Алина стояла у плиты, механически помешивая суп, но мысли её были далеко - в гостиной, где её муж, Игорь, проверял у дочки домашнее задание. Не проверял, а допрашивал.
- Ты вообще думала, когда это решала? Или у тебя в голове, как всегда, ветер? - его голос, холодный и резкий, пробивался сквозь стену.
Тихий, сдавленный ответ семилетней Кати был не слышен. Алина сжала полотенце в руке так, что суставы побелели.
Всё началось с мелочей. "Зачем ей такая дорогая куртка? Она же за год вырастет". "Опять нарисовала какую-то муть на обоях, у тебя что, бумаги нет?" "Не шуми, когда я отдыхаю". Постепенно мелочи сплелись в плотную, колючую сетку, в которой запуталась и замирала её жизнерадостная дочь. Катя перестала смеяться за завтраком, стала тихо красться по квартире, словно мышь, боясь потревожить хозяина.
За ужином напряжение витало в воздухе, густое, как сливки в их супе.
- Катя, кушай аккуратнее, - бросил Игорь, не глядя на девочку. - Всю скатерть заляпала. И кстати, Наталья Ивановна жалуется, что ты на музыке ей хамила.
Катя широко раскрыла глаза:
- Я не хамила! Она просто сказала, что я спела фальшиво и ругала при всех, а я...
- Значит, было за что, - перебил Игорь, отрезая себе хлеб. - Учительницу надо уважать.
Алина почувствовала, как по спине пробежали мурашки.
- Игорь, это всего лишь детский кружок. И Наталья Ивановна известна своей придирчивостью.
- А ты известна своей мягкотелостью, - парировал он, наконец посмотрев на жену. - Из неё растишь эгоистку. Я вот в её возрасте...
Алина не стала слушать. Она смотрела на дочь. Катя, наклонившись над тарелкой, изо всех сил старалась не заплакать. Одна слеза упала прямиком в суп.
Вечером, укладывая Катю спать, Алина поймала её взгляд - взрослый, усталый.
- Мама, он меня ненавидит?
Сердце Алины разорвалось на тысячу осколков.
- Нет, солнышко, конечно нет... Он просто... устает на работе.
- А почему он никогда не устаёт, когда говорит с тобой? Почему он злится именно на меня?
На этот вопрос у Алины не было лживого, успокаивающего ответа. Она просто обняла дочь крепко-крепко, как будто могла защитить её от всего мира одним объятием.
Последней каплей стал поход в магазин. Нужна была новая школьная форма, старая стала мала. В "Детском мире" Игорь ходил с лицом, как будто его ведут на казнь.
- Ты серьёзно? За эти джинсы? - он тыкал пальцем в ценник. - Да это грабёж! У Оли со второго этажа дети носят вещи с рынка, и ничего.
Катя, уже примерившая ярко-синие, очень немодные, но прочные брюки, смотрела под ноги.
- Игорь, она не может ходить в обносках, - сквозь зубы проговорила Алина.
- Найдем дешевле! - он взял её за локоть и отвел в сторону, оставив Катю у примерочной. - Ты вообще думаешь о бюджете? Я вкалываю, а ты тут со своими принцессными хотелками...
- Это не хотелки! Это необходимые вещи для моей дочери! - голос Алины задрожал.
- Твоей, - с невероятной горечью и четкостью произнес он. - Только твоей. Я не обязан разоряться на чужого ребенка.
В этот момент что-то в Алине щёлкнуло. Не громко, а тихо и окончательно. Как щелкает защёлка на двери, за которой больше нет пути назад.
Они ехали домой в гробовом молчании. Катя прижалась к окну, Алина смотрела на мелькающие улицы. В голове, словно слайды, проносились картины: улыбка Кати до встречи с Игорем, её первый смех, ее рисунки, наклеенные на холодильник, которые Игорь однажды назвал "мазнёй". Она вспомнила, как уговаривала себя: "Стерпится-слюбится", "Он просто не умеет ладить с детьми".
Но что за любовь к матери, которая позволяет унижать её ребенка?
Дома, едва переступив порог, Игорь бросил ключи на тумбу.
- Всё, тема закрыта. Форму купим на рынке в субботу. И хватит эти вздохи устраивать.
Алина помогла Кате раздеться и тихо сказала:
- Иди, умойся, дорогая. И почитай в своей комнате.
Когда дверь в детскую закрылась, она повернулась к мужу. Спокойно. Так спокойно, что это спокойствие было страшнее любой истерики.
- Игорь, нам нужно поговорить.
- Опять? - он фыркнул, плюхнулся на диван и взял пульт от телевизора.
- Да. Опять. Но в последний раз.
Он поднял на неё глаза, насторожившись.
- Я ухожу. С Катей.
В комнате повисла тишина.
- Ты что, с ума сошла? Из-за какой-то ерунды? Из-за джинсов? - он засмеялся, но смех был фальшивым.
- Нет. Не из-за джинсов. Из-за каждого твоего вздоха, когда она входит в комнату. Из-за каждого пренебрежительного слова. Из-за каждой сэкономленной на ней копейки, которую ты с радостью тратишь на сигареты или пиво. Она - не "ерунда". Она - мой ребенок. Моя кровь. Моя ответственность.
- Я же её не бью! - крикнул он, вскакивая. - Кормлю, крыша над головой есть! Чего ещё надо?
- Надо любить. Или хотя бы не ранить. Ты не можешь. Или не хочешь. А я не могу больше каждый день видеть, как она съёживается, пытаясь стать невидимкой в собственном доме. Как извиняется за своё существование.
- Значит, выбираешь её, - голос его стал ледяным.
- Я не выбираю между вами. Я выбираю её. Потому что она - ребенок. Она зависит от меня полностью. А ты - взрослый мужчина. Ты выживешь.
Она прошла в спальню и начала вытаскивать чемоданы. Руки не дрожали. На душе было страшно, пусто и... невероятно спокойно.
Через час, упаковывая книги Кати в коробку, Алина услышала, как приоткрылась дверь. На пороге стояла дочь, с лицом, размытым слезами и надеждой.
- Мама, правда? Правда мы уезжаем?
Алина опустилась на колени и обняла её.
- Правда, котёнок. Мы уезжаем. На свою маленькую, но нашу квартиру. Где тебе не будут жалеть яблоко из холодильника. Где твои рисунки будут висеть на всех стенах. Где ты сможешь смеяться, когда захочешь.
Катя прижалась к её плечу и прошептала то, от чего у Алины сжалось горло:
- А я боялась, что ты любишь его больше, чем меня.
- Никогда, - твёрдо сказала Алина, целуя её в макушку. - Никогда и никого. Ты - мой главный человек. И так будет всегда.
Они уезжали под утро. Алина закинула последнюю сумку в старую машину, усадила Катю. Не оглядываясь на тёмные окна квартиры, где оставался её несостоявшийся муж и несбывшиеся надежды, она завела мотор. Впереди была мокрая, пустынная улица, и страх перед будущим. Прочь от холодного "твоя дочь" - к своему тёплому "моя девочка".