Анатолий сидел на холодной пластиковой скамье в коридоре поликлиники и чувствовал себя абсолютно разбитым. Не столько от гриппа, который выкручивал суставы и наполнял голову свинцом, сколько от бесконечного, высасывающего душу одиночества. Восемь лет прошло с тех пор, как он, оставив бывшей жене трёхкомнатную квартиру, переехал в эту свою, выстраданную, двушку на окраине. Дети, Ольга и Сергей, обосновались в других городах, звонили раз в неделю, иногда приезжали. Жизнь превратилась в монотонную череду: работа слесарем-наладчиком на заводе, пустой холодильник, телевизор, бубнящий вполуха до глубокой ночи, и давящее, физически ощутимое одиночество в собственной квартире. Ему было пятьдесят восемь, и будущее виделось ему длинным, унылым коридором, в конце которого – дом престарелых или одинокая смерть, о которой узнают не сразу.
– Тут, кажется, все вирусы города сошлись, – раздался рядом мягкий, женский голос. – Я уже устала болеть.
Он поднял голову. Рядом присела женщина, лет пятидесяти, с аккуратной стрижкой, в простом, но элегантном пальто. Лицо бледное, нос покрасневший, но глаза – тёплые, карие, с лучиками морщинок в уголках. В руках она сжимала платок.
– Я тоже, – хрипло ответил Анатолий Петрович. – Кажется, я уже забыл, как дышать носом.
– Я Лариса, – представилась она, доставая из сумки пачку леденцов. – Держите, сосать надо. Мне фармацевт в аптеке посоветовала.
Они разговорились. О жутких очередях, о бездарном враче, который всех подряд кормит антибиотиками, о народных методах – горчица в носки, пар над картошкой. Засмеялись над абсурдностью ситуации: двое взрослых, немолодых людей, сидят и с энтузиазмом обсуждают, чем бы лучше натереть грудь. Разговор лился легко, без натуги, без привычной для Анатолия тяжеловесной паузы. Лариса оказалась библиотекарем в школе. Жила одна, в съёмной комнатке в старом доме. Была взрослая дочь, но жила отдельно. Муж, как она обмолвилась, «ушёл к молодухе» лет десять назад.
Когда их наконец вызвали к врачам, они обменялись номерами телефонов – «на всякий случай».
Анатолию очень хотелось позвонить, но он стеснялся, не знал, как начать разговор. И надо же такому случиться, что через пару дней в овощном магазине у дома, когда Анатолий Петрович, ещё не вполне окрепший, выбирал картошку, он снова услышал ее голос.
– И снова вы! Надо же!
Они купили продуктов и он, сам не зная почему, предложил проводить её. Шли медленно, разговаривая о пустяках – о том, как изменился район, о плохом качестве книг, которые сейчас издают. У подъезда её дома она нерешительно замялась.
– Вы, наверное, ещё не ужинали? У меня как раз суп сварился. Не хотите?
Он хотел отказаться, но в груди что-то ёкнуло, и согласился.
Комнатка была маленькой, но уютной, заставленной книжными полками. Они ели суп, пили чай с малиновым вареньем, и Анатолий, к своему удивлению, рассказывал о своём заводе, о смешном случае с учеником, о том, как в молодости играл на баяне. Он не говорил так много и охотно годами. Лариса смотрела на него внимательно, кивала, задавала вопросы. И в этой комнате, в этом простом вечере, была какая-то невероятная, почти утраченная нормальность.
