Дождь стучал по жестяной крыше, и этот звук всегда казался Маше насмешкой. Холодная осенняя капля пробила себе путь сквозь дыру в потолке и упала ей на щеку. Маша не пошевелилась, лишь смотрела в темноту, слушая, как на кухне спорят родители.
- Я не могу больше, — голос матери был похож на сломанную струну. — Сегодня дети ужинали хлебом с сахаром. Хлебом с сахаром, Витя! Это же позор.
— А что ты хочешь? — отец говорил тихо, но каждое слово было отточенным ножом. — На заводе задержка, я не Бог.
— Зачем ты меня уговорил на третьего? На четвёртого? Маша уже в старых твоих футболках ходит!
Маша сжала кулаки под одеялом, которое когда-то было пледом у бабушки. Оно пахло сыростью и безнадёжностью.
Утром её разбудил плач младшей сестры. Катя, два года, тянула к ней худые ручки. Маша встала, натянула на себя джинсы, которые были ей велики — их отдал двоюродный брат, когда вырос из них. На коленке заплатка, криво пришитая мамиными руками.
На кухне мать разливала по тарелкам манную кашу. Жидкую, почти белую воду.
— Маша, покорми Катю, — сказала она, не глядя.
— У меня сегодня контрольная по математике, — пробормотала Маша.
— А мне сегодня на работу, но я же не жалуюсь. — Мать поставила тарелку с таким стуком, что Катя вздрогнула.
Маша молча взяла ложку. Катя открывала рот, как птенчик. Её глаза были огромными в худом личике.
— Маша, — тихо сказала девочка. — Холодно.
— Знаю, — сквозь зубы ответила Маша. — Всем холодно.
После завтрака, пока мама собиралась на работу, Маша полезла в шкаф за своим "сокровищем" — стареньким рюкзаком, подаренным когда-то соседкой. Там лежал дневник. Она открыла его на чистой странице и вывела: "Я ненавижу их. Зачем они родили нас, если не могут дать даже самого простого?"
В школу она шла, уворачиваясь от луж. Джинсы болтались на ней, как на вешалке. У входа её догнала одноклассница Лика в новом розовом пуховике.
— Привет, Маш! Ой, а у тебя опять эти джинсы… — Лика не закончила, но Маша почувствовала, как горят её щёки.
— Они удобные, — буркнула она.
На уроке литературы разбирали рассказ о материнской любви. Учительница, Анна Петровна, спросила:
— Ребята, как вы думаете, в чём главная обязанность родителей?
Лика подняла руку:
— Любить своих детей, заботиться о них, дать хорошее образование.
— Правильно, — кивнула Анна Петровна. — Маша, а ты что думаешь?
Все повернулись к ней. Маша чувствовала, как на неё смотрят — на её поношенный свитер, на слишком короткие рукава.
— Я думаю, — начала она, и голос дрогнул, — что главная обязанность родителей — не рожать детей, если они не могут их прокормить. Не обрекать на жизнь впроголодь. Не заставлять донашивать чужое и извиняться за своё существование.
В классе стало тихо. Анна Петровна смотрела на неё с непонятным выражением.
— Это… очень горькие слова, Маша.
— Это правда, — прошептала Маша и опустила голову.
После уроков она не пошла домой, а побрела в парк. Листья под ногами были мокрыми и коричневыми, как её мысли. Она села на лавочку и закрыла глаза.
"Зачем?" — один вопрос крутился в голове, как заезженная пластинка. Зачем рожать много детей, когда не хватает на одного? Зачем жить в вечном страхе перед долгами? Зачем каждое утро видеть голодные глаза сестры и усталое лицо матери?
— Маша?
Она вздрогнула. Перед ней стояла Анна Петровна.
— Я вас не заметила, — смутилась Маша.
— Можно присесть? — Учительница села, не дожидаясь ответа. — Ты знаешь, сегодня на уроке ты задела меня за живое.
Маша молчала.
— Когда-то, — продолжила Анна Петровна, — я тоже думала так же. Росла в большой семье. Платье перешивали из старого, в школу ходила в обносках двоюродной сестры. И тоже ненавидела родителей.
Маша подняла на неё глаза.
— Правда?
