, что это не призрак, а сама память о зле, воплотившаяся в образ. И что он не уйдет, пока не забудется последнее имя из той компании. А может, и дольше.
Эпилог.
Эту историю я впервые услышал зимой 2000 года, в школьном туалете, от старшеклассника, курившего «Приму». Он рассказывал ее тихо, оглядываясь, и в его глазах был неподдельный страх. Мы, второклассники, слушали, затаив дыхание. Потом я слышал ее еще раз пять, от разных людей, с разными деталями. Где-то мальчика звали Витя, где-то действие переносили в другую котельную. Но суть оставалась.
Говорят, та котельная работает до сих пор. Говорят, старые работники уходят на пенсию и строго-настрого наказывают новым: «Не пей здесь. И не смотри в тот угол поздно ночью». Говорят, если пройти мимо того здания глубокой осенней ночью, иногда можно уловить в воздухе слабый запах паленого и услышать далекий, приглушенный детский плач.
А в углу, за грудой угля, до сих пор стоит Уголек. И ждет. Может, прощения. А может, просто чтобы его помнили. Ведь самое страшное — не смерть. Самое страшное — быть забытым.