«Он верил, что любое уравнение имеет решение. Пока не столкнулся с тем, единственным, которое решалось ценой всего, что он пытался спасти».
Машину времени Лев построил за три года, два месяца и семнадцать дней. Ровно столько прошло с того четверга, когда на мокром шоссе перестало биться сердце Лоры. Он назвал аппарат «Ариадной». Он был физиком, а не поэтом, но ему казалось, что это имя даст ему нить, чтобы вывести её из лабиринта смерти.
Первый прыжок был в то самое утро. Он оказался в знакомой кухне, за своим же столом. Но это было не полноценное возвращение. Он был призраком в собственной прошлой жизни — видел, слышал, чувствовал всё, но не мог пошевелить ни пальцем прошлого себя. Тот Лев, его собственная тень из прошлого, спокойно намазывал тост, не подозревая, что через час его мир рассыплется. Лев-путешественник пытался крикнуть, но у него не было голоса. Он мог только наблюдать, как Лора улыбается, берёт ключи и говорит: «Вернусь к обеду». Дверь закрылась. И через мгновение он уже снова сидел в холодной лаборатории, сжав кулаки от бессилия. Машина позволяла лишь быть свидетелем.
Он стал искать лазейки. Во втором прыжке он вернулся на неделю раньше. Они с Лорой спорили, в какой цвет покрасить спальню. И тогда он, не имея власти над телом, обрушил на своё прошлое сознание всю тяжесть своего горя — чёрную, липкую волну отчаяния. Тот Лев за столом вдруг замолчал на полуслове, побледнел и схватился за грудь.
«Что с тобой?» — испугалась Лора.
«Не знаю... Мне показалось, что я тебя теряю. Что всё кончено».
Она обняла его, прошептала: «Я никуда не денусь».
Вернувшись, он тут же проверил архивы газет. Авария произошла. Точь-в-точь. Его предупреждение ничего не изменило, лишь добавило один тревожный день в их историю.
Тогда он решил изменить не события, а их основу. Третий прыжок — в день свадьбы. Он стоял в своём прошлом теле под гирляндами, глядя в глаза Лоре, и вложил в клятву «в горе и в радости» не юношеский пыл, а всю бездну верности, которую он пронёс через её смерть. И Лора, слушая, вдруг не просто улыбнулась. Она посмотрела на него так, словно увидела тень этой будущей верности.
«Обещай мне, — тихо сказала она, не по сценарию. — Обещай, что если я уйду раньше, ты не похоронишь себя заживо. Ты будешь жить. За нас обоих».
Он (прошлый он) кивнул, счастливый и ничего не понимающий: «Обещаю».
Лев в лаборатории опустил голову. Это обещание он нарушил в первый же день.
Прыжков было десятки. Он возвращался в их первую ссору, в день, когда купили диван, в момент, когда она плакала над сломанной вазой. Он пытался всё исправить, подстелить соломки, изменить мельчайшие решения. И каждый раз реальность, упрямая и живучая, выправляла курс. У них случались другие ссоры, ломался другой предмет, они опаздывали на ту же встречу другими путями. Казалось, судьба Лоры была прописана в самой ткани мироздания несмываемыми чернилами.
И однажды, анализируя данные сотен прыжков, он увидел это. Каждое его вмешательство — даже простое наблюдение — оставляло в прошлом едва уловимый квантовый «шрам». И все эти шрамы, эти микросдвиги, тянулись нитями через время. Он построил модель. И с леденящим ужасом увидел, где все эти нити сходятся в один тугой, роковой узел.
На том самом участке шоссе. В тот самый час.
Он не предотвращал катастрофу. Он её создавал. Своими отчаянными попытками спасти её, он, как слепой слон в посудной лавке, кромсал прошлое, и эти порезы сливались в одну смертельную рану на теле времени. Его любовь и тоска оказались той самой силой, что направила колесо грузовика в её машину.
Осознание было хуже, чем сама смерть. Он убил её дважды: сначала невнимательностью в том прошлом, а теперь — своей одержимостью.
Тогда он сделал последний прыжок. Не к ней. К самому себе. К тому дню, три года, два месяца и семнадцать дней назад, когда он, с красными от слёз глазами, впервые сел за чертежи «Ариадны». Он увидел того сломанного человека, который был готов сжечь всю науку и всю свою жизнь, чтобы вернуть её. И у него не было голоса, чтобы предупредить. Не было силы, чтобы остановить.
Но была вся мудрость отчаяния, купленная ценою величайшей ошибки.
И он, призрак из будущего, обрушил на того себя не волну отчаяния, а нечто иное. Океан смирения. Бесконечную, тихую благодарность за каждый прожитый с ней миг, который он когда-то считал обыденным. За её смех, за шелест её халата на кухне на рассвете, за утренний кофе. Он послал тому себе не желание изменить прошлое, а ясное, неопровержимое знание: Люби её сейчас. Здесь. В этой боли, в этих воспоминаниях. Не строй машину. Просто помни.
В лаборатории прошлого тот Лев вдруг задрожал. Он отшвырнул от себя чертёж, будто обжёгшись. Коллеги спросили, что случилось.
«Всё, — прошептал он, глядя в пустоту широко раскрытыми глазами. — Это... это неправильный путь. Я не должен этого делать».
«Но твои расчёты...»
«Расчёты врут, — сказал тот Лев с внезапной, странной уверенностью. — Единственное, что имеет значение... это то, что уже было. Она была. И этого достаточно».
Он собрал все чертежи и сжёг их в печке. «Ариадну» так никогда и не построили.
А в настоящем, в пустой лаборатории, сердце Льва, создателя машины, остановилось. Он лежал на холодном полу, и на его лице не было муки. Было умиротворение. Он не спас её. Он не мог. Но в последний миг он спас того человека, которым был когда-то, от величайшей ошибки — от попытки украсть у себя самого память о любви, заменив её маниакальным желанием её переписать.
Его последней мыслью был не мокрый асфальт и не скрежет металла. Это было её лицо, смеющееся где-то в прошлом, которое теперь навсегда останется нетронутым, чистым и прекрасным. Таким, каким оно и было. Таким, каким он, наконец, позволил ему быть.
Подписывайтесь на канал, чтобы читать новые истории первыми!
#Проза #НаучнаяФантастика #Рассказ #Трагедия #Философия #Любовь #Судьба #МашинаВремени #НовоеПрочтение #ЧитательскийВыбор #Литература #Глубина #Эмоции #Идеи