ГЛАВА ПЕРВАЯ. ПРОБУЖДЕНИЕ НА АСФАЛЬТЕ
Тьма. Глубокая, беззвёздная, безвоздушная. И вдруг — боль. Острая, режущая, химическая боль в ноздрях. Запах. Удушливый, невыносимый. Нашатырный спирт. Он ворвался в лёгкие, выжёг слизистую, ударил током прямо в мозг. Тело Белки выгнулось в судорожной дуге. Лёгкие с хрипом втянули воздух. Веки, тяжёлые и слипшиеся, с треском разомкнулись.
Свет. Яркий, белый, болезненный. Она зажмурилась, потом открыла глаза, отчаянно моргая, пытаясь прогнать пелену. Мир плыл, качался, медленно вставал на место.
Она сидела. Не лежала, а именно сидела. На асфальте. Откинувшись назад и упершись передними лапами позади себя в шершавую, холодную поверхность. Поза была чудовищно неестественной, человеческой. Вся её ослепительно белая, гордая, ухоженная шерсть была перепачкана липкой серой дорожной пылью и противными чёрными маслянистыми пятнами. В метре от неё, в абсолютно такой же нелепой, унизительной позе, сидела Стрелка. Её светлая шерсть с аккуратными коричневыми пятнами тоже была в грязи, а в карих глазах, всегда таких умных и спокойных, плавала животная паника и полное, абсолютное непонимание.
Над ними, склонившись, замерли двое. Двое мужчин в тёмно-синей полицейской форме. У старшего, с умным, уставшим лицом и коротко подстриженными седеющими усами, в руке была маленькая раскрытая капсула с ваткой — источник того кошмарного запаха. Он только что убрал её от её носа. Второй, молодой сержант с ещё почти юношеским, округлившимся от шока лицом, держал такую же капсулу возле морды Стрелки. Они смотрели на них с острым, профессиональным вниманием и глубочайшим, неподдельным изумлением. Две собаки. Очнулись от нашатыря. Странно, очень странно сидят. И всё. Больше они ничего не знали.
Белка сглотнула. Горло жгло от едкого нашатыря и страшной сухости. Она попыталась что-то сказать, но из её горла вырвался лишь хриплый, сиплый выдох, больше похожий на стон.
Человек с капсулой — капитан — пристально наблюдал за ней. Его взгляд был холодным, оценивающим, аналитическим. Он видел, как в глазах животного фокусируется сознание. Он видел растерянность, физическую боль, но ещё не видел Разума. Для него они были пока просто ранеными, очень необычными животными, найденными посреди трассы.
— Ну вот, очнулась, — сказал он спокойно, ровным, низким голосом, обращаясь скорее к напарнику, чем к ней. — И вторая тоже. Живые. Теперь главное — не дать им броситься под колёса, и попытаться понять, что с ними вообще случилось. Может, сбило кого, а машина скрылась…
Он говорил о них. Не с ними!
От этой мысли, от этого тона, в котором слышалась забота о предмете, а не о существе, в Белке что-то ёкнуло. Она собрала все силы. Каждую каплю воли. Воздух в лёгкие! Напрячь связки! Она должна! Она должна дать знать!
— Где… — прохрипела она. Одно слово. Хриплое, выскобленное из самого горла, но неоспоримо членораздельное.
Звук повис в утреннем воздухе, наполненном запахом асфальта, полыни и выхлопных газов.
Капитан замолчал на полуслове. Его брови медленно, очень медленно поползли вверх. Он перевёл взгляд на своего напарника, сержанта. Тот застыл, не мигая, уставившись на Белку широко раскрытыми глазами. Молчание стало тягучим, густым, звенящим. Капитан медленно, очень медленно повернул голову обратно к Белке. И его взгляд изменился. Из оценивающего он стал пронизывающим, испытующим, пытающимся осмыслить невозможное. В его умных, усталых глазах промелькнула искра чего-то, что было сильнее изумления. Это было начало падения привычного мира.
— Ты… — он начал и запнулся, кашлянул, как бы очищая горло от этой немыслимой неожиданности. — Ты что-то… сказала?
Его голос звучал уже не как констатация факта для коллеги, а как прямой вопрос, обращенный к ней. В нём прозвучало недоверие, шок и первая, робкая тень понимания, что реальность только что дала глубокую, зияющую трещину.
Белка кивнула. Коротко, резко. Она снова собралась с силами, и на этот раз слова вышли чётче, хотя и хриплыми, будто выскобленными наждаком из самой глотки:
— Где мы?
