“Ну что, сестрёнка, делить будем по-честному или по-семейному?”
Эта фраза до сих пор иногда всплывает у меня в голове. В такси. В очереди в поликлинике. Когда ночью не спится.
Тогда она прозвучала почти весело. Как будто речь шла не о маминой квартире, а о старых кастрюлях на даче.
Мне было сорок два. Я стояла посреди маминой двушки и думала, что здесь всё ещё пахнет валокордином, старыми книгами и её кремом для рук. Мама умерла месяц назад. Тихо. После третьего инсульта. Последние три года я жила с ней.
Напротив сидел Игорь. Мой старший брат. Он вертел в пальцах ключи от квартиры. Позже я узнала, что замки он уже поменял. Вчера. Пока я была на кладбище и заказывала оградку.
— Мне квартира, — сказал он спокойно. — У меня двое детей. А тебе… ну, мамин кот и альбомы. Ты у нас гордая, сама всего добьёшься. Да и одна ты живёшь. Зачем тебе двушка?
Я даже не сразу поняла, что это не шутка.
Игорь, мы же договаривались, — сказала я. — Продаём и делим пополам. Я десять лет по съёмным моталась. Мне тоже нужно жильё.
Он усмехнулся. Той самой усмешкой, с которой в детстве отбирал у меня конфеты, потому что ему нужнее.
— Не начинай. У тебя детей нет, одна,найдешь себе мужика с квартирой .А у меня сын в институт поступает, жена в декрете. Нам расширяться надо. Мама бы так и хотела. Она всегда говорила: “Помогай брату”. Вот и помогай. Подпиши отказ. Я тебе сто тысяч дам. На переезд хватит.
Я смотрела на него и не узнавала. Это ведь он учил меня кататься на велосипеде. Он дрался за меня во дворе. Когда он стал таким, я не заметила.
Когда мама слегла, Игорь сказал, что он работает, боится крови и вообще не может. И три года всё было на мне. Памперсы, уколы, поликлиника, ночные подработки за ноутбуком. Я потеряла работу, потому что маму нельзя было оставить ни на минуту. Жила на её пенсию и копейки, которые зарабатывала ночами.
Игорь приезжал раз в месяц. С тортом. Сидел на кухне, гладил маму по руке и говорил: “Держись, мать”. Потом уезжал. Мама улыбалась. Сыночка приехал.
А теперь он был хозяином.
— Я не подпишу, — сказала я. — По закону пополам.
Лицо у него стало чужим.
—Тогда я здесь пропишусь с семьёй. Ты сама сбежишь. И кота своего заберёшь.
Через неделю в тихую квартиру въехала его семья. Жена сразу выбросила мамины цветы. Аллергия у детей. Племянник врубал музыку так, что дрожали стены. Мне выделили бывшую кладовку. В туалет пускали по расписанию. Кастрюлю на кухне демонстративно сдвигали в угол.
— Тётя, вы долго в ванной будете? — орали под дверью.
Я терпела. Пока однажды мамин старый кот не вышел на кухню поесть. Жена Игоря с визгом пнула его ногой.
Я схватила кота, сумку с документами и ноутбук.
— Забирай всё, — сказала я брату. — Квартиру, мебель, совесть. Мне ничего не надо.
Я ушла в никуда.
Сняла крошечную студию в пригороде. Денег едва хватало. Но странное дело: как только я перестала цепляться за эту квартиру и за обиду, жизнь начала медленно выравниваться. Я нашла работу в редакции. Мои тексты заметили. Потом предложили писать сценарии.
Я работала как проклятая. Чтобы не думать. Чтобы не чувствовать.
Через три года я купила свою квартиру. В ипотеку, но свою. Тихую. Светлую. Где никто не кричал и не пинал котов.
С братом мы не общались. Пять лет.
А потом, перед Новым годом, он позвонил.
Номер был незнакомый.
— Марина… — голос был хриплый. — Помоги. Мне плохо.
Оказалось, что его счастье в отвоёванной квартире не сложилось. Сын, ради которого он рвал глотку, вырос. Влез в долги. Казино. Коллекторы. Чтобы спасти сына, Игорю пришлось срочно продать ту самую квартиру. За бесценок.
Они остались на съёмной. Потом его разбил инсульт. Жена сказала, что она не нанималась горшки выносить, и уехала с младшим сыном к матери. Старший сын исчез.
— Мне пить хочется… — плакал он. — Я знаю, я сволочь. Но ты же моя сестра.
Я сидела у себя в гостиной. Смотрела на ёлку. И внутри боролись два чувства. Злорадство и жалость. Желание закрыть дверь навсегда и память о том, как мы в детстве делили одну мандаринку.
Я поехала. Но сразу сказала, что жить этим снова я не буду. Я помогла ему с врачом, оформила инвалидность, лекарства по ОМС и соцработника добилась . Долго пришлось бегать с бумажками по поликлиникам. Навещала его раз в месяц.
Прошел год.
Игорь выкарабкался. Медленно, неровно. Он начал ходить с палочкой. Иногда звонил Марине. Коротко. Без требований.
— Спасибо, что тогда не отвернулась, — сказал он однажды. — Я бы не выжил.
Марина молчала. Она не чувствовала триумфа. И прощения тоже не чувствовала. Было просто ровно.
На Новый год он прислал сообщение. Без пафоса.
“Если вдруг захочешь заехать — буду рад. Если нет, я пойму.”
Марина посмотрела на экран и не ответила сразу.
Она всё ещё не знала, где проходит эта тонкая граница: между человечностью и самопожертвованием, между помощью и предательством себя.
А вы как думаете:
должна ли сестра помогать после такого?
где проходит граница между родством и самоуважением?
а вы бы смогли оставить дверь приоткрытой или закрыли бы её навсегда?