Картошка в этом году уродилась мелкая, но ее было много. Зинаида перебирала ее в погребе. Уже второй час она откладывала подгнившую в отдельное ведро. Руки давно онемели от холода, пальцы не слушались. Но она продолжала работать, потому что работа - это единственное, что у нее всегда получалось. Единственное, за что было не стыдно.
Наверху хлопнула дверь. Зинаида поняла, что муж вернулся раньше обычного.
Она замерла, прислушалась. Голос его сначала доносился неразборчиво, потом стал громче. Муж говорил по телефону и смеялся так, как с ней не смеялся уже лет двадцать, молодо, с придыханием. Будто ему не пятьдесят шесть, а двадцать пять, и вся жизнь еще впереди.
Зинаида опустила картофелину в ведро, обтерла руки и поднялась по деревянным ступенькам наверх.
На кухне пахло его одеколоном и чем-то еще сладким, цветочным, дешевым. Таких духов в их сельпо не продавали. Она бы знала.
- Чай будешь? - спросила Зинаида, стараясь говорить ровно.
Муж обернулся, все еще улыбаясь, и его улыбка превратилась в гримасу.
- Буду, только не сейчас, мне еще в правление надо, - ответил он.
И ушел, даже не поужинав.
Зинаида села за стол, сложила руки. Она долго сидела так, глядя в окно, уже темнело, октябрьский ветер гнал по двору палую листву. Она знала, если честно, давно уже знала, просто не хотела верить. Гнала от себя эти догадки. Так отодвигают тарелку с остывшим супом, который все равно придется доесть.
Нюра зашла на следующий день под вечер и принесла пустую банку из-под огурцов. Возвращала, хотя могла бы и не возвращать, Зинаида таких банок за свою жизнь раздала без счета и давно перестала их считать.
- Слышь, Зин, - сказала Нюра, ставя банку на стол.
Уходить она явно не собиралась, хотя обычно надолго не задерживалась.
- Я тут на прошлой неделе видела машину твоего служебную. У школы стояла. Долго стояла.
- Документы возил, наверное, - сказала Зинаида не своим голосом. - Там же интернат, отчетность какая-то.
- Наверное, - согласилась Нюра и помолчала, глядя в сторону. - Только он в школу не заходил. Ждал кого-то. А потом вышла эта, новенькая учительница, и села к нему в машину.
Зинаида налила чай и поставила перед Нюрой. Та взяла, стала греть руки о горячую чашку.
Они знали друг друга сорок лет, с первого класса. Сидели за одной партой. Вместе бегали на танцы в клуб, вместе провожали парней в армию.
- Спасибо, Нюр, - сказала Зинаида тихо.
Нюра кивнула, допила чай и ушла, не сказав больше ни слова, потому что все и так было понятно.
Учительница приехала в село в августе, молодая, городская, сразу после института. Таких здесь не видели давно. Обычно присылали кого постарше, кого уже помотало по районам, кто давно смирился со своей участью.
Эта еще не смирилась. Ходила с высоко поднятой головой, носила туфли на каблуках, которые вязли в осенней грязи. И смотрела вокруг так, будто все это, село, люди, коровы, заборы, было лишь декорацией к ее настоящей жизни, которая ждала где-то впереди, в большом городе, куда она обязательно вернется.
Комнату она сняла у вдовы Клавдии, той, что жила у самого правления. Удобно было, магазин рядом, клуб рядом, до школы пять минут пешком. И до председателя тоже пять минут.
Тамара из сельпо рассказывала всем, кто готов был слушать, что новенькая берет вино часто, слишком часто для одинокой. И сигареты тонкие с ментолом. И журналы глянцевые, которые привозили из района раз в месяц.
- Тоскует, - говорила Тамара, поджимая губы. - Одна же, совсем одна. Парни наши ей не пара. Да и нет парней-то толком, кто в армии, кто в город подался. Вот и сидит одна со своим вином.
Сидела, да. Только, как выяснилось, не совсем одна.
