ГЛАВА 17. БАССЕЙН, КАРУСЕЛИ И СРОКИ
Резкий, пронзительный вой сирены вновь ворвался в предрассветную тишину ровно в шесть утра. Звук был таким же оглушительным и беспощадным, как и накануне. Он вырвал из глубин забытья всех обитателей казармы, сотрясая стены и заставляя содрогнуться даже во сне.
Шарик лежал на своей железной койке, тяжело дыша, уставясь в серый потолок. Все его тело гудело и ныло от непривычных вчерашних нагрузок. Каждая мышца, каждый сустав отзывались болью на малейшее движение. Он был простым деревенским псом, пусть и говорящим, известным в интернете блогером. Его привычная жизнь в Простоквашино с Дядей Федором и Матроскиным казалась теперь далекой, почти нереальной сказкой. Воля судьбы, а точнее — странная просьба Белки и Стрелки — забросила его в этот суровый, пахнущий железом, озоном и человеческим потом центр подготовки космонавтов. Здесь царила железная дисциплина, а его, свободолюбивого пса, ежедневно ломали унизительными окриками и физическими испытаниями, к которым он не был готов ни телом, ни духом. Соседние койки скрипнули — капитаны Иванов и Соколов поднимались, их лица были усталыми и сосредоточенными. Шарик зажмурился, в отчаянии желая, чтобы этот оглушительный вой длился вечно, лишь бы не начинался новый день, сулящий те же унижения, ту же боль и тот же леденящий взгляд инструктора Майора.
Дверь в казарму, расположенная по центру стены, с грохотом распахнулась. В проеме, залитый ярким, почти слепящим светом из коридора, стояла мощная, подтянутая фигура в камуфляжном комбинезоне. Инструктор Майор. Его морда была бесстрастна, а холодные янтарные глаза медленно и оценивающе скользнули по каждому обитателю комнаты, будто производя утренний смотр. Он не сделал ни шага внутрь, его мощный силуэт заполнял весь дверной проем.
— Подъём! — рявкнул он, и его низкий, хрипловатый голос, казалось, врезался в барабанные перепонки. — Одеваемся бегом! Тут вам не 8 марта и не 23 февраля! Тридцать секунд на построение в коридоре!
Не дожидаясь ответа, он резко развернулся и вышел, оставив дверь распахнутой. В казарме началась спешная, молчаливая суета. Капитаны Иванов и Соколов, действуя на вымуштрованном автомате, быстро и ловко натягивали свои синие тренировочные комбинезоны. Шарик, с трудом справляясь с дрожью в ослабевших лапах, делал то же самое, его движения были неуклюжими и медленными. Ровно через тридцать секунд, как и было приказано, они стояли в сером бетонном коридоре, выстроившись в неровную шеренгу с другими кандидатами — людьми и животными. Все выглядели измученными, невыспавшимися и подавленными.
Инструктор Майор, не говоря ни слова, повел их строем в спортзал. День начался, как и вчера, с изнурительной физподготовки. Он построил их в одну линию и обрушил на них шквал грубых, унизительных команд, которые били по самолюбию больнее, чем физическая нагрузка.
— Забыли, как ноги ставить? Шаркаете, как старухи на лавочке! — кричал он, бегая вдоль шеренги. — Спины прямо! Глаза не в пол, а вперед! Вы что, на курсы кройки и шитья пришли? Здесь космос готовятся покорять, а вы сопли жуете! Быстрее! Раз! Раз! Раз! Не могу слышать ваше копошение! На хвосты не наступать, я сказал!
Для Шарика каждое такое слово было дополнительным камнем, ложащимся на душу. Он, привыкший к уважению и любви зрителей, здесь чувствовал себя ничтожеством, жалкой щепкой в чужой и жестокой системе.
После бега и силовых упражнений, оставивших во рту вкус крови от перенапряжения, группу повели в другое крыло здания — в бассейн. Это был не просто бассейн, а огромный, глубокий гидролабораторный комплекс с прозрачными стенами, наблюдательными галереями и сложным оборудованием по бортам. Вода в нем была идеально чистой, прохладной и пахла озоном. Здесь, в специальных тренировочных скафандрах с системами жизнеобеспечения и утяжелителями, им предстояло отрабатывать действия в условиях, имитирующих невесомость.
Шарика, едва державшегося на ногах от усталости, охватил животный ужас при виде огромного, холодного объема воды. Для пса, чьи предки не были связаны с водной стихией, это было страшнее любой центрифуги.