Она переехала к нему через неделю. Сказала, что платить за комнату становится накладно, да и он, глядя на её чемоданчик и две коробки с книгами, не нашёл в себе сил, да и желания, сопротивляться. Первые месяцы были похожи на тихое, сладкое забвение. Анатолий Петрович возвращался с завода, и его встречал не холод темной прихожей, а свет из кухни, запах готовящейся еды, лёгкий шум радио. Лариса оказалась отличной хозяйкой: дом сиял чистотой, его одежда была выглажена, а холодильник полон. Она не лезла в его дела, не требовала отчётов о зарплате, скромно жила на свою небольшую пенсию и библиотечные деньги. Всё, что она просила – это помочь донести тяжёлые сумки из магазина. Они смотрели по вечерам сериалы, обсуждали сюжеты, иногда она читала ему вслух что-нибудь из классики, и он, к собственному изумлению, слушал с интересом. Он начал забывать про таблетки от давления. Впервые за многие годы он стал засыпать, обняв за плечи тёплое, живое существо, и просыпаться не от тоски, а от аромата кофе.
Но месяца через четыре что-то начало меняться. Лариса стала задумчивой, часто вздыхала, глядя в окно.
– О чём задумалась? – спросил он как-то вечером.
– Так, пустое, – отмахнулась она, но после паузы добавила: – Толя, а ты никогда не боишься?
– Чего?
– Будущего. Вот станем мы совсем старыми, немощными… Кто о нас позаботится? Тебе хорошо, у тебя своя квартира. А я кто? Приживалка? Потрачу на тебя годы. А вдруг надоем? Выгонишь меня… и всё. Я опять на улице. Мне страшно, Толя. Страшно до дрожи.
Он обнял её, прижал к себе.
– Да что ты, глупая! Какая приживалка? Ты тут хозяйка. Мы же вместе. Всё у нас будет хорошо.
Но семя тревоги было посеяно. Разговоры о будущем, о «гарантиях», о том, что «всё в жизни зыбко», стали повторяться. Анатолий Петрович отмахивался, но внутри начало сосать неприятное чувство. Он вспоминал свой развод, как он, по обоюдному, вроде бы, согласию, но по факту – под давлением чувства вины, оставил жене всё. Как начинал с нуля в пятьдесят три года. Эта квартира была не просто квадратными метрами.
Однажды вечером, после особенно тяжёлого разговора, он, чтобы развеять тень, сказал:
– Лариска, давай распишемся. Будешь ты тогда спокойна? Будешь знать, что ты тут законная жена, а не какая-то сожительница.
Она посмотрела на него, и в её глазах что-то мелькнуло.
– Правда?
– Конечно, правда.
Она прижалась к нему.
– Я только об этом и мечтаю. Только… Только мне бы хотелось, чтобы это было не просто на бумаге. Чтобы я чувствовала себя здесь не гостьей, а полноправной хозяйкой. Чтобы душа была спокойна.
Он замер, предчувствуя подвох.
– А что для этого нужно?
Она отстранилась, посмотрела ему прямо в глаза, её голос стал мягким, вкрадчивым.
– Подари мне долю. Отпиши на меня половину квартиры. Чтобы это был мой угол. Тогда я буду знать, что это и мой дом тоже и страх уйдёт.
В ушах у Анатолия Петровича зазвенело. Он как будто провалился в ледяную воду.
– Ты… это серьёзно? Половину квартиры? – его голос прозвучал хрипло.
– А что такого? Мы же будем мужем и женой! Всё равно всё общее. Это просто формальность, для моего спокойствия. Ты же видишь, как я мучаюсь!
Он встал, прошёлся по комнате. В груди клубилась ярость. Не против неё, а против всей этой жизненной несправедливости, против того, что опять, уже в его возрасте, его ставят перед каким-то ультиматумом.
– Какая формальность, Лариса?! Это же квартира! Я её потом и кровью заработал! Каждую копейку откладывал, дачу и машину продал. Ты понимаешь, что требуешь? А если завтра ты возьмёшь и уйдёшь с этой половиной?!
Её лицо мгновенно изменилось. Теплота испарилась, осталась каменная маска.
– Значит, твоё «распишемся» – это просто слова. Чтобы я тебе и дальше обед варила и носки стирала бесплатно. А меня обезопасить ты не готов. Я так и знала. Все вы одинаковые. Пользоваться готовы, а ответственности – ноль.