В ту ночь Зинаида не сомкнула глаз. Она лежала на своей половине кровати, муж рядом дышал ровно и глубоко, будто совесть его была совершенно чиста. А она смотрела в темный потолок и думала о том, как прожила в этом доме двадцать семь лет.
Пришла сюда девчонкой восемнадцатилетней, две косы и все приданое в одном узле. Уходила в роддом дважды, возвращалась с детьми на руках. Хоронила свекровь и свекра, обмывала их, обряжала, сидела у гробов положенные дни.
Принимала комиссии из района, накрывала столы так, чтобы было и богато, и не вызывающе. Улыбалась «нужным людям», говорила «правильные» слова.
Печатала мужу доклады сначала на машинке, потом на компьютере, который сама же и освоила, потому что он не захотел. Сказал, мол, не барское это дело в кнопки тыкать.
Гостям он всегда говорил:
- Это моя жена, хозяйка. Она поможет.
И она помогала, всегда помогала, чем могла и чем не могла тоже.
Потом он перестал так говорить, перестал знакомить ее с гостями вообще. Когда это началось? Она пыталась вспомнить и не могла найти точку, с которой все покатилось под откос. Наверное, когда его выбрали на третий срок председательствования или на четвертый? Она уже сбилась со счета.
Муж привык, что в селе его слово - закон. Что все кивают и соглашаются, что никто не смеет перечить. И дома стал таким же, хозяином, барином. А она превратилась в прислугу при барине, которую можно не замечать, пока она делает свое дело.
Зинаида повернулась на бок. За окном выла соседская собака, которую хозяин бил, когда напивался, а напивался он часто.
Она могла бы устроить скандал, могла бы кричать, бить посуду. Наверное, могла бы выгнать мужа на крыльцо, чтобы вся деревня видела. И что тогда? Его пожалеют, а ее осудят. Скажут:
- Председательша взбесилась, мужика позорит на все село. Он работает, старается. А она - ишь, чего удумала!
Могла молчать и терпеть, как терпела ее мать, как терпела бабка, как терпели все женщины в их роду, сколько она себя помнила. Могла закрыть глаза, сжать зубы, делать свое дело и ждать. Только ждать нечего, он уйдет к молодой. Они все уходят рано или поздно. И тогда она останется ни с чем, дом записан на него, хозяйство держится на ней. Но кому это докажешь, кто будет слушать?
Могла уехать. Но куда? К дочери в город в однокомнатную квартиру, где и так тесно, где негде повернуться? К сыну, у которого жена ее терпеть не может и не скрывает этого? В никуда в пятьдесят четыре года с пустыми руками и разбитым сердцем?
Собака за окном взвыла особенно тоскливо и замолкла.
Зинаида закрыла глаза и приняла решение: она сделает все иначе, не так, как делали мать и бабка, не так, как от нее ждут.
***
Праздник урожая в их селе справляли в конце октября, когда все уже было убрано, закрома полны, можно выдохнуть перед долгой зимой. Клуб украшали лентами и бумажными цветами, выносили длинные столы. Женщины несли кто что мог - пироги, соленья, запеченную картошку с укропом. Самодеятельность показывала концерт.
Потом были танцы под баян. Потом мужики расходились по дворам допивать, а бабы оставались прибирать, как и всегда.
Зинаида готовилась к празднику три дня, почти не спала. Напекла шаньги с картошкой, накрутила голубцов, достала из погреба свои знаменитые огурцы, хрустящие, в меру соленые, с чесноком и дубовым листом, за которыми к ней приходили даже из соседней деревни. Даже платье погладила, которое надевала на юбилей колхоза, синее, с белым воротничком.
Утром муж сказал ей перед выходом, уже одетый и готовый уйти:
- Ты посиди дома сегодня. Устала же с заготовками. Отдохни.
Он смотрел мимо нее, куда-то поверх ее плеча, и она поняла, что спорить бесполезно.
- А праздник? - все-таки спросила она, хотя знала ответ.
- Праздник справим. Ты отдыхай.