Теперь оба полицейских замерли как изваяния. Сержант даже инстинктивно отодвинулся на полшага. Капитан медленно выпрямился, уже не наклоняясь над ней, а глядя сверху вниз, пытаясь охватить взглядом всю сюрреалистичную картину: двух крупных, грязных собак, сидящих на асфальте в человеческих позах и задающих внятный, осмысленный вопрос на чистейшем русском языке.
Он глубоко, шумно вдохнул, будто перед тяжелой, незнакомой работой, которая ломает все представления о службе.
— Вы… — он сделал паузу, переваривая, заставляя мозг выдавать информацию, а не эмоции, — вы находитесь на 715-м километре федеральной автодороги М-7 «Волга». Территория Лениногорского района, Республика Татарстан. Российская Федерация. — Он выдохнул, его лицо стало каменным, непроницаемой маской, за которой бушевала внутренняя буря. — А вы… что вы такое? Кто вы?
И тут сознание Белки, наконец прорвав последние остатки тумана и физической боли, накрыло новой, чудовищной волной — не вопрос о себе, не любопытство к месту. Воспоминание. Точное, режущее, как осколок стекла, вонзившийся в сердце. Её голубые глаза округлились от чистого, нефильтрованного, животного ужаса. Она рванулась вперед, пытаясь встать на дрожащие, непослушные, чужие лапы, но они подкосились, и она грузно, беспомощно шлепнулась обратно на холодный, шершавый асфальт.
— Дети! — её голос взлетел на пронзительную, истеричную ноту, совершенно не собачью, полную чисто человеческой, материнской паники, от которой похолодела спина даже у видавшего виды капитана. — Мои щенки! Они одни дома! Совсем одни! Бублик, Рекс, Дина! Мы… мы должны были вернуться вчера! Они там, они плачут, они ждут у двери! А если соседи услышали… если уже вызвали участкового, органы опеки… Что с ними?! Что мы наделали?!
Слёзы, горячие, солёные, неудержимые, хлынули из её глаз, смешиваясь с грязью на морде, оставляя чистые дорожки на белой шерсти. Она зарыдала, трясясь всем телом, беспомощно и отчаянно, колотя лапой по асфальту.
В этот момент Стрелка, сама ещё не до конца пришедшая в себя от шока и собственного страха, услышав вопль подруги и поняв его причину, заставила себя двигаться. С трудом, превозмогая слабость и боль, она подползла к Белке. Её карие глаза, полные такой же боли и сострадания, смотрели на подругу. Медленно, неуверенно, но с твёрдым намерением, она протянула переднюю лапу и положила её на плечо Белки, слегка надавив.
— Белка… — прошептала она хрипло, её голос был тихим, но твёрдым. — Дыши. Слышишь меня? Дыши. Мы сейчас… мы сейчас всё выясним. Не одна ты. Я с тобой.
Это простое прикосновение, этот знакомый, родной голос сквозь шум собственной паники, заставили Белку чуть притихнуть. Она всхлипнула, глядя на Стрелку сквозь мокрую пелену слёз, и кивнула, с трудом сдерживая новые рыдания.
Капитан Иванов наблюдал эту сцену несколько долгих секунд, его лицо было непроницаемой маской из гранита. Затем он резко, властно поднял руку, жестом останавливая любые возможные движения своего ошарашенного напарника.
— Тихо! — его команда прозвучала неожиданно громко и жестко, с той металлической ноткой, которая заставляет подчиняться инстинктивно, на уровне спинного мозга. Рыдания Белки на мгновение прервались, захлебнувшись. Он присел на корточки, оказавшись с ней на одном уровне, и посмотрел ей прямо в глаза. Его взгляд был твёрдым, как сталь, холодным и смертельно сосредоточенным. — Возьмите себя в руки. Немедленно. Истерика вашим детям не поможет. — Он говорил медленно, вдалбливая каждое слово, как гвозди. — Вы сказали — дом. Где именно? Город, адрес. Точно. Быстро.
Белка, захлебываясь, выдохнула сквозь спазмы, чувствуя под своей лапой тёплое, поддерживающее прикосновение Стрелки:
— Ле-нинск… Это… жилой массив при космодроме Байконур. Ка-захстан…
Капитан, не меняя выражения лица, кивнул. Ни один мускул не дрогнул.