– Какая ответственность?! – взорвался он. – Ты живешь тут полгода! Полгода! И уже на метры претендуешь! Это называется не ответственность, это называется алчность!
– Алчность? – она вскинула голову. – Нет! Я хочу чувства защищённости! А ты мне свистишь про алчность. Я не нищая, я себя прокормить могу. Но жить на птичьих правах, как служанка, которая в любой момент может оказаться за дверью – не хочу и не буду. Дело принципа. Или так, или никак.
Они ругались до глубокой ночи. Она плакала, говорила о доверии, о любви, о старости вдвоём. Он кричал о наглости, о своём горьком опыте. К утру она, злющая, упаковала свои чемоданы и коробки с книгами.
– Прощай, Толя. Желаю тебя найти себе бесплатную домработницу с покладистым характером.
Хлопнула дверью.
Две недели он был как не в себе. Квартира, которая ещё недавно была полна тепла,снова стала одинокой норой. Каждый скрип половицы, каждый шум с улицы бил по нервам. Он звонил ей, но телефон был выключен.
Он метался между яростью и отчаянием. Может, она и правда просто боится? Может, он, старый дурак, всё испортил из-за своего упрямства? Мысль о том, чтобы вернуть в свою жизнь запахи домашней еды, а в постель теплоту мягкого тела становилась навязчивой. Ему было пятьдесят восемь, а не двадцать. Второго шанса может и не быть. К чему ему эта квартира, если в ней холодно и одиноко? Пусть даже половина! Они же поженятся! Он уговорил сам себя, заглушив внутренний тревожный голос.
Переломив себя он пошел в школу, где она работала. Лариса согласилась встретиться в маленьком кафе в центре города.
Она сидела за столиком у окна, в том же элегантном пальто, и пила кофе. Увидев его, не улыбнулась, но и не отвернулась.
– Ну что, Толя? Передумал?
Он тяжело опустился на стул.
– Лариса… Я… Я согласен на твои условия.
На её лице расплылась широкая, торжествующая улыбка. Она потянулась через стол, чтобы взять его руку.
– Вот видишь! Я же знала, что ты умный, что ты всё поймёшь! Мы будем счастливы, ты увидишь! Давай завтра же пойдем к нотариусу, а потом в ЗАГС…
– Подожди, – перебил он, волнуясь. – У меня тоже есть условие.
Она насторожилась, улыбка немного потухла.
– Какое ещё условие?
– Мы расписываемся и живём вместе три года. Нормально живём, как муж и жена. Если через три года мы вместе, если всё у нас… – он запнулся, – если всё хорошо, я отписываю тебе половину. По-моему,честно.
Он выдохнул. Ему казалось, это гениальный, компромиссный ход. Испытательный срок, гарантия для них обоих.
Но лицо Ларисы скривилось так, словно он плеснул ей в лицо ледяной водой. Торжество испарилось. Осталось лишь презрительное разочарование.
– Три года? – прошипела она так тихо, что он едва расслышал. – Через три года? Толя, да кто ты такой, чтобы выдвигать такие условия? Ты думаешь, я буду три года работать бесплатной прислугой в надежде на милость? Я ошиблась в тебе. Грубо, жестоко ошиблась. Я думала, ты мужчина, а ты… ты просто жадный, трусливый старик, который боится потерять свои злосчастные метры больше, чем обрести близкого человека.
Она встала, отодвинула стул с таким грохотом, что официантка обернулась, накинула пальто и, не оглядываясь, вышла из кафе. Он сидел, ошеломлённый, глядя на её недопитый кофе, и чувствовал себя последним идиотом. Роман, длившийся полгода, закончился окончательно и бесповоротно.
Потребовались месяцы, чтобы собрать себя по кускам. Сначала была злость на неё, на себя.
Он вернулся к своему ритму: работа, телевизор, тишина. Научился варить суп, как варила она. Купил кактус на подоконник. Прошло больше года. Боль от той истории стала похожа на старый перелом – не болит, но ноет при смене погоды.