Он забрал противни с шаньгами, кастрюлю с голубцами, банки с огурцами, все забрал и ушел, даже не обернувшись.
Зинаида осталась на пустой кухне, где еще витал дух теста и жареного лука. Руки ее пахли сдобой и укропом. Она села на табурет и долго сидела, глядя на пустой стол. Потом встала, взяла тряпку, протерла клеенку, хотя та и так была чистая еще с вечера.
Вечером пришла Нюра, запыхавшаяся, раскрасневшаяся от быстрой ходьбы.
- Они танцевали, - сказала она прямо с порога, даже не поздоровавшись. - При всех. Он держал ее за талию.
Зинаида молчала, только смотрела на подругу и ждала продолжения.
- Он привел ее помочь с концертом, она читала какие-то стихи про осень, про урожай. А потом он сказал, мол, молодежь надо развлекать. И повел ее танцевать. Баян играл, все смотрели, никто слова не сказал.
- И что люди?
- Пока молчат. Шушукаются только.
Нюра ушла, а Зинаида подошла к тазу с мочеными яблоками, который стоял в углу у окна. Эти яблоки она сделала для себя на зиму, не для праздника. Взяла одно и сжала в руке.
Яблоко было мягкое, перезрелое, и оно расползлось в ее пальцах теплой кашицей. Сок потек по запястью за рукав.
Вот так и она сама расползалась все эти годы. Гнила изнутри и делала вид, что все в порядке. Хватит.
На следующий день вечером, когда уроки закончились, а школа опустела, Зинаида пришла туда с банкой малинового варенья в сумке. Учительница сидела в классе одна, проверяла тетради, склонившись над столом. Она подняла голову, когда дверь открылась.
- Здравствуйте, - сказала Зинаида и улыбнулась как можно приветливее. - Вы меня, наверное, не знаете, я жена председателя, Зинаида Петровна. Вот принесла вам баночку варенья, малиновое, свое.
Учительница моргнула, явно не понимая, чего ожидать от этого визита.
- Спасибо. А зачем?
- Вы же одна тут, в чужом селе, молоденькая совсем. Трудно, наверное?
- Справляюсь, - ответила учительница, с подозрением глядя на гостью.
- Это хорошо, это очень хорошо. А если что понадобится, вы говорите, не стесняйтесь. Мы тут все друг другу помогаем, - сказала Зинаида.
Она поставила банку на стол, улыбнулась еще раз и вышла.
В коридоре техничка баба Маня делала вид, что моет пол, хотя швабра в ее руках почти не двигалась. Зинаида кивнула ей как ни в чем не бывало и вышла на улицу.
К вечеру все село знало, что председательша навестила новую учительницу и принесла ей варенье. Разговаривала ласково, по-матерински, ни словом не упрекнула. Добрая женщина, заботливая, если что потом случится - она совершенно точно ни при чем.
Следующие три недели Зинаида разрабатывала план действий.
С Валей-почтальоншей она разговорилась у калитки как бы случайно. Спросила между делом, как там новенькая учительница, пишет ли кому, звонит ли. Валя, которая знала содержание каждого письма в селе, охотно поделилась. Пишет матери в город каждую неделю, жалуется на скуку, на то, что местные странные, что уехала бы отсюда при первой возможности.
- Не приживется, - вздохнула Зинаида сочувственно. - Городские у нас редко приживаются, не тот характер.
С Тамарой из сельпо поговорила, когда пришла за хлебом. Тамара и сама рада была выложить все, что к тому моменту уже знала. Учительница берет часто шоколад дорогой, кофе настоящий, который стоит втрое дороже обычного.
- Привыкла, видать, к хорошему, - заметила Зинаида задумчиво. - Откуда у нее деньги такие с зарплатой молодого специалиста?
Тамара пожала плечами, но вопрос запомнила и наверняка передала дальше.
С Галиной-фельдшерицей Зинаида встретилась в очереди на почте. Галина понизила голос и шепнула, что учительница приходила к ней недавно, жаловалась на бессонницу, просила таблетки, вся была нервная, дергалась.