— Казахстан. Понял. — Он поднялся во весь рост, его тень снова упала на них, и в этой тени было что-то от обещания порядка. — Теперь — служебный порядок. Вы явно не просто животные. У вас есть имена. Для протокола, для любого доклада, для того, чтобы вам помочь. — Он уже собирался начать процедуру, как вдруг Белка, все еще всхлипывая, с трясущимся подбородком, но собрав остатки самообладания и тысячекратно отработанной служебной привычки, подняла дрожащую лапу, жестом останавливая его.
— Простите, — сказала она хрипло, но с неожиданной, абсолютно официальной четкостью, которая прозвучала диссонансом в этой картине отчаяния. — В соответствии с частью 4 статьи 5 Федерального закона «О полиции», при обращении к гражданину полицейский обязан предъявить свое служебное удостоверение для ознакомления. Покажите, пожалуйста, ваши документы. Сначала вы.
Воцарилась абсолютная, оглушительная тишина. Даже далекий гул трассы, казалось, замер. Капитан замер, его рука застыла на полпути к нагрудному карману. Он уставился на Белку. На его лице медленно, очень медленно расползлось выражение такого глубочайшего, такого полного и бездонного изумления, что оно почти не поддавалось описанию. Это был не просто шок. Это было крушение всех табелей о рангах, всех уставов, всего жизненного опыта в одном абсурдном моменте. Он перевел взгляд на сержанта Гришина. Тот стоял, выронив из рук капсулу с нашатырем, которая тихо зазвенела, упав на асфальт. Его рот был открыт, лицо — белое.
Капитан снова посмотрел на Белку. Уголки его губ дрогнули, но не в улыбке. Это была странная, почти болезненная гримаса человека, чья реальность, его профессиональный мир, его понимание возможного и невозможного окончательно и бесповоротно дали трещину и рухнули в тартарары.
— За… восемнадцать лет службы в органах, — произнес он наконец, и его голос звучал приглушенно, хрипло, почти для себя, полный какого-то почти философского, отстраненного изумления, — первый раз, когда мне… собственно, когда нам… официально, по Федеральному закону, со ссылкой на статью… требуют предъявить удостоверения… — он запнулся, подбирая самое точное, самое невозможное слово, — …собаки. «Гражданин», говорите? «Часть четвертая статьи пятой»?
Но его рука, тренированная годами, уже выполняла отработанное до автоматизма, до мышечной памяти движение, вопреки бунтующему сознанию. Он достал из нагрудного кармана свою красную, потрепанную на углах книжечку, раскрыл ее, поднес так, чтобы было хорошо видно и фотографию, и текст, и, глядя прямо на Белку, четко, по всей форме, как того требует устав, закон и теперь уже эта сюрреалистичная реальность, представился:
— Старший полицейский патрульно-постовой службы полиции, капитан полиции Иванов Сергей Петрович. Отдельный батальон патрульно-постовой службы полиции Управления Министерства внутренних дел Российской Федерации по городу Казани.
Затем, не опуская удостоверения, он кивнул в сторону напарника. Тот, все еще находясь в легком ступоре, но подчиняясь железной дисциплине и властному жесту старшего, пошарил у себя в кармане, достал свое удостоверение и, запинаясь от немого волнения, но также четко, назвал:
— Полицейский патрульно-постовой службы полиции, сержант полиции Гришин Алексей Викторович. Отдельный батальон патрульно-постовой службы полиции Управления МВД России по городу Казани.
Белка, вытирая морду тыльной стороной лапы и чувствуя, как Стрелка не убирает свою лапу с её плеча, внимательно, с привычной служебной придирчивостью, изучила оба документа. Ее взгляд скользил от фотографий к лицам, проверяя соответствие, читала текст, сверяла печати. Затем она кивнула.
— Спасибо. Всё верно. — Она с трудом выпрямила спину, насколько позволяла боль, слабость и всепоглощающий страх. — Я — Манежная Белла Раймондоновна. Это моя коллега и подруга — Космос Стрела Сириусовна. В быту и по позывным — Белка и Стрелка. Физических документов при нас, как вы можете видеть, нет.
В этот момент Стрелка, уже более-менее пришедшая в себя и подавившая собственную истерику усилием воли, резко навострила уши. Все ее тело напряглось, как струна, снова обретая знакомую служебную собранность. Она убрала лапу с плеча Белки, приняв стойку готовности.