Кандидатов начали по одному облачать в громоздкое снаряжение. Когда очередь дошла до капитана Соколова — того самого, который вчера за обедом с усмешкой произнес знаменитую фразу «Дают — бери. Бьют — беги» — и его спустили в воду, двое хулиганистых кандидатов, пользуясь суматохой и невнимательностью дежурного инструктора, незаметно подплыли и отсоединили шланг подачи воздуха, идущий к его скафандру.
Соколов сначала не понял, что произошло. Он почувствовал, как дыхание перехватывает, в маску перестал поступать холодный, свежий воздух. Он попытался подать сигнал, схватился за шланг, но темнота нахлынула слишком быстро. Его тело обмякло, и он начал медленно, беспомощно погружаться на дно бассейна, в глубину, где мерцали отражения света.
Капитан Иванов, отрабатывавший свое задание неподалеку, мгновенно заметил неладное. Он резко оттолкнулся от бортика и устремился к тонущему сослуживцу. Шарик, видя это и поборов собственный парализующий страх, инстинктивно последовал за ним. Вместе они с огромным трудом вытащили бесчувственное, тяжелое от воды и снаряжения тело Соколова из бассейна и уложили на твердый, холодный кафель у бортика.
Иванов, не теряя ни секунды, сбросил с себя часть снаряжения и, действуя на выученном до автоматизма навыке, начал делать непрямой массаж сердца, ритмично и с силой нажимая на грудину сослуживца.
— Соколов! Ну давай же, очнись,! — повторял он сквозь стиснутые зубы, его лицо было искажено сосредоточенностью и страхом.
В этот момент к месту происшествия, нарушая тишину, нарушаемую только хлюпанием воды и тяжелым дыханием Иванова, подошел инструктор Майор. Он посмотрел на лежащего без сознания капитана, на Иванова, не прекращавшего реанимационные действия, и с ледяной, презрительной усмешкой произнес:
— Да вертихвостки не выдерживаете нагрузок?
Иванов, не отрываясь от своей работы, не глядя на инструктора, резко и громко парировал:
— Не дождетесь, товарищ инструктор. Всё, что не убивает, закаляет!
На последнем слове, на пике отчаяния и ярости, он с особенно сильным, эмоциональным усилием ударил кулаком по грудине Соколова.
Раздался глухой звук. Тело капитана Соколова резко дернулось, он судорожно вдохнул, закашлялся, и из его рта и носа хлынула вода. Брызги попали прямо на морду наклонившегося слишком близко инструктора Майора.
Очнувшийся Соколов, отхаркиваясь, с мутным, непонимающим взглядом уставился на Иванова, склонившегося над ним. Он слабо спросил, копируя интонацию и дух Стрелки — раз уж его напарник вел себя как Белка, он решил поддержать эту странную игру, чтобы потом, если выживут, было над чем посмеяться на лунной станции:
— Зачем ты мне помогаешь?
Иванов, вытирая пот со лба тыльной стороной лапы, устало, но с той самой бравадой Белки, ответил:
— Потому что только так мы всех победим.
Остаток дня прошел в бесконечной череде других, не менее изматывающих испытаний. Их крутили на тренажере «Ласточка» — огромном вращающемся диске, к которому пристегивали ремнями. Мир превращался в мелькающую карусель, выбивая из-под ног почву и выворачивая желудок. Инструктор Майор стоял рядом и орал, чтобы они не закрывали глаза, смотрели вперед и держали марку.
— Что, затошнило, принцессы? Здесь вам не на качелях качаться! Центрифуга будет в десять раз хуже! Кто сюда блевать пришел — сразу на выход, нечего место занимать!
После «карусели» была «Ромашка» — аппарат, раскачивающий их в разных плоскостях, нарушая все представления о верхе и низе. Шарика мутило, он едва сдерживал рвотные позывы, но стискивал зубы и молча терпел, глядя в одну точку перед собой, как его учили.
Апофеозом дня стала центрифуга. Но это была не современная, управляемая компьютерами установка. Это была легендарная, ещё советских времён ЦФ-7 — огромная стальная рука с закреплённой на конце не герметичной капсулой, а простой, обитой изнутри потрёпанным дерматином кабиной. Ту самую, на которой, по слухам, готовили Белку и Стрелку.
Кабину не готовили, не настраивали индивидуально. Кандидатов, включая Шарика и полицейских, грубо закидывали внутрь по одному, как мешки. Не было никаких систем фиксации в невесомости, никаких амортизирующих кресел. Тесное, душное пространство, пахнущее машинным маслом, потом и страхом. Металлические стены, холодные на ощупь, и единственный маленький иллюминатор, через который мелькал вращающийся зал.