- Бедняжка, - сказала Зинаида с искренним, как ей казалось, сочувствием. - Молоденькая, одинокая, никого рядом нет. Тут любая с ума сойдет от тоски.
Она ни разу не сказала ничего прямого, не обвинила, не нагрубила, даже не намекнула. Она просто задавала вопросы, и вопросы эти расходились по селу, как круги от камня, брошенного в тихую воду.
Клавдия-вдова работу при правлении хотела давно. Не столько ради денег, хотя деньги лишними не бывают, сколько ради того, чтобы быть среди людей. Одной в пустом доме тоскливо, особенно зимой, когда темнеет в четыре часа, а до утра тянется черная беспросветная пустота.
Место уборщицы при правлении было ее мечтой, там тепло, светло, люди ходят, новости все узнаешь первой. И небольшая надбавка к пенсии.
Только место это занимала баба Шура, которая работала там уже лет десять и уходить не собиралась. Но Зинаида знала, а она знала в селе все про всех, что баба Шура давно хотела переехать к дочке в райцентр. Дочка звала, внуки скучали, а баба Шура все упиралась, говорила:
- Как же я работу брошу?
Зинаида зашла к ней после обеда, принесла банку вишневого компота, своего, из своей вишни. Посидели, поговорили о том о сем, о здоровье, о погоде, о том, что ноги болят, спина ноет, а годы уже не те.
- Тяжело вам, Александра Ивановна, - сказала Зинаида с сочувствием. - И чего вы тут мучаетесь одна? Дочка ждет, внуки скучают, а вы здесь здоровье гробите. Работа… Да найдется на ваше место кто-нибудь, не вы одна такая. Вон Клавдия сколько лет мечтает.
Баба Шура задумалась, и видно было, что слова эти попали в цель.
Через неделю она уволилась.
Людмила-бухгалтерша оформила Клавдию на освободившееся место в тот же день, когда баба Шура написала заявление об уходе. По справедливости, сказала, человек давно просил, давно ждал своей очереди.
Председатель узнал обо всем, когда дело уже было сделано, пришел домой вечером злой как черт.
- Это ты подстроила? - спросил он с порога, даже не разувшись. - Нарочно? Чтобы за мной шпионить?
- Что именно я подстроила? - как ни в чем не бывало спросила Зинаида.
- Клавдию на место Шуры устроила, - буркнул муж. - Твоя работа?
- Я? - Зинаида посмотрела на него спокойно, даже с некоторым удивлением. - Я дома сижу, хозяйством занимаюсь. Шура сама ушла, Клавдию Людмила оформила. Я-то тут при чем?
Он смотрел на нее долго тяжелым взглядом, пытаясь понять, говорит она правду или лжет. Потом развернулся и ушел, так и не найдя к чему придраться.
А через три дня Клавдия, окрыленная своим новым положением, сообщила учительнице, что комната скоро понадобится, племянница приезжает на практику, надо где-то жить. Месяц давала на поиски нового жилья.
Учительница пошла к председателю искать защиты.
О том, что было в правлении, Зинаида узнала от Нюры. Та видела своими глазами, как учительница заходила туда днем, когда все разошлись на обед, как выходила через полчаса, красная, злая, с заплаканными глазами.
Но Зинаида знала и без Нюры, что сказал муженек. Потому что знала его. «Подожди, что-нибудь придумаем, сейчас не время, много работы, отчетность, район проверяет. Потом».
У него всегда все «потом», потому что так проще и удобнее.
Учительница это тоже поняла. Поехала в район в отдел образования жаловаться. Только на что? Ей принесли варенье, с ней ласково поговорили, хозяйка попросила освободить комнату для родственницы. Все законно, все вежливо, не подкопаешься.
Инспектор в районо, женщина предпенсионного возраста, которая знала Зинаиду по многолетним районным совещаниям, выслушала жалобу с вежливым вниманием, пообещала разобраться. И ничего не сделала.