— Тихо, — прошептала она, и в ее шепоте была такая неоспоримая, уверенная команда, что все трое — и полицейские, и Белка — мгновенно замолкли, затаив дыхание. — Крики. Со стороны реки. Мужской голос, молодой. Кричит: «Помогите… тону… не могу…» Вон там, за тем поворотом, где глубокий омут под обрывом.
Больше не было времени ни на вопросы, ни на сомнения, ни на осмысление абсурда. Все четверо — два полицейских и две собаки — сорвались с места и помчались к обрыву, с которого был виден участок реки.
Внизу, в тёмной, холодной воде омута, барахтались две фигуры. Один уже почти не сопротивлялся, его голову лишь изредка выкидывало на поверхность. Второй отчаянно, но беспомощно хлестал руками по воде, его крики становились всё слабее. Без раздумий, капитан Иванов и сержант Гришин, на ходу скидывая с себя бронежилеты и тяжёлую форму, прыгнули в воду с небольшого обрыва. Белка и Стрелка, не отставая, ринулись следом — их сильные, мускулистые тела, привыкшие к иным нагрузкам, легко рассекали воду, мощные лапы работали как весла.
Ледяной шок парализовал дыхание. Течение, подмывавшее крутой берег, пыталось снести и закрутить. Капитан Иванов, мощными гребками подобравшись к тому, кто уже почти ушёл под воду, обхватил его сзади, зафиксировал захват и, работая свободной рукой и ногами, поволок к ближайшему отлогому берегу. Сержант Гришин боролся со вторым, который в панике цеплялся за него, мешая плыть. Белка и Стрелка, действуя как одна слаженная команда, помогали на мелководье. Они не лезли в глубину, но, стоя по брюхо в ледяной воде, хватали за одежду и с удивительной силой вытягивали на сырой песок сначала одного, потом другого пострадавшего, облегчая работу полицейских.
На берегу оказались двое подростков, лет пятнадцати-шестнадцати, синих, без сознания, с остекленевшими, полуприкрытыми глазами. Вода стекала с них ручьями на песок.
— Вызывай скорую! Поторапливайся! — хрипло, откашливаясь, крикнул Иванов Гришину, который, тяжело дыша и трясясь от холода, тянулся к рации на своём бронежилете, валявшемся на траве.
Но Белка уже действовала. Её сознание, ещё секунду назад разрываемое страхом за щенков, теперь мгновенно и чётко переключилось в режим отработанного на тысячах тренировок протокола экстренной помощи. Адреналин заглушил всё остальное. Она подбежала к ближайшему пострадавшему, её движения были резкими, точными, лишёнными малейшей суеты.
Она начала с первичной оценки. Быстро, но тщательно. Прикоснулась лапой к его плечу, слегка встряхнула — нет реакции. Полная бессознательность. Наклонила свою морду к его лицу, повернув голову так, чтобы левое, более чувствительное ухо было направлено вперёд. Она старалась уловить хотя бы слабый звук дыхания и одновременно почувствовать движение воздуха на влажной коже своего носа и усов. Ничего. Ни звука, ни дуновения. Грудь неподвижна.
Затем её взгляд скользнул к его глазам. Аккуратно, подушечкой лапы, она приоткрыла ему веко. Зрачок широкий, не реагирует на свет. Плохой признак.
Проверка пульса. Она приложила подушечки двух пальцев своей передней лапы к его шее, к тому месту, где под мокрой кожей должна была прощупываться сонная артерия. Её собственное сердце колотилось где-то в горле, но лапа была твердой. Секунда, две… Ничего. Ни единой пульсации. Тишина. Клиническая смерть. Констатация факта заняла не более десяти секунд.
Не было времени на панику, на раздумья, на осознание ужаса. Был только протокол. Действие.
Она встала на колени рядом с ним на мокром песке, её белая, промокшая насквозь шерсть сливалась с бледностью его кожи. Она скрестила передние лапы, сложив их в замок, точь-в-точь как её учили делать с человеческими руками на продвинутых курсах первой помощи. Основание одной лапы — на центр грудины подростка, строго посередине, между сосками. Вторая лапа сверху, пальцы сцеплены для жёсткости, чтобы вся сила шла вниз, а не в стороны. Плечи выпрямлены, прямо над руками, локти не сгибать, спина прямая. Всё — по безупречному, вбитому в мышечную память алгоритму.