Однажды поздней осенью он пошёл в свою поликлинику, уже по поводу болей в спине. Сидя в очереди к неврологу, он услышал знакомый голос. За поворотом коридора, у кабинета кардиолога, стояла немолодая женщина в платке – Мария Игнатьевна, учительница из школы, где работала Лариса. Они поздоровались. Поговорили о здоровье, о погоде. И тогда Анатолий Петрович, сам не зная зачем, спросил:
– А… Лариса Семёновна как поживает?
Мария Игнатьевна вздохнула, её лицо стало скорбным и одновременно брезгливым.
– Ох, Анатолий Петрович, не спрашивайте. Беда с ней приключилась. Или, вернее, она сама на свою голову… Вы же знаете, какая она… настойчивая в своих желаниях.
– Что такое?
– После вас она, недолго думая, нашла себе другого. Пенсионера, бывшего военного, солидного. У того трёхкомнатная в центре, хорошая пенсия. Ну, и она, с её-то умением очаровывать… Мужчина одинокий, дети взрослые, живут отдельно. И знаете, что она у него выкрутила? Он, по её, видимо, уговорам, сразу после свадьбы подарил ей по дарственной целую половину своей квартиры. Чтобы, говорит, супруга не чувствовала себя ущемлённой.
У Анатолия Петровича похолодело внутри.
– И что?
– А что! Прожили они месяца четыре и Лариска, подала в суд. Требует свою половину, а поскольку выделить её в трёхкомнатной квартире технически сложно, требует, чтобы суд обязал бедолагу выкупить у неё эту долю по рыночной стоимости. То есть выплатить ей огромные деньги. А у старика вся ликвидность – это та самая квартира. Дети, конечно, в шоке. Начали судиться, оспаривать дарственную, говорить о том, что он был под влиянием, что она его обманула… А у самого старика на почве всего этого инсульт. Лежит сейчас, полупарализованный. Дети ищут сиделку, суды затянулись, скандал страшный. А Лариса, твёрдо стоит на своём. Вся школа уже шепчется. Говорят, у неё какой-то пунктик на эту тему. Будто бы в молодости её выгнали из квартиры, вот теперь она таким макаром себя обеспечивает. Она уже не первый раз так делает, на жилье для дочери таким образом набрала.
Мария Игнатьевна покачала головой.
– Страшное дело. Человек как будто с катушек съехал. И ведь умная, образованная женщина… А превратилась в какого-то стяжателя. А вам, Анатолий Петрович, повезло, что вы вовремя ноги унесли. Хотя… я, конечно, ничего не знаю про ваши отношения.
Он что-то пробормотал в ответ, откланялся и вышел из поликлиники, забыв про свой талон к врачу. Он шёл по холодным осенним улицам, и в голове у него стучало одно: «Половину… подарил… суд… инсульт…».
Всё встало на свои места. Лариса не боялась будущего, у нее был бизнес-план. Она искала не мужа, не спутника. Она искала одинокого, уязвимого мужчину с жильём, чтобы быстро легализоваться и отсудить себе часть. Его условия – три года совместной жизни – ломали всю её схему. Три года – это слишком долго, слишком много рисков. А ей нужен был быстрый результат.
Он почувствовал жуткое облегчение и ему было стыдно. Стыдно за то, что он, такой опытный, уже побитый жизнью, чуть не купился на эту простую, как мышеловка, схему. И жутко от осознания той холодной, расчётливой бесчеловечности, которая скрывалась за тёплыми карими глазами.
Вернувшись домой, он первым делом запер дверь на все замки, хотя никогда этого не делал. Потом подошёл к окну и долго смотрел на темнеющий двор. Его дом был в безопасности. Он отбил атаку, но радости не было. Было горькое осознание: он хотел близкого человека, чтобы не быть одиноким в старости, а она искала финансовый актив, чтобы обеспечить себя и свою дочь. Их пути разошлись не из-за ссоры или несовместимости характеров. Они изначально вели в прямо противоположные стороны.