Учительница вернулась в село и поняла окончательно, что система ее не защитит.
С жильем в селе все просто, либо свое, либо у кого-то снимаешь. Своего у учительницы не было, а снимать… У кого?
У Клавдии племянница едет, у бабы Мани дом тесный, сама с тремя внуками живет впритык. У Петровых сдают только летом дачникам из города, а на зиму родня приезжает. У Сидоровых муж пьет беспробудно, к ним не сунешься, страшно.
Служебное жилье? В колхозе две квартиры, обе заняты семейными парами, агроном с женой и детьми, ветврач, тоже с семьей. Выселить кого-то из них ради учительницы не получится, это скандал на весь район. Жалобы сразу в область полетят, начнутся неприятности, которые никому не нужны.
Можно, конечно, переехать в соседнее село. Там другой колхоз, другой председатель, который с Зинаидиным мужем уже лет пять в контрах из-за какого-то давнего спора о технике.
Этот не поможет, даже если попросить, а просить унизительно.
Оставался только один вариант: общежитие при ферме, комната в старом бараке, где удобства в конце коридора и соседки - доярки и скотницы, которые встают в пять утра и ложатся в девять вечера.
Для городской девочки с глянцевыми журналами и дорогим кофе - это хуже тюрьмы.
Муж пытался что-то исправить, Зинаида это видела и отмечала про себя каждую его попытку. Он стал приходить домой раньше, чем обычно, заговаривал с ней о погоде, об урожае, о том, как там дети в городе. Брал ее под руку, когда они шли мимо магазина, называл «мать» при соседях, как будто ничего не случилось, как будто все по-прежнему.
Все это выглядело фальшиво и натужно, и люди видели. Все помнили, как он танцевал с другой, а теперь вот жену под руку водит.
Потом он попробовал надавить по-другому.
- Хватит тебе по магазинам ходить, - сказал он как-то вечером, не глядя на нее. - Деньги надо беречь. На хозяйство больше давать не буду.
- Хорошо, - сказала Зинаида спокойно.
На следующий день она пошла в сельпо и купила все, что было нужно, муку, сахар, масло, крупу. Заплатила из своих денег, что откладывала годами, продавала излишки с огорода на трассе, когда летом останавливались машины с дачниками. Он об этих деньгах не знал, никогда не интересовался, откуда у нее мелочь «на булавки».
Тамара, разумеется, все запомнила и всем рассказала. К вечеру село гудело: председательша на свои живет, муж ей денег не дает.
Он вернулся домой чернее тучи.
- Ты что творишь?
- А что я творю? - спокойно спросила Зинаида. - Чайник поставить?
Он сорвался окончательно, орал долго и громко, как никогда раньше. Говорил, что она его позорит, что девчонку выживает, что без него она никто, звать никак, что дом на нем. А она - приживалка. Что если он захочет, то выкинет ее на улицу, и никто слова не скажет.
Зинаида стояла у плиты и молчала. Он надвинулся на нее, крупный, красный от злости.
- Дом на тебе, - согласилась она спокойно. - А хозяйство на мне.
Он замахнулся и остановился, рука повисла в воздухе. Они смотрели друг на друга, но оба знали: он никогда не бил и сейчас не ударит. Не потому, что благородный. Нет. Просто трус. Всегда был трусом, только прятал это за громким голосом и должностью.
Он опустил руку, развернулся и вышел, хлопнув дверью. Зинаида держалась за край плиты, потому что колени дрожали, руки тряслись, но она улыбалась.
Потому что за окном во дворе в желтом свете фонаря стояла Нюра, она как раз вышла закрывать курятник, в семь вечера, как делала каждый день. И видела все.
Замах видела, этого было достаточно.
***
Отчетное собрание колхоза проводили в конце ноября, когда первые настоящие морозы уже прихватили землю, а до весны можно было подводить итоги прошедшего года. Зинаида пришла впервые за пять лет в том синем платье с белым воротничком и села в первый ряд.