И она начала. Ритмичные, мощные, упругие компрессии грудной клетки. Глубина — примерно на пять-шесть сантиметров, на треть высоты грудной клетки. Частота — жёсткие, отрывистые сто раз в минуту. Её тело работало как идеальный механический насос, каждый толчок отдавался во всём её существе, от лап до позвоночника. Раз, два, три… Она считала про себя, её взгляд был прикован к бледному, безжизненному лицу пострадавшего, но сознание отслеживало и глубину, и ритм. После тридцати компрессий она резко остановилась.
Быстро, но без суеты, она запрокинула голову подростка, открыла ему рот, проверила быстрым движением пальца лапы, зажала его нос своими ловкими лапами, сделала глубокий вдох, плотно обхватила его рот своей мордой, создавая герметичность, и сделала два полных, плавных выдоха в его лёгкие. Она видела, как его грудная клетка приподнялась от её вдохов. Хорошо. Проходимость дыхательных путей восстановлена.
И снова — немедленный переход к компрессиям. Тридцать к двум. Цикл за циклом. Её движения были такими профессиональными, такими выверенными, такими человеческими в своей осмысленной точности, что капитан Иванов, только что выбравшийся на берег и отдышавшийся, замер на мгновение, наблюдая. Это была не инстинктивная, животная попытка помочь. Это была квалифицированная, современная сердечно-легочная реанимация, выполняемая существом, для которого такая процедура была отчеканенным, доведенным до автоматизма навыком.
Стрелка, тем временем, оценив состояние второго подростка и также не найдя признаков жизни, без лишних слов начала СЛР на нём. Её действия были зеркальны действиям Белки, хоть и чуть менее уверенны — она всегда была больше специалистом по навигационным системам и связи, чем по медицине, но базовый протокол знала безупречно и выполняла его с такой же холодной собранностью.
Капитан, придя в себя от первого шока наблюдения, схватил рацию. Его голос, хриплый от ледяной воды и напряжения, был абсолютно чётким и властным.
— Дежурный! Дежурный, приём! Это старший полицейский патрульно-постовой службы полиции, капитан полиции Иванов, наряд ППС-122!
Из динамика немедленно послышался отклик: — Дежурный, майор Семёнов. Докладывайте, Иванов.
— Майор, 715-й километр автодороги М-7, ориентир — старый песчаный карьер у реки Казанка. Двое пострадавших, подростки мужского пола, примерный возраст 14-16 лет, извлечены из воды. Состояние — клиническая смерть. Проводим сердечно-лёгочную реанимацию. Незамедлительно требуется высылка двух бригад скорой медицинской помощи и, с высокой вероятностью, спасательного подразделения МЧС. Координаты: 54 градуса 35 минут северной широты, 52 градуса 02 минуты восточной долготы. Повторяю, состояние критическое.
— Принял. Две бригады «скорой», МЧС в режим готовности. Обстоятельства происшествия?
— Утопление. Пострадавших извлекли сотрудники полиции при активном содействии очевидцев. Реанимационные мероприятия проводятся на месте. Ждём медицинскую помощь.
— Понял вас. Помощь направляется. Держите связь.
Он бросил рацию на песок и, ещё откашливаясь, бросился помогать Гришину, который, вызвав помощь, пытался хотя бы растереть замёрзшие конечности второго подростка, пока Стрелка безостановочно качала ему грудь.
Картина была сюрреалистичной и в то же время предельно героической в своей простоте: на берегу холодной реки, под низким серым небом, двое промокших полицейских и две говорящие собаки, покрытые грязью и потом, боролись за две чужие жизни, выполняя свою работу — каждый свою — с абсолютной, безоговорочной самоотдачей.
Когда на берег, визжа шинами на развороте, выкатилась первая «скорая», молодой фельдшер, выпрыгивая из кабины с раздвижными носилками, на полном ходу запнулся и на миг застыл, увидев картину: мокрых полицейских и двух крупных собак, одна из которых только что отошла от пострадавшего, передавая его в распахнутые двери реанимобиля, а вторая продолжала делать массаж сердца второму. Но капитан Иванов властным, не терпящим возражений тоном рявкнул: «Не время! Занимайтесь пострадавшими!» — и фельдшер, подчиняясь древнему инстинкту иерархии в экстренной ситуации, кивнул и бросился к пациентам.
Через час, когда подростков, уже с налаженным дыханием и стабильным, но тяжелым состоянием, увезли в больницу, а вторая бригада «скорой», осмотрев всех спасателей на предмет переохлаждения, уехала, в салоне полицейского УАЗа воцарилась гробовая, усталая тишина. Все четверо, обернутые в алюминиевые спасательные одеяла, молча сидели, отходя от шока, адреналина и ледяной воды. Капли падали с их одежды и шерсти на резиновые коврики.