— Что, в гнезде устроились? — донёсся снаружи голос инструктора Майора через скрипучий динамик. — Сейчас полетаем.
Раздался нарастающий гул электромоторов. Кабина дёрнулась и начала вращение. Сначала медленно, давая почувствовать движение, а затем скорость нарастала, превращая мир в смазанное, невыносимое мелькание. Но самое страшное было не в этом. Поскольку кабина вращалась, а они не были жёстко зафиксированы, их тела начинали бесконтрольно болтаться внутри, ударяясь о холодные металлические стенки. Шарика швыряло из стороны в сторону, он не мог за что-либо уцепиться. Иванов и Соколов, стиснув зубы, пытались упереться ногами и спиной, создавая хоть какую-то точку опоры, но центробежная сила была безжалостна. Это было не испытание на перегрузки — это была откровенная, жестокая «мясорубка», призванная не проверить, а сломать. Та самая, через которую когда-то прошли первые космические собаки.
Воздух выходил из лёгких с хрипом, тело вжималось в дерматин, казалось, что кости вот-вот треснут под давлением невидимого пресса. В ушах стоял оглушительный рёв и свист, сознание уплывало, окрашиваясь в серую пелену. Длилось это вечность.
И так же внезапно, как началось, вращение стало замедляться. Гул стих. Кабина, покачиваясь, остановилась. Наступила оглушительная, звонкая тишина, нарушаемая только прерывистыми, хриплыми всхлипами внутри. Затем с грохотом и скрежетом откинулся тяжелый внешний люк, впуская внутрь яркий свет зала и струю холодного воздуха.
Никто не мог пошевелиться. Первым, поддавшись силе тяжести и собственной слабости, из темноты кабины прямо на бетонный пол зала вывалился Шарик. Он упал на бок с глухим стуком, не пытаясь встать, лишь судорожно, ртом, ловя воздух. За ним, почти падая друг на друга, выкатились капитаны Иванов и Соколов. Они не падали — они именно выпали, как перегруженные мешки, и растянулись на холодном полу, грудями вверх, их глаза были закачены, а груди судорожно вздымались, пытаясь втянуть хоть немного кислорода.
Они лежали так, не двигаясь, приводя в норму дыхание, возвращая в осевшее, разбитое тело хоть каплю сил. Слюна стекала из уголков рта, конечности непроизвольно дёргались. Со стороны это выглядело жалко и страшно. Инструктор Майор подошёл и посмотрел на них сверху вниз, но на этот раз ничего не сказал. Его молчание было красноречивее любых оскорблений.
Вечером, перед самым отбоем, когда силы были на исходе, а воля — почти сломлена, инструктор Майор построил их в последний раз в тот день. Они стояли в спортзале, едва держась на ногах, но вытянувшись по стойке «смирно». Майор медленно прошелся перед шеренгой, его взгляд был холодным и беспощадным, как скальпель.
— Позор! — начал он, и это одно слово повисло в тишине зала, наполненной усталым дыханием. — Выглядите, как вымотанная скотина после дойки. Нам нельзя запятнать в грязь лицом! Запуск назначен на 19 августа! Слышите? До него — меньше месяца! К полёту будут допущены только Три лучших! Трое! На конкурсной основе!
-Трое лучших- продолжая копировать поведение Белки произнес Иванов
-Не лезь ко мне в грамматику!
Команда прозвучала, как приговор. Никто не шелохнулся. Майор развернулся и ушел. Только тогда кандидаты, двигаясь как автоматы, поплелись из спортзала. Дорога до казармы казалась бесконечной. В помещении царила гробовая тишина. Никто не разговаривал. Сняли комбинезоны, умылись ледяной водой, не чувствуя ее холода. Шарик, капитан Иванов и капитан Соколов, как и остальные, повалились на свои койки. Они легли на спину, уставившись в потолок, где тускло светилась та же самая лампочка в решетке. Тела были пустыми и тяжелыми одновременно. Мысли не шли, их вымело адреналином и болью. Постепенно дыхание выравнивалось, веки наливались свинцом. Кто-то первым тихо засопел. Потом еще один. Шарик лежал неподвижно, ощущая, как усталость медленно и неумолимо затягивает его на темное, бездонное дно сна. Единственной четкой мыслью, пронесшейся в голове перед полным отключением, была дата: 19 августа. Меньше месяца. Трое лучших. Он не знал, хватит ли у него сил быть одним из них. Он просто закрыл глаза.