Муж вышел на трибуну, увидел ее среди собравшихся и заметно побледнел, хотя тут же взял себя в руки и начал читать доклад.
Людмила-бухгалтерша сидела сбоку, ближе к сцене, с толстой папкой на коленях. У нее был свой счет к председателю, давний и неоплаченный. Три года назад ее муж попал в аварию на колхозной технике, председатель хотел списать всю вину на него. Мол, сам виноват, пьяный был за рулем. Зинаида тогда нашла в бумагах акт о неисправности трактора, который давно должны были списать.
Муж Людмилы избежал тюрьмы, но остался инвалидом. А председатель обещал помочь с лечением, обещал устроить в хорошую больницу и забыл, как только опасность миновала.
А Людмила ничего не забыла.
Собрание шло как обычно, доклад, цифры, планы на следующий год. Муж читал по бумажке, запинался на длинных словах. В зале перешептывались.
Потом Людмила подняла руку.
- По поводу расхода ГСМ у меня вопрос, - сказала она громко и четко. - Служебная машина у нас числится на хозяйственные нужды. А в ведомостях регулярные поездки то к школе, то в райцентр. Это что за нужды в школе каждый день?
Зал замер, как лес перед грозой. Все знали, но все молчали.
- Это по делу, - сказал муж Зинаиды, но голос у него дрогнул. - Документы возил.
- Документы можно почтой отправить, - возразила Людмила. - А бензин, он денег стоит. Колхозных денег, между прочим.
И посыпались другие вопросы - о ремонте клуба, который сделан кое-как, а смета выбрана полностью. О закупке кормов, где цена почему-то завышена втрое. О премиях, которые кто-то получает, а кто-то нет.
Муж багровел, отвечал путано, сбивчиво, обещал разобраться, отчитаться. Зинаида сидела в первом ряду и смотрела, не улыбалась, просто смотрела.
Собрание закончилось поздно, муж вышел из клуба, не глядя на нее, сел в машину и уехал.
О том, что было потом, Зинаида узнала от Нюры. Он в тот же вечер поехал к учительнице. О чем они говорили - неизвестно. Но соседи слышали, что она плакала, а он вышел через десять минут и уехал. На следующий день учительница подала заявление на перевод по семейным обстоятельствам. Ей предложили место в поселке за сорок километров при школе-интернате, и она согласилась.
Уехала она через неделю, ни с кем толком не попрощавшись. Зинаида случайно видела из окна, как она садилась в рейсовый автобус с одним чемоданом. В тех же туфлях на каблуках, только теперь каблуки были грязные и стоптанные.
Что скажешь - городская девочка. Не прижилась.
Вечером того дня, когда автобус увез учительницу, муж пришел домой позже обычного. Зинаида спокойно пила чай за столом. Он остановился при входе на кухню и долго смотрел на нее.
- Это ты все подстроила, - сказал он наконец, и это был не вопрос, а утверждение.
Зинаида отпила чай.
- Садись, - сказала она. - Остынет.
Он не сел, постоял еще немного, потом развернулся и ушел. Ночевал в правлении на старом диване, который стоял там для таких случаев.
Прошел месяц, наступила настоящая зима, с морозами и снегом по колено, когда из дома лишний раз выходить не хочется. Муж теперь жил в правлении, приходил домой только поесть, переодеться, забрать чистое белье. С Зинаидой он почти не разговаривал, а она и не настаивала.
Дом остался ей, кухня, спальня, погреб с заготовками, тишина по вечерам. Никто не орет, ничего не требует, не смотрит с упреком.
Он не ушел совсем, ему некуда было идти. В селе не спрячешься, каждый твой шаг на виду, а переводиться в район поздно, возраст уже не тот. Выгнать ее из дома он тоже не мог, после того собрания его и так едва терпели, устроить еще и развод значило бы добить себя окончательно.
Муж ее боялся, и Зинаида это видела. Он не понимал, как она это сделала, и не хотел знать, на что она способна еще. Что ж, пусть боится🔔 ЧИТАТЬ ЕЩЕ