Капитан Иванов глубоко вздохнул, сбросил одеяло и взял рацию.
— Дежурный, наряд ППС-122, капитан полиции Иванов. Прием.
— Вас слушаю, Иванов.
— Требуется проверить оперативную информацию по двум физическим лицам. Полностью: Манежная Белла Раймондоновна и Космос Стрела Сириусовна. Пробить по всем доступным базам данных, включая федеральные и межведомственные спецреестры. Основание для запроса: указанные лица находятся при наряде полиции, активно участвовали в спасательной операции, требуют установления личности и оказания необходимого содействия.
— Принял. Манежная Белла Раймондоновна и Космос Стрела Сириусовна. Пробиваю. Ждите ответа.
Тишина в салоне теперь была напряженной, звенящей. Белка сидела, уставившись в запотевшее окно, но по напряженности ее спины, по неподвижным ушам было видно, что она ловит каждый шорох, каждый звук из рации. Стрелка, более практичная, молча вылизывала намокшую лапу, но и ее взгляд был прикован к капитану. Через несколько минут, которые показались вечностью, рация хрипло ожила.
— Иванов, дежурный, майор Семенов.
— Я.
— Данные по запрошенным лицам получены. Обе фамилии значатся в электронном реестре специального учета Министерства внутренних дел Российской Федерации с грифом «Ограниченного доступа». Ведомственная принадлежность: Государственная корпорация по космической деятельности «Роскосмос». Статус: «Действующий специальный персонал, лунная экспедиция». Информация подтверждена высшим оперативным дежурным Главного управления МВД России по Приволжскому федеральному округу. Ваши дальнейшие действия?
— Понял, спасибо. Пока обеспечиваем лицам место для отдыха, оформляем необходимые объяснения. Нахожусь на личном контроле. Служебный автомобиль при нас. Контрольное время — 08:00 завтрашнего дня.
— Вас понял. Дежурный, майор Семенов, конец связи.
Иванов положил рацию на центральную консоль. Он посмотрел на Гришина, потом, через зеркало заднего вида, на двух своих невероятных пассажирок. Затем медленно, будто взвешивая каждое движение, достал свой служебный смартфон, нашел в контактах зашифрованный номер с пометкой «НШ» и нажал вызов.
— Товарищ полковник, доброе утро. Вас беспокоит капитан полиции Иванов.
— Иванов. Я уже в курсе операции на карьере. Доклад дежурного получил. Молодцы. Что-то не так? — Голос начальника, полковника полиции, был спокоен, деловит, но в нем чувствовалась легкая усталость раннего утра.
— Товарищ полковник, ситуация требует вашего непосредственного решения и санкции. При нас находятся те самые лица, данные по которым только что подтвердились: Манежная и Космос. Их личности установлены. Они находятся в нестандартном антропоморфном состоянии, но полностью разумны и адекватны. Утверждают, что являются космонавтами лунной экспедиции, совершившими аварийное возвращение. У них экстренная личная проблема. У Манежной, она же Белка, по месту ее постоянной регистрации в городе Ленинск, Республика Казахстан, остались трое несовершеннолетних детей, щенков, одни в квартире. Они должны были вернуться сутки назад. Отец детей, супруг, майор Казбек, также является членом экипажа. Они в крайней степени тревоги. Просят о любой возможности проверить, живы ли дети, цел ли отец. Основная угроза, которую они видят — паника детей, возможное вмешательство соседей или органов опеки.
— Дети одни в Казахстане… — в голосе полковника не было ни тени сомнения, иронии или насмешки. Только быстрая, сухая, профессиональная оценка. — Понятно. Запрос в Министерство внутренних дел Республики Казахстан будет направлен в ближайший час по официальным каналам через Управление межведомственного взаимодействия нашего МВД по Республике Татарстан. Но ты же понимаешь, Иванов, это не сиюминутный процесс. Требуются санкции, верификация, подтверждение от «Роскосмоса». Это займет время. Часы, возможно, сутки.
— Так точно, товарищ полковник. Я понимаю.
— Передай им от меня лично следующее. Первое: их статус как сотрудников специального отряда «Роскосмоса» подтвержден на самом высоком уровне, они находятся под полной защитой государства. Второе: оперативный запрос о подтверждении благополучия их детей и супруга инициирован мной лично в данный момент. Третье, и самое важное: чтобы снять остроту психологической тревоги здесь и сейчас, пусть они напишут для детей письмо. От руки, своими словами, как смогут. Мы его немедленно отсканируем и направим электронной почтой вместе с официальным запросом, с отдельной пометкой «для незамедлительного озвучивания адресатам по факту подтверждения их безопасности на месте». Это даст им хоть какую-то точку опоры и уверенность.
— Так точно, товарищ полковник. Передам дословно.
— Твоя задача на данный момент — обеспечить им полную безопасность, медицинский осмотр при необходимости, горячее питание и условия для отдыха. Служебный автомобиль используй по необходимости, вернешь к утру. Я беру всю эту ситуацию на свой личный контроль. Докладывай о любых изменениях в их состоянии или обстановке.
— Есть. Спасибо, товарищ полковник.
— Служу России. Жду первого доклада.
Иванов положил телефон. Он обернулся на своем сиденье, чтобы смотреть на них прямо. Белка смотрела на него, не дыша, ее голубые глаза были огромными, в них плескалась смесь надежды, страха, усталости и все той же неотпускающей паники.
— Всё слышали? — спросил капитан, и его голос впервые за всё время прозвучал не как у полицейского, а как у уставшего, но ответственного человека, взявшего на себя тяжелый груз.
Белка кивнула, слишком быстро, судорожно.
— Да. Слышали. Письмо… мы напишем. Сейчас же, если есть бумага…
— Сначала — обсохнуть, согреться и поесть, — мягко, но не допуская возражений, сказал Иванов. Он завел двигатель и тронулся с места.
И вот тут, когда машина покатилась по трассе, отвлеченная на время действий и разговоров бытовая катастрофа обрушилась на Белку с новой, не менее страшной силой. Она оглядела свою грязную, мокрую шерсть, посмотрела на такую же жалкую Стрелку, на чужой салон полицейского УАЗа, на промокшие, чужие лапы.
— А мы… — ее голос дрогнул, сорвался на жалобный, потерянный шепот. — А мы где будем? У нас… у нас же ничего нет. Вообще. Ни денег, ни документов, ни одежды… даже… даже еды нормальной. Мы же… мы же теперь как бомжи. — Она сглотнула, глядя в окно на мелькающие чужие поля и леса. — Чем кормиться? Где спать? Как до дома добираться, если запрос… если он затянется на дни? На недели? Нас же… нас же в приют для животных заберут! Или просто выгонят на улицу!
Стрелка глухо, безнадежно вздохнула, прижав уши к голове. Она смотрела в пол, и в ее позе, в опущенной голове читалась такая же беспомощность перед простыми, земными проблемами: голодом, холодом, бездомностью.
Капитан Иванов посмотрел на них через зеркало заднего вида. Потом перевел взгляд на Гришина, который сидел, подавленно глядя в окно, все еще переваривая произошедшее.
— У меня в квартире место есть, — сказал капитан просто, без пафоса, как констатируя факт. — Два дивана. Один в зале, другой в кабинете. Поживете у меня. — Он сделал паузу, видя, как в глазах Белки мелькнула сначала дикая, почти неверящая надежда, а потом новая волна стыда и неловкости. — А с остальным поможем. Мы с Гришиным. Еду купим, что нужно. Не по улицам же вам, в самом деле, шляться. Вы не бродячие. Вы пострадавшие.
Сержант Гришин, до сих пор находившийся под глубоким впечатлением от всего происходящего, энергично кивнул, как бы очнувшись.
— Да-да, конечно! Всё будет. Не беспокойтесь. Мы… мы обеспечим. Чем сможем.
Эти простые, твердые, лишенные всякого официоза слова подействовали на Белку почти сильнее, чем все официальные обещания полковника. Слезы снова навернулись на глаза, но теперь — от смутного, хрупкого, щемящего облегчения.
Он свернул с трассы и через двадцать минут остановился у большого, ярко освещенного здания фастфуд-ресторана с узнаваемым логотипом. Он вошел первым, подошел к свободной кассе. Молодой кассир с пирсингом в брови и наушником в одном ухе уставился на двух крупных, мокрых, грязных собак, скромно стоявших в дверях.
— Вам? — спросил он, перенося взгляд на капитана в форме.
— Им, — поправил Иванов, кладя удостоверение на стойку рядом с терминалом. — Они сами закажут.
Кассир заморгал, его мозг явно пытался и не мог обработать эту информацию. Белка, подавив комок в горле и новый приступ неловкости, сделала шаг вперед. Ее голос был все еще хрипловат, но совершенно внятен.
— Два чизбургера, пожалуйста. И большая порция картошки фри на двоих.
Она помолчала, ее ноздри вздрогнули, улавливая десятки чуждых, земных, агрессивных запахов из-за стойки — жира, соусов, жареного теста. — И… два больших стакана колы. Со льдом.
Стрелка, стоявшая рядом, чуть склонив голову, добавила чуть тише, но так же четко:
— И одну порцию картошки по-деревенски. И… сметанно-чесночный соус к ней, если можно.
Кассир, не говоря ни слова, лишь кивая с выпученными глазами, начал тыкать пальцем в сенсорный экран. Он собрал заказ, поставил поднос на стойку и, осторожно, как будто боясь обжечься, отодвинул его к краю.
Белка и Стрелка подошли. Белка аккуратно взяла поднос передними лапами — движение было хоть и непривычным для такого плоского предмета, но уверенным, отработанным в невесомости на тренажерах на удержание предметов, — и отнесла его к свободному столику у дальней стены. Они сели на стулья, как люди. Это выглядело нелепо и потрясающе одновременно: две собаки в промокшей, грязной шерсти, сидящие на пластиковых стульях за пластиковым столиком в заведении быстрого питания. Другие посетители замерли, некоторые доставали телефоны, но суровый, предупреждающий взгляд капитана Иванова, обведший зал, заставил большинство убрать камеры. Капитан и сержант стояли неподалеку, наблюдая за порядком, но не мешая.
Белка и Стрелка приступили к еде. Они не набрасывались. Они взяли бургеры, откусывали небольшие, аккуратные кусочки, жуя медленно и сосредоточенно. Их морды выражали не жадность, а скорее аналитический интерес, будто они дегустировали незнакомый, потенциально опасный образец питания в новой, враждебной среде. Картошку они ели по одной штучке, макая в соус. Колу пили через соломинки, которые капитан воткнул в стаканы по их просьбе. Это был странный, сюрреалистичный и очень тихий ужин. Они ели не потому, что это была желанная пища, а потому, что организм требовал калорий, а воля — поддерживать силы для предстоящих испытаний. Вкус был чужим, приторным, слишком жирным после стерильной, сбалансированной пищи тюбиков и паст. Но это было топливо.
Вечер того же дня. Квартира капитана Иванова. Просторная, чистая, но аскетичная, пахнущая одиночеством, порядком и старой мебелью. В гостиной, на большом кожаном диване, лежали Белка и Стрелка. Они лежали на спине, вытянув задние лапы и положив передние вдоль тела. На них были накинуты старые, но чистые и мягкие спортивные толстовки капитана и сержанта. Стрелка спала глубоким, безмятежным сном полного физического и нервного истощения, ее коричневое ухо иногда подрагивало, улавливая звуки незнакомого дома. Белка не спала. Ее голубые глаза, казавшиеся в полумраке комнаты почти светящимися, были широко открыты и неподвижно смотрели в потолок. Рядом, на табуретке, лежали три исписанных ровным, хоть и непривычным для лапы почерком, листка — письма для Бублика, Рекса и Дины. Она думала не о сбое систем, не о полицейских, не о полковнике, даже не о вкусе той странной колы. Она думала о трех маленьких теплых комочках, пахнущих домом, молоком, детской шерсткой и любовью. О Казбеке, своем муже, командире экспедиции, сильном, надежном майоре, который, наверное, сходит с ума от неизвестности и чувства вины где-то на обратном пути с Луны. О Пушке, их друге, веселом и азартном, который сейчас, наверное, в Хьюстоне или на мысе Канаверал, и даже не подозревает, что его друзья попали в такую переделку. Сквозь приоткрытую форточку доносился глухой, непрерывный, незнакомый гул чужого, огромного города. Земля. Она была огромной, холодной, шумной, чужой и пугающей в своей обыденности. Но где-то там, за тысячами километров, на этой же огромной и непонятной планете, в Казахстане, была их нора, их дом. И теперь к нему тянулись две нити. Одна — официальная, прочная, но медленная: служебный запрос из Управления МВД России по городу Казани. А вторая — тонкая, человеческая, теплая: слова капитана Иванова: «Поживете у меня. С остальным поможем». И пока эти две нити тянулись в темноту, здесь, на этом диване, под этой чужой крышей, можно было дышать. Можно было надеяться.