Похороны в нашей деревни всегда были событием громким и суетным, но на прощании с Ольгой стояла неестественная, ватная тишина. Я стояла у гроба, глядя на её восковое лицо, и не могла отвести глаз от её ног. На Ольге были новые кожаные туфли, купленные к случаю. Но стоило мне присмотреться, как по спине пробежал холодок. Носки обуви были стерты до дыр, а подошва истончилась так, будто в этих туфлях покойница только что отмахала добрую сотню километров по острому гравию.
— Бабушка, — шепнула я, дернув свою старушку за рукав. — Гляди, туфли-то… порванные? Как же так?
Баба Маня даже не повернула головы. Она только плотнее сжала сухие губы и перекрестилась.
— Бесполезно это, внучка. Хоть сапоги стальные надень, хоть тапочки шелковые. Дорога своё возьмет. Она и за порогом смерти всё идет, остановиться не может.
Ольгу в деревне звали "Вечной". Сколько я себя помнила, она была в движении. Но старожилы помнили её другой — маленькой девочкой на скрипучей тачке. Её мать возила Олю за собой повсюду. У девочки с рождения ноги были как сухие веточки — не держали, не слушались. Сумерки, туман над низиной и этот невыносимый, костлявый звук — скрип-скрип, скрип-скрип. Оля, замершая в тачке, словно сломанная кукла.
Всё изменилось в Пасхальную ночь пятьдесят лет назад. Мать ушла в храм, оставив дочку одну в ветхой избе. Оля сидела у окна, когда дверь отворилась без стука. В избу вошел Гость. Высокий, иссохший, в лохмотьях, которые казались сплетенными из дорожной пыли. Вместо глаз у него были серые бездны, в которых кружились вихри песка, а от шагов пахло горькой полынью и бесконечной дорогой.
Оля не испугалась. Она просто знала, что он придет. Она протянула ему черствую корку хлеба — последнее, что оставила мать. Гость взял хлеб, но не съел. Он подошел к девочке, опустился на колени и обхватил её сухие лодыжки ледяными, как могильный камень, пальцами.
— Хочешь ходить? — голос Гостя звучал как шорох осыпающейся земли.
— Хочу, — выдохнула Оля.
— Ты будешь ходить. Ты будешь летать. Но знай: ноги твои больше не твои. Ты станешь "отводчиком". Пока в деревне есть боль, ты не узнаешь привала. Согласна?
Оля кивнула. В ту же секунду Гость резко, с хрустом, провернул её стопы, словно заводил пружину в механических часах. Оля вскрикнула, но вместо боли почувствовала гул. Ритмичный, неумолимый ток, требующий движения. Когда мать вернулась со службы, изба была пуста. Она нашла Олю за околицей. Девочка стояла на своих двоих, тонких и прямых, как струны, и её взгляд был направлен куда-то за горизонт, мимо лесов и полей.
С того дня Ольгу никто не видел сидящей. Она стала благословением нашей деревни. Она не просто помогала — она забирала на себя то, что должно было убить других. Если у кого-то заболевал ребенок, Ольга уже стояла у ворот. Она наматывала круги по комнате, её лицо каменело, а кожа становилась серой, как придорожная пыль. Ребенок в её руках светлел, затихал, а её собственные вены на ногах вздувались черными узлами, перекачивая чужую лихорадку в землю.
У деда Егора корова захворала смертно — единственная кормилица на семь ртов. Ольга пришла, обхватила животину за шею и давай водить её по двору, шепча что-то в такт своим шагам. Корова выжила, а Ольга потом неделю хромала, и шаги её отдавались тяжелым копытным стуком.
Она присматривала за стариками, таскала им воду из колодца в лютые морозы. Но она не мерзла. Под её ногами даже снег таял до черной земли. Она поколет дрова соседке, а через минуту её уже видят на другом конце деревни — бежит к роженице. И стоило ей начать свой мерный шаг от порога к печи, как муки отступали.
Личная жизнь? Однажды тракторист Алексей попытался её сосватать. Пришел с цветами, присел на лавочку. Ольга только присела рядом, и в ту же секунду её лицо исказилось судорогой. Ноги сами вскочили и понесли её прочь — к чужой беде.
Ольга умерла внезапно. Её нашли на старой тачке в сарае. Той самой, на которой её когда-то возила мать.
— Почему именно сейчас, баб Мань? — спросила я, когда на кладбище гроб начали опускать в яму.
Бабушка вздохнула.
— В деревне не осталось ни боли, ни горя, которое нужно было бы "отводить". Ольга поняла: её работа закончена. Она пришла к своей тачке, впервые за пятьдесят лет позволила себе сесть… и сердце просто не выдержало тишины.
Мы бросили по горсти земли. Когда я возвращалась домой мимо заколоченного дома Ольги, я невольно глянула на сарай. И там, в глубокой тени, старая тачка вдруг сама собой качнулась. Колесо провернулось на четверть оборота, издав долгий, тоскливый скрип.
А на следующее утро на свежей могиле нашли странное. Земля на холмике была не просто примята — она была выбита в мелкую серую пыль ровным, бесконечным кругом. Будто кто-то невидимый всю ночь вышагивал здесь, не смея ни уйти, ни окончательно остановиться.
**********************
А что страшнее для вас: всю жизнь быть прикованным к месту, как маленькая Оля, или получить свободу движения, но потерять право на покой до самой смерти?