Маша уже второй раз за вечер ловила вилкой ускользающий кусочек тартар-тунца и думала, что, наверное, зря заказывала эту модную ерунду. Еда красивая, но есть её — всё равно что пытаться насытиться фотографией стейка. Напротив сидела Лена — единственная подруга, которая умела молчать ровно столько, сколько нужно, чтобы Маша сама начала говорить.
— Я, между прочим, сегодня утром купила новые простыни, — сказала Маша, глядя в тарелку. — Египетский хлопок, две тысячи нитей. Думала, вечером удивлю. А он даже не пришёл домой переодеться.
Лена подняла бровь, но ничего не сказала. Она давно научилась не подливать масла в те пожары, которые Маша разводила внутри себя сама.
Ресторан «Золотой фазан» был одним из тех мест, куда ходят, чтобы сделать красивое фото в сторис, а не чтобы поесть. Зал утопал в тёплом золотистом свете, официанты скользили бесшумно, как тени, а на втором этаже играло живое фортепиано — что-то из старого советского кино, но в джазовой обработке. Маше нравилось это место именно за такую искусственную уютность: здесь можно было притворяться, что всё в жизни под контролем.
Она уже допивала второй бокал шардоне, когда стеклянные двери в дальнем конце зала разъехались.
Сначала она увидела его пальто. Тёмно-синее, кашемировое, то самое, которое она выбирала с ним в прошлом ноябре в Милане. Потом — его профиль. Знакомый до боли: чуть впалые щёки, аккуратная щетина, которую он теперь носил постоянно, потому что «это сейчас модно». А рядом с ним — девушка.
Молодая. Очень молодая.
Маша не сразу поняла, что перестала дышать. Вилка замерла в воздухе. Лена проследила за её взглядом и тихо выдохнула:
— Ох…
Девушка была примерно двадцать пять — двадцать шесть. Высокая, с длинными тёмно-русыми волосами, уложенными в ту свободную небрежность, на которую у Маши уходило сорок минут и три разных плойки. На ней было кремовое пальто, под которым виднелось чёрное платье-футляр — слишком дорогое, чтобы быть купленным на распродаже. На шее тонкая цепочка с крошечным бриллиантом. Маша автоматически отметила всё это, как будто составляла мысленный протокол.
Они прошли мимо стойки администратора. Официант поклонился, указал на столик у окна — тот самый, который Маша всегда считала «их» столиком. Тот, где они в прошлом году отмечали десятилетие свадьбы.
Маша почувствовала, как кровь отливает от лица, а потом резко приливает обратно — горячая, обжигающая.
— Это он? — почти шёпотом спросила Лена.
Маша не ответила. Она смотрела, как Алексей снимает пальто с плеч девушки. Как он галантно отодвигает для неё стул. Как улыбается — той самой улыбкой, от которой у Маши когда-то подкашивались ноги.
— Маша… — Лена коснулась её запястья. — Может, выйдем?
— Нет, — голос Маши прозвучал неожиданно ровно. — Я хочу посмотреть.
Она сама удивилась этим словам. Хотела ли она действительно? Или просто не могла отвести взгляд, как человек, который смотрит на приближающуюся аварию и не в силах отвернуться.
Девушка что-то сказала, Алексей засмеялся — тихо, интимно, наклонившись к ней. Маша почувствовала, как внутри что-то сжимается до размера горошины, а потом начинает разрастаться, заполняя грудь, горло, уши.
Она вспомнила, как полгода назад он начал задерживаться «на встречах». Как перестал отвечать на сообщения после девяти вечера. Как однажды пришёл домой в три часа ночи и сказал, что «засиделся в офисе с отчётом», хотя от него пахло не офисом, а каким-то новым парфюмом — терпким, молодым, совсем не его.
Маша тогда сделала вид, что поверила. Потому что верить было проще, чем разбирать квартиру на части и искать улики.
Теперь улики сидели напротив неё в прямом смысле слова — за столиком у окна, в двадцати метрах.
Официант принёс им шампанское. Не бокалы, а целую бутылку и ведёрко со льдом. Маша смотрела, как пузырьки поднимаются в тонких фужерах, и думала: «Он никогда не заказывал шампанское просто так. Только по поводу». Какой же это повод сегодня?
Лена уже не пыталась её увести. Она просто сидела рядом, держа её за руку — крепко, почти до боли.
— Я сейчас подойду, — вдруг сказала Маша.
— Не надо, — Лена сжала пальцы сильнее. — Не здесь. Не при всех.
— А где? Дома? Когда он будет делать вид, что ничего не было?
Маша встала. Ноги казались ватными, но она пошла. Прямо через зал, между столиками, мимо пар, мимо смеха, мимо аромата трюфельного масла и жареного фуа-гра.
Она остановилась в двух шагах от их столика.
Алексей поднял глаза первым. Улыбка сползла с его лица мгновенно, как будто кто-то стёр её ластиком. Девушка обернулась следом — и Маша впервые увидела её лицо целиком. Красивая. Очень красивая. И очень растерянная.
— Маша… — голос Алексея дрогнул только на первом слоге, потом он взял себя в руки. — Что ты здесь делаешь?
— А ты? — спросила она спокойно. Слишком спокойно.
Он открыл рот, закрыл. Девушка смотрела то на него, то на Машу, и было видно, что она понимает всё. Понимает и уже боится.
— Это… рабочая встреча, — начал Алексей.
Маша почти рассмеялась. Почти.
— Рабочая встреча с шампанским на двоих? В ресторане? В нашем любимом месте?
Он молчал.
Девушка встала.
— Я… мне нужно в дамскую комнату, — пробормотала она и почти побежала, оставив сумочку на стуле.
Маша посмотрела ей вслед, потом перевела взгляд на мужа.
— Сколько ей лет, Лёш?
— Маша, давай не здесь…
— Сколько?
Он отвёл глаза.
— Двадцать шесть.
Маша кивнула, будто это что-то объясняло.
— А мне сорок два. То есть разница шестнадцать лет.
Он вздрогнул.
— Это не то…
— А что это тогда? — она наклонилась чуть ближе. Голос оставался тихим, но каждое слово падало, как камень. — Объясни мне, пожалуйста. Потому что я сейчас стою посреди зала и пытаюсь понять, почему мой муж сидит здесь с девочкой, которая годится ему в дочери, и делает вид, что это нормально.
За соседними столиками начали оборачиваться. Кто-то достал телефон. Кто-то шептался.
Алексей понизил голос до шёпота:
— Я не хотел, чтобы ты узнала вот так.
— А как ты хотел? Чтобы я нашла твои трусы в её квартире? Или чтобы ты сам пришёл и сказал: «Маш, я ухожу»? Или чтобы я просто состарилась рядом с тобой, пока ты молодеешь на стороне?
Он молчал.
Маша выпрямилась.
— Знаешь что? Я не буду устраивать сцену. Не сегодня. Не здесь. Но когда ты придёшь домой — а ты ведь придёшь, потому что у тебя нет другого места, где можно спрятаться от самого себя, — я уже не буду делать вид, что ничего не происходит.
Она повернулась и пошла обратно к своему столику. Каждый шаг отдавался в груди, как удар молотка.
Лена ждала её с открытым ртом.
— Ты… ты просто ушла?
— Да, — Маша села, взяла бокал и допила вино одним глотком. — Потому что если я сейчас начну кричать, то завтра весь город будет обсуждать, как «жена бизнесмена устроила истерику в ресторане». А я не хочу быть героиней чужих сторис.
Она посмотрела в сторону окна. Девушка так и не вернулась. Алексей сидел один, глядя в пустой фужер. Потом достал телефон, набрал что-то, положил трубку. Через минуту встал, оставил на столе несколько купюр и вышел.
Маша вдруг поняла, что ей не больно. Не так, как она ожидала. Больно было полгода назад, когда она впервые почувствовала чужой запах на его рубашке. Больно было, когда он перестал её обнимать перед сном. Больно было каждую ночь, когда она лежала рядом с человеком, которого уже не существовало.
А сейчас — сейчас была только холодная, ясная злость. И странное, почти злорадное чувство свободы.
— Поехали домой, — сказала она Лене. — Мне нужно собрать его вещи.
— Ты серьёзно?
— Абсолютно.
Они вышли из ресторана. На улице шёл мелкий холодный дождь. Маша подняла воротник пальто и вдруг рассмеялась — тихо, почти беззвучно.
— Что? — спросила Лена.
— Я только что поняла одну вещь.
— Какую?
— Что я больше не боюсь остаться одна. Я боюсь остаться с ним.
Они сели в такси. Маша посмотрела в окно — на мокрые огни, на отражения неоновых вывесок, на город, который жил своей жизнью, не замечая её маленькой драмы.
Дома она не стала включать большой свет. Только торшер в гостиной. Открыла шкаф Алексея, достала чемодан — тот самый, с которым он ездил в Давос два года назад. Начала складывать вещи: рубашки, костюмы, свитера, носки, запонки, которые она дарила ему на каждое 23 февраля.
Она работала молча, методично. Лена сидела на диване и смотрела.
Когда чемодан был почти полон, Маша остановилась.
— Знаешь, что самое смешное?
— Что?
— Я всю жизнь боялась, что он меня бросит. А теперь я бросаю его первой. И мне… легко.
Она закрыла чемодан, застегнула молнию.
— Пусть забирает. Пусть живёт с ней. Пусть покупает ей сумки, водит по ресторанам, делает вид, что ему тридцать пять. А я… я, наверное, наконец начну жить для себя.
Лена подошла и обняла её сзади.
— Ты справишься.
— Я знаю, — ответила Маша. — Я уже справилась.
Она посмотрела на часы. Половина двенадцатого. Алексей ещё не пришёл. Может, он сейчас сидит в машине под её окнами. Может, пишет ей длинное сообщение, которое никогда не отправит. Может, уже уехал к той девочке.
Маша не знала. И — что самое удивительное — ей было всё равно.
Она подошла к окну, раздвинула шторы. Дождь усилился. Город шумел, дышал, жил.
Маша улыбнулась — впервые за много месяцев по-настоящему.
— Лен, — сказала она, не оборачиваясь. — Закажи нам пиццу. И вина. Много вина. Потому что сегодня у меня день рождения. Второй раз за жизнь.
Лена засмеялась.
— Какой размер?
— Самую большую. И с анчоусами. Он их ненавидел.
Они рассмеялись — громко, немного истерично, но искренне.
Маша стояла у окна и смотрела, как капли стекают по стеклу. Где-то там, внизу, возможно, стоял её муж и думал, как всё объяснить. А может, уже не стоял. Может, уже уехал.
Ей было всё равно.
Впервые за долгие годы ей было действительно всё равно.