— Правда. А потом моя мама тяжело заболела. И я, дежуря у её постели, услышала, как она говорит отцу: "Прости, что не смогла дать им больше. Просто я так любила каждого, что думала — любовь важнее новых вещей".
— Но любовь не согреет и не накормит, — с вызовом сказала Маша.
— Нет, — согласилась Анна Петровна. — Но она даёт силы выжить. И бороться. И становиться сильнее. Ты знаешь, Маша, твоя мама каждый месяц приходит ко мне узнать о твоих успехах. Она плачет, когда говорит, что ты самая умная в классе. И просит помочь тебе с учебниками, потому что у них нет денег.
У Маши перехватило дыхание.
— Почему она мне ничего не говорит?
— Потому что стыдно. Потому что больно признаться своим детям, что ты не справляешься. Но это не отменяет любви.
Вечером Маша вернулась домой поздно. В комнате было тихо. Катя спала, прижавшись к средней сестре. На столе лежала записка: "Маша, в холодильнике есть котлета для тебя. Мама".
Одна котлета. На четверых детей.
Маша открыла холодильник. Там на тарелке лежала одна, аккуратно панированная котлета. Рядом — кусок хлеба.
В дверь постучали. Вошла мама, сняла промокший платок. Её руки были красными от холода.
— Ты поела? — первое, что она спросила.
— Мама, — голос Маши сломался. — Почему только одна котлета?
Мать опустила глаза.
— Это твоя. Ты старшая, тебе нужны силы учиться. Мы с девочками уже поели.
Маша знала, что это ложь. Она видела, как мать отодвигает от себя тарелку, чтобы больше осталось детям. Видела, как отец отказывается от обеда, говоря, что не голоден.
— Мама, — Маша подошла ближе. — Зачем вы нас родили, если так тяжело?
Мать вздрогнула, как от удара. Она медленно опустилась на стул и закрыла лицо руками.
— Мы думали, что будет лучше. Что я найду работу получше, что отец пойдёт на повышение. Мы хотели большую семью, Машенька. Хотели, чтобы в доме было много смеха, много любви. Мы не думали, что всё так обернётся.
— Но мы не смеёмся, — тихо сказала Маша. — Мы плачем от голода.
— Знаю, — мать подняла на неё глаза, полные слёз. — И каждый день я прошу у вас прощения.
Маша смотрела на эту женщину — уставшую, постаревшую не по годам, в платье, перешитом из своей же старой юбки. И вдруг увидела не просто мать, которая не справляется, а человека. Сломленного, но всё ещё борющегося.
— Я ненавижу вас, — выдохнула она.
Мама кивнула, как будто ожидала этого.
— Справедливо. Но знай, Маша, я бы всё равно родила вас. Потому что ты, с твоими умными глазами и острым умом, — это лучшее, что случилось в моей жизни. Даже если для тебя я — худшее, что случилось в твоей.
Маша подошла, взяла котлету, разломила её пополам и протянула одной половину матери.
— Ешь.
— Нет, детка, это тебе…
— Ешь, — повторила Маша твёрдо. — И завтра я пойду после уроков подрабатывать. Мне уже шестнадцать. Хватит таскать чужое. Буду зарабатывать на своё.
Мать смотрела на неё, и слёзы текли по её щекам беззвучно. Она взяла половину котлеты.
— Прости нас, Машенька.
— Не знаю, смогу ли я когда-нибудь простить, — честно сказала Маша. — Но я перестану ненавидеть. Потому что ненависть тоже требует сил. А мне они нужны, чтобы выбраться отсюда. Чтобы когда-нибудь у меня были дети, я смогла бы дать им всё. И любовь, и новое платье.
Они ели молча, сидя за кухонным столом, под стук дождя по жестяной крыше. И Маша впервые за много лет чувствовала не просто отчаяние, а что-то похожее на надежду. Хрупкую, как осенний ледок, но свою.
На следующий день она надела те же джинсы, но уже не сутулилась. Она шла, глядя прямо перед собой. В кармане лежало заявление на подработку в школьной библиотеке. Это был только первый шаг. Но шаг вперёд, а не по кругу.
Оглянувшись на свой дом — покосившийся, бедный — она подумала, что, может быть, родители действительно не смогли дать им ничего. Кроме одного: упрямой, жгучей, выстраданной воли выжить. И этого, как ни странно, пока хватало.