– Ты что делаешь?! Стой!
Голос бабушки ударил по спине, как плеть. Алина замерла с ложкой над помойным ведром. Густая серая каша медленно сползла с алюминия и шлепнулась на картофельные очистки.
– Я... Бабуль, я не могу больше. Меня тошнит от этой...
– Тошнит?! – Анна Степановна подлетела к внучке так быстро, что Алина не успела отпрыгнуть. Старые, жесткие пальцы впились в плечо девочки. – Тебя тошнит от каши? От нормальной еды?
– Она холодная уже, и комками...
– Комками! – Бабушка выдернула ведро из-под раковины, подняла его на уровень глаз внучки. – Смотри! Смотри, что ты сделала! Это наша жизнь! Мы эту кашу кровью зарабатывали! Дед твой с пяти утра на завод, я на ногах весь день, а ты, мадам, носом воротишь!
Алина попыталась отвернуться, но бабушка держала крепко. От старушки пахло хозяйственным мылом и чем-то кислым. Ее глаза, обычно просто строгие, сейчас горели каким-то страшным огнем.
– В войну люди за такую ложку убивали! Понимаешь? Убивали! А ты в помойку!
– Бабушка, пусти, больно...
– Больно?! Вот я тебе больно покажу! Знаешь, как мы с твоим дедом в сорок восьмом жили? Лебеду ели! Лебеду, травой питались, как скотина! А ты каша не нравится!
Слезы сами потекли по щекам Алины. Ей было девять лет, и она не понимала, почему нельзя выбросить то, что противно есть. Почему из-за какой-то гадкой каши бабушка смотрит на нее так, будто она убийца.
– Я не хотела... – прошептала девочка.
– Не хотела! – Анна Степановна отпустила внучку и схватила ложку из раковины. – Сейчас захочешь! Доедать будешь! Каждую крупинку! С ведра доедать будешь, чтоб знала!
– Нет! – Алина попятилась к двери. – Там грязь, очистки...
– Выберешь! Руками выберешь кашу и съешь! Или вообще без ужина останешься! И завтра тоже! Пока не поймешь, что такое голод настоящий!
Из коридора появился дедушка Иван Петрович, сутулый, в стоптанных войлочных тапках.
– Ань, чего раскричалась?
– Вот, погляди! Погляди, что твоя внучка вытворяет! – Бабушка ткнула пальцем в ведро. – В помойку еду! Я ее три часа варила, экономила на каждой крупинке, а она – в ведро!
Дед посмотрел на Алину тяжелым взглядом. Не гневным, как у бабушки. Каким-то усталым и пустым.
– Не по-людски это, – сказал он тихо. – Совсем не по-людски, Алинка.
И вышел.
Алина стояла, прижавшись спиной к дверному косяку, и всхлипывала. Бабушка смотрела на нее молча. Потом вдруг присела на корточки возле ведра и начала выковыривать пальцами кашу из мусора. Старательно, аккуратно отделяла серые комки от картофельных шкурок.
– Что ты делаешь? – ужаснулась Алина.
– Спасаю то, что можно спасти. Промою, дед съест. Он не привередливый.
– Не надо! Бабуль, это же...
– Молчи. Марш в комнату. Без ужина. И подумай над своим поведением. Может, к завтрему поумнеешь.
***
Той ночью Алина не спала. Лежала на своем узком диване под окном и слушала, как за стеной храпит дед, как скрипит пружинное кресло, на котором устроилась бабушка. Та не легла, видимо, решила пошить что-то или перебрать старые пуговицы – любимое ночное занятие.
В животе урчало. После школы Алина только и успела, что съесть кусок черствого хлеба с маргарином. Потом эта проклятая каша. Обычно на ужин бывала картошка или макароны, иногда – сосиска. Сегодня не будет ничего.
Девочка свернулась калачиком под тонким одеялом. В квартире было холодно. Бабушка никогда не включала обогреватель, говорила, электричество дорогое. На батареях лежали влажные тряпки – бабушка утверждала, что так воздух не пересушивается, но Алина подозревала, что это тоже из экономии, чтобы отопление меньше тянуло.
Она вспомнила, как на прошлой неделе одноклассница Катя праздновала день рождения. Позвали весь класс. Алина, конечно, не пошла. Сказала, что бабушка заболела, надо за ней ухаживать. Катя потом рассказывала – были пирожные, пицца, родители заказали аниматора, все получили подарки. Даже гости.
Алина попыталась представить, как приводит одноклассников сюда. В эту квартиру, где все занавешено старыми пожелтевшими тюлями, где на стенах висят выцветшие ковры, где на кухонном столе вечная клеенка с облезшими цветочками, где в углу стоят десятки банок с какими-то крупами, макаронами, солью, сахаром – бабушка покупала все оптом, на рынке, "дешевле выходит".
Представила, как бабушка накричит на всех за громкий смех, как откажется купить что-то к чаю, достанет свои черствые пряники, которым по полгода...
Нет. Нельзя никого приводить. Никогда.
***
Утром Анна Степановна разбудила внучку рано, в полседьмого.
– Вставай. Я тебе завтрак оставлю, сама на работу тороплюсь.
На столе дымилась тарелка с той самой кашей. Свежесваренной, горячей. Рядом лежал кусок хлеба.
– Ешь, – сказала бабушка, застегивая старую куртку. – Я вчера погорячилась. Но ты запомни, Алина. Еду не выбрасывают. Это грех. Это преступление.
Девочка кивнула, не поднимая глаз. Села за стол, взяла ложку. Каша была та же – серая, густая, невкусная. Но Алина ела. Медленно, через силу, глотая комки, запивая водой из-под крана.
Бабушка постояла в дверях, проверяя.
– Вот так-то лучше. Привыкай к простому. Мы с дедом всю жизнь так живем, и ничего, выжили. И ты выживешь.
Когда дверь за старушкой закрылась, Алина доела половину тарелки, потом встала и тихо, осторожно выскребла остатки обратно в кастрюлю на плите. Бабушка вечером разогреет деду.
Она оделась в школьную форму – коричневое платье, уже маловатое, короткое, с зашитым разрывом на кармане. Черный передник бабушка стирала раз в неделю, по воскресеньям, он был жестким от хозяйственного мыла. Белые гольфы – тоже заштопанные, но бабушка штопала умело, почти не заметно.
Алина посмотрела на себя в зеркало в прихожей, старое, с пятнами на амальгаме. Обычная девчонка. Тонкая, бледная, с темными волосами, заплетенными в косу. Только почему-то глаза какие-то не детские. Усталые.
Она взяла портфель и вышла.
***
Школа находилась в двадцати минутах ходьбы. Алина шла мимо знакомых пятиэтажек, мимо продуктового магазина "Лидия", где всегда толпился народ, мимо автобусной остановки. Подруги ехали на автобусе, две остановки всего. Алина ходила пешком. На проезд жалко – бабушка выдавала ровно столько, сколько нужно на школьные обеды, ни копейкой больше. А обеды Алина часто пропускала, копила деньги на что-то свое. На ручку красивую. Или на блокнот.
В классе ее особо не замечали. Она была тихой, незаметной. Училась хорошо, но не отлично. Друзей не было. Были одноклассницы, с которыми можно было поговорить на переменах, но в гости не звали и сама не звала.
Учительница по литературе, Вера Николаевна, иногда задерживала ее после уроков.
– Алина, у тебя хорошие сочинения. Ты любишь читать?
– Да.
– Дома большая библиотека?
– Нет. Я в библиотеке беру.
– Понятно. А родители? Они тоже любят книги?
Алина пожала плечами. Про маму она почти ничего не знала – та жила в областном центре, работала на какой-то фабрике, приезжала редко, раз в два-три месяца. Отец тоже работал, на том же заводе, что и дед когда-то, приходил поздно, ел молча то, что бабушка оставляла, и ложился спать. С Алиной почти не разговаривал.
– Моя бабушка не любит, когда я много читаю. Говорит, свет трачу.
Вера Николаевна вздохнула.
– Ясно. Ладно, иди.
***
Алине было одиннадцать, когда она впервые попыталась купить что-то без разрешения бабушки.
В магазине, куда иногда отправляли за хлебом, продавались шоколадки "Сладкий вечер" – небольшие плитки в яркой обертке. Одноклассницы иногда приносили их в школу, делились. Алина ни разу не пробовала.
Однажды бабушка дала ей деньги на две булки хлеба. Алина купила хлеб и на сдачу взяла шоколадку. Маленькую, самую дешевую.
Спрятала в карман и всю дорогу домой прижимала к животу, чувствуя, как обертка шуршит при ходьбе. Страх был такой сильный, что руки тряслись.
Дома она прошла на цыпочках в свою комнату, заперлась, достала шоколадку и посмотрела на нее. Потом развернула. Сладкий запах ударил в нос. Отломила кусочек, положила в рот.
Вкус был невероятным. Таким насыщенным, таким праздничным. Алина зажмурилась.
– Алина! Хлеб принесла?
Бабушкин голос из кухни. Алина вздрогнула, быстро завернула шоколадку обратно, сунула под подушку.
– Да, сейчас!
Выбежала на кухню с хлебом и сдачей. Бабушка пересчитала монеты, подняла глаза.
– Три копейки не хватает.
Сердце ухнуло вниз.
– Наверное... продавщица неправильно дала, – пролепетала Алина.
– Неправильно? – Анна Степановна сощурилась. – Иди обратно, выясни. Три копейки это три копейки.
– Бабуль, ну это же так мало...
– Мало?! – Голос старушки стал звонким. – Для тебя мало? Понятно. Значит, денег у нас много, можно просто так терять? Марш обратно в магазин! И пока не вернешь мои копейки, домой не приходи!
Алина стояла и не знала, что делать. Вернуть шоколадку? Невозможно, она уже откусила. Признаться? Бабушка убьет.
– Я сейчас схожу, – тихо сказала она и вышла.
Спустилась вниз, постояла у подъезда. Потом побрела к магазину. Зашла, купила на последние карманные деньги, отложенные еще месяц назад, три копеечные конфеты-карамельки. Вернулась.
– Вот, продавщица нашла, извинилась, – Алина протянула бабушке три копейки, заработанные сдачей с карамелек.
Бабушка взяла монеты, кивнула.
– То-то же. Помни, Алина. Копейка рубль бережет. Всегда проверяй сдачу.
Шоколадка пролежала под подушкой неделю. Алина ела ее по маленькому кусочку, по ночам, под одеялом. Запах шоколада въелся в наволочку, и каждый вечер, ложась спать, она чувствовала его – запах запретного удовольствия.
***
Когда Алине исполнилось тринадцать, из областного центра приехала мама.
Она приехала неожиданно, в субботу вечером. Постучала в дверь, вошла с сумкой и выглядела усталой. Отец встал из-за стола, кивнул молча. Бабушка даже не поздоровалась.
– Зачем пожаловала? – спросила Анна Степановна.
– Дочку навестить. Можно?
– Навестить. За три месяца не могла найти время, а теперь вдруг навестить.
Мама – ее звали Ольга – не ответила. Подошла к Алине, обняла. Она пахла какими-то духами, незнакомыми. Волосы были уложены, на губах помада. Для бабушкиной квартиры это выглядело вызывающе ярко.
– Привет, доченька. Как дела?
Алина молчала. Она не знала, что чувствовать. Радоваться? Злиться? Мама бросила ее здесь, с бабушкой и дедом, много лет назад, когда развелась с отцом. Сказала, что не может здесь жить, задыхается. Уехала. Присылала иногда деньги, но их бабушка забирала, говорила, что откладывает "на образование девочке". Алина этих денег никогда не видела.
– Нормально, – буркнула она.
Ольга присела на диван, похлопала по месту рядом.
– Садись, поговорим. Я хочу тебе кое-что подарить.
Достала из сумки сверток. Алина развернула – джинсовая куртка. Модная, красивая, с нашивками.
– Мам...
– Примерь. Я твой размер помню.
Алина надела куртку. Она была точно впору. Мягкая, теплая. Алина провела рукой по рукаву и вдруг почувствовала, как что-то сжалось в горле.
– Тебе идет, – улыбнулась мама.
– Зачем такие дорогие подарки? – голос бабушки был ледяным. – Лучше бы денег на жизнь дала. Или думаешь, мы тут просто так девку растим?
Ольга встала, посмотрела на свекровь.
– Анна Степановна, я вам деньги отправляю каждый месяц. Исправно.
– Отправляешь! Гроши! На это не проживешь!
– Я присылаю треть своей зарплаты. Это не гроши.
– А содержание? Где алименты с твоего бывшего? – Бабушка ткнула пальцем в сторону отца, который сидел, уставившись в стол. – Он, между прочим, платить должен!
– Платит, – тихо сказал отец. – Я плачу, мама.
– Мало платишь! Ребенок жрать хочет!
Алина медленно сняла куртку, свернула, положила на диван. Встала и пошла в свою комнату.
– Алина, постой! – мама попыталась ее остановить, но девочка выскользнула.
Она легла на свой диван, отвернулась к стене и слушала, как за дверью кричат. Мама кричала, что она не бросила дочь, что пытается дать ей лучшее. Бабушка кричала, что настоящая мать не уезжает. Отец молчал.
Потом хлопнула дверь. Мама ушла. Куртка осталась на диване в комнате. Алина не трогала ее до утра.
Утром бабушка зашла, взяла куртку.
– Это мы на рынке сдадим. Выручим что-нибудь. Тебе все равно некуда в ней ходить.
– Не надо, – Алина схватила куртку за рукав. – Это мне мама подарила.
– Мама, – передразнила бабушка. – Мама раз в год объявляется, побрякушки дарит, и ей кажется, что она мать. Не смеши меня. Отдай.
– Нет.
Они стояли, каждая держа куртку за свой конец. Бабушка дернула сильнее.
– Ты мне перечишь?
– Это мое!
– Ничего здесь не твое! Все это я купила, я создала! Эта квартира, эта еда, эта одежда на тебе! Все мое! И пока ты живешь на моей шее, будешь делать, что я скажу!
Алина разжала пальцы. Бабушка выдернула куртку и ушла.
Через неделю Алина увидела эту куртку на соседской девочке. Бабушка продала ее кому-то в доме.
***
В четырнадцать лет Алина открыла для себя библиотеку.
Та находилась на первом этаже старого дома, в десяти минутах ходьбы от школы. Алина зашла туда случайно, искала книгу для урока литературы. И осталась.
Библиотекарша, женщина лет сорока пяти с добрым лицом и седой прядью в темных волосах, звали ее Нина Львовна, улыбнулась девочке.
– Что ищешь?
– "Грозу" Островского. Для школы.
– Сейчас найдем. А еще что-нибудь читаешь? Для себя?
Алина пожала плечами. Нина Львовна достала несколько книг, положила на стол.
– На, посмотри. Это про девочку твоего возраста. Это приключения. Это про любовь, но не сопливое, хорошее. Нравится что-то?
Алина взяла все три.
С тех пор она приходила в библиотеку почти каждый день после школы. Садилась за длинный деревянный стол у окна и читала. Часами. Дома бабушка ругалась, что "шатается неизвестно где", но если Алина говорила, что была в библиотеке, Анна Степановна ворчала меньше – все-таки учеба.
Нина Львовна разрешала оставаться до закрытия, до восьми вечера. Иногда они разговаривали. Нина Львовна рассказывала про книги, про писателей, иногда про свою жизнь. У нее был взрослый сын, который жил в другом городе, и она скучала.
– Ты такая тихая, – говорила она Алине. – Будто боишься места занять в мире.
– Не знаю, – отвечала Алина.
– А дома как? Родители?
– Нормально.
Нина Львовна не расспрашивала дальше, и Алина была ей за это благодарна.
В библиотеке было тепло, пахло старой бумагой и тишиной. Здесь никто не кричал, не считал копейки, не попрекал куском хлеба. Алина чувствовала себя в безопасности.
Однажды, когда ей было пятнадцать, Нина Львовна предложила:
– Алина, я знаю, тебе скоро шестнадцать. Хочешь подработать? Мне нужна помощь с сортировкой книг, с расстановкой. Немного заплачу. Официально не оформлю, конечно, ты еще маленькая, но что-то накапать смогу.
Алина уставилась на нее.
– Серьезно?
– Серьезно. Подумай.
Она думала всю ночь. Собственные деньги. Не те три копейки, что можно набрать сдачей, а настоящие. Которые никто не отберет, не пересчитает.
Утром она сказала Нине Львовне: "Да".
***
Работа была простой. Приходить три раза в неделю, после школы, на два часа. Разбирать книги, которые приносили читатели, ставить на полки, стирать пыль, иногда помогать с формулярами. Нина Львовна платила наличными, каждую пятницу. Сумма была небольшой, но для Алины – огромной.
Первый месяц она спрятала деньги в учебнике по алгебре, между страниц. Потом, когда набралось побольше, перепрятала в старую коробку из-под обуви на антресолях. Бабушка туда не лазила – там хранились старые вещи, которые Анна Степановна собиралась когда-нибудь перебрать, но руки не доходили.
Алина не покупала на эти деньги ничего заметного. Только то, что можно спрятать: красивую ручку, блокнот, заколки для волос, которые носила только в школе, а дома снимала. Иногда – булочку с повидлом в школьной столовой, вместо бабушкиных сухих бутербродов.
Она берегла эти деньги, но совсем по-другому, чем бабушка берегла свои. Не от страха перед голодом, а потому что они были символом. Символом того, что она может сама. Что она не зависит полностью от бабушкиной воли.
***
Когда Алине было шестнадцать, случилось то, чего она боялась больше всего.
Бабушка нашла коробку с деньгами.
Анна Степановна затеяла генеральную уборку перед Новым годом. Вытащила с антресолей все коробки, стала перебирать. И наткнулась на ту, со старой надписью "Туфли, 37 размер" на крышке.
Алина в тот момент была в школе. Вернулась к шести вечера, открыла дверь и сразу поняла – что-то не так. Бабушка сидела за кухонным столом, перед ней лежала коробка. Открытая. Пустая.
– Здравствуй, – сказала Анна Степановна ровным голосом.
– Привет, – Алина замерла на пороге.
– Проходи, садись. Поговорить надо.
Алина медленно прошла на кухню, села напротив. Сердце билось так громко, что казалось, его слышно во всей квартире.
– Где ты взяла деньги? – спросила бабушка.
– Я... работаю. В библиотеке.
– Работаешь. – Бабушка кивнула. – Значит, работаешь. Без разрешения. За моей спиной.
– Бабуль, это же не плохо, я просто...
– Сколько ты получаешь?
Алина назвала сумму. Бабушка снова кивнула.
– Хорошие деньги для школьницы. И где они?
– Там были, в коробке.
– Были. Я их пересчитала. Знаешь, сколько там лежало?
Алина знала. До копейки. Но молчала.
– Много, – продолжила бабушка. – Очень много. И ты их копила. Значит, ты не тратила, копила. Молодец. Но вот вопрос – на что? На что ты копишь, а?
– Ни на что конкретно. Просто... на будущее.
– На будущее, – повторила Анна Степановна. – Умная девочка. Понимаешь, значит, что деньги надо беречь. И это правильно. Но! – она повысила голос. – Но ты живешь в этом доме! Ешь мою еду! Пользуешься моим электричеством, моей водой! И думаешь, это все бесплатно?
– Нет, я...
– Вот эти деньги, – бабушка достала из кармана фартука смятые купюры, те самые, что лежали в коробке, – я беру. В счет твоего содержания. Понятно?
– Что?! Нет! Бабушка, это мои деньги! Я их заработала!
– Заработала! – Анна Степановна встала, и Алина увидела, что старушка дрожит. Не от гнева. От чего-то другого. От обиды? От боли? – Ты думаешь, работать это когда в тепле книжки раскладываешь? Два часа три раза в неделю? Вот дед твой работал! По двенадцать часов у станка! Руки стертые до мяса! Вот это работа! А ты играешься в библиотеке и деньги прячешь от бабушки!
– Я не прячу! Я просто хотела иметь свое!
– Свое! У тебя ничего своего нет, пока я тебя кормлю! Все, что ты заработаешь, пока живешь под моей крышей, это семейный бюджет! И я решу, куда его тратить!
Алина вскочила.
– Это несправедливо! Ты не имеешь права!
– Не имею права?! – Бабушка схватила коробку и швырнула ее на пол. – Я тебя растила! Одевала! Кормила! Недоедала сама, чтобы тебе хватало! И ты мне говоришь про права?!
– Я тебя не просила! – закричала Алина. – Я не просила меня растить! Не просила недоедать! Я не хочу так жить! Не хочу считать каждую крошку! Не хочу носить старые вещи и бояться включить свет! Ты превратила жизнь в выживание! Но я не хочу просто выживать! Я хочу жить!
Тишина. Бабушка стояла, бледная, с деньгами в руке, и смотрела на внучку так, будто та ударила ее.
– Вот как, – прошептала Анна Степановна. – Не хочешь. Ну ладно. Ладно, Алина. Тогда вот что. Если тебе здесь так плохо, если мы тебе не угодили, можешь валить. Куда хочешь. К своей матери, которая тебя бросила. Или на улицу. Посмотрим, как ты будешь "жить", а не выживать.
– Бабушка...
– Или заткнись и живи, как я скажу. Выбирай.
Алина стояла, сжав кулаки. По щекам текли слезы, но она даже не замечала.
– Я уеду, – сказала она. – Закончу школу и уеду. Ты меня больше не увидишь.
– Посмотрю я на это, – бабушка сунула деньги в карман и вышла из кухни.
***
После этого они почти не разговаривали. Бабушка готовила, Алина ела молча. Бабушка ругалась за разбросанные вещи, Алина убирала, не споря. Между ними встала стена, ледяная и непробиваемая.
Алина продолжала работать в библиотеке. Деньги теперь не приносила домой, а оставляла у Нины Львовны в конверте. Та хранила, не задавая вопросов.
– Когда надо будет, отдам, – говорила библиотекарша. – Не переживай.
Алина готовилась. Она взяла в библиотеке все учебники для подготовки к экзаменам, составила план. Будет поступать в педагогический институт в областном центре. На филологический факультет. Там можно было жить в общежитии, и даже стипендия была, небольшая, но все же.
Она никому не говорила о своих планах. Ни одноклассникам, ни отцу. Только Нина Львовна знала.
– Ты справишься, – говорила та. – Ты умная девочка. Сильная. Просто пока не знаешь об этом.
Алина не была уверена в силе. Но она была уверена, что если останется здесь, в этой квартире, под бабушкиным контролем, то задохнется.
***
Выпускной класс пролетел как в тумане. Алина училась, сдавала экзамены, работала в библиотеке. Копила деньги на дорогу, на первое время в общежитии.
Дома становилось все тяжелее. Дед заболел – сердце. Бабушка ухаживала за ним, но денег на лекарства жалела, покупала самые дешевые, отказывалась вызывать платных врачей.
– Зачем деньги на ветер? – говорила она. – В больнице все бесплатно, там его посмотрят.
Но дед в больницу не хотел, боялся. Лежал дома на диване, бледный, тяжело дышал. Алина видела, как ему плохо, но помочь не могла. У нее не было власти здесь, не было права голоса.
Однажды вечером, когда бабушка на минуту вышла в магазин, дед позвал Алину.
– Подойди, внучка.
Она подошла, села на край дивана. Дед взял ее за руку, и Алина почувствовала, какие у него холодные, сухие пальцы.
– Ты уедешь скоро, да? – спросил он.
Алина кивнула.
– Я знаю. Баба рассказывала. Ругала тебя. Но я... – он закашлялся. – Я понимаю. Ты молодая. Тебе нельзя здесь оставаться.
– Дедушка...
– Слушай, – он сжал ее руку сильнее. – Твоя бабка, она не злая. Она просто... боится. Всю жизнь боится. Мы голод видели, Алинка. Настоящий голод. Когда люди с ума сходили от того, что нечего в рот положить. Когда мать могла у ребенка кусок отнять, потому что сама помирала. Это... это в душу въедается. Навсегда. И даже когда все хорошо, когда еды полно, страх остается. Понимаешь?
– Понимаю, – прошептала Алина.
– Она тебя любит. По-своему. Но любовь ее искалечена, как она сама. Не суди ее строго.
– Я не сужу.
– Судишь. И правильно делаешь. Уезжай. Живи по-другому. Живи так, чтобы не бояться. Обещаешь?
– Обещаю.
Дед кивнул, отпустил ее руку и закрыл глаза. Алина сидела рядом, пока не вернулась бабушка.
Через неделю деда не стало. Сердце не выдержало.
***
Похороны были скромные. Бабушка плакала беззвучно, сжимая в руке платок. Отец стоял рядом, растерянный и постаревший. Мама приехала, но держалась в стороне.
Алина не плакала. Она чувствовала пустоту и какую-то странную вину. Будто дед умер, потому что она собиралась уехать. Будто она предала его.
После похорон, когда все разошлись, бабушка села за стол, достала тетрадку и начала подсчитывать расходы. Алина видела, как старушка выводит цифры дрожащей рукой, как морщится, вычеркивает, пишет снова.
– Бабушка, хватит, – тихо сказала Алина. – Отдохни.
– Не могу. Надо понять, сколько осталось. На что жить теперь.
– У деда была пенсия.
– Была. Теперь нет. Одна моя пенсия. Маленькая. На похороны ушло много. Очень много.
Анна Степановна подняла глаза на внучку, и Алина увидела в них не гнев, не строгость. Страх. Настоящий, животный страх.
– Как я теперь? – прошептала бабушка. – Одна. Старая. Денег нет. Откуда брать?
– Бабуль, у тебя отец, я. Мы поможем.
– Отец? – Старушка усмехнулась. – Он сам еле сводит концы. А ты? Ты уезжаешь. Сама говорила.
Алина промолчала. Уезжала. Обязательно уезжала. Но в этот момент чувствовала себя последней сволочью.
***
Летом Алина сдала экзамены и поступила в институт. Набрала достаточно баллов, прошла на бюджет. Обрадовалась так, что чуть не закричала прямо в приемной комиссии.
Когда вернулась домой с результатами, бабушка встретила ее на пороге.
– Ну?
– Поступила.
– Понятно. – Анна Степановна развернулась и пошла на кухню. – Значит, уезжаешь.
– Да.
– Ладно.
Больше ничего. Никаких упреков, никаких слез. Просто "ладно".
Вечером Алина собирала вещи. Немного было – одежда, несколько книг, тетради. Бабушка зашла в комнату, постояла в дверях.
– Денег дать не могу, – сказала она. – Совсем нет лишних.
– Я знаю. Не надо.
– Откуда у тебя на дорогу?
– Накопила. От работы.
Бабушка поджала губы.
– Понятно. Значит, все-таки спрятала от меня.
Алина не ответила. Продолжила складывать вещи в старый чемодан, который нашла на балконе.
– Алина, – позвала бабушка.
– Что?
– Ты... – старушка помолчала. – Береги себя. Ладно? Там, в городе. Смотри не связывайся с кем попало. Деньги не три. Учись хорошо.
Алина обернулась. Бабушка стояла, сгорбленная, маленькая. Постаревшая вдруг на десять лет. Алина подошла, обняла ее. Неловко, быстро.
– Я буду приезжать, – сказала она.
– Приезжай.
Больше они ничего не говорили.
***
Общежитие оказалось старым, с облезлыми стенами и стоптанным линолеумом. В комнате жило четыре девушки, включая Алину. Койки двухъярусные, шкаф на всех один, стол у окна.
Но Алина была счастлива. Здесь никто не считал, сколько она ест. Никто не ругался за включенный свет. Никто не заставлял выключать воду после каждой секунды под краном.
Она могла дышать.
Соседки были шумные, веселые. Одна, Марина, приехала из Москвы – родители хотели, чтобы дочь была подальше от столичных соблазнов. Другая, Света, из деревни, училась на бюджете, как и Алина. Третья, Настя, из местных, жила фактически дома, но в общаге числилась, чтобы получать стипендию.
Алина подружилась со Светой. Та тоже понимала, что такое бедность, что такое считать копейки. Но у Светы не было бабушкиного страха. Она была легкая, смешливая. Работала в студенческом кафе по вечерам, приносила в комнату остатки еды – булки, иногда пирожки.
– На, ешь, – совала Алина. – Все равно выбрасывать.
И Алина ела. Без чувства вины. Потому что голодной она не была. Потому что булка, которую можно просто взять и съесть, не выпрашивая, не оправдываясь, была символом свободы.
***
Училась Алина хорошо. Читала много, писала отличные работы. Преподаватели хвалили. Стипендия была маленькая, но хватало – Алина экономила, не на бабушкин манер, а разумно. Не покупала лишнего, но и не отказывала себе в необходимом.
Она нашла подработку – репетиторство. Занималась с школьниками русским языком и литературой, готовила к экзаменам. Платили неплохо, и эти деньги Алина откладывала на одежду, на книги.
Первый раз домой приехала на осенние каникулы. Бабушка встретила сухо, но накрыла стол – сварила борщ, пожарила картошку. Алина ела и чувствовала, как привычная атмосфера давит на плечи. Запах затхлости, тусклый свет одной лампочки на кухне, бабушкины придирки.
– Что так мало ешь? Борщ не нравится?
– Нравится. Просто не очень голодная.
– Там, значит, хорошо кормят. В общежитии.
– Нормально.
– А денег хватает?
– Хватает.
– Стипендию получаешь?
– Получаю.
– Сколько?
Алина назвала сумму. Бабушка поджала губы.
– Немного. На это не проживешь.
– Я еще подрабатываю.
– Где?
– Репетиторством.
– Ясно. – Бабушка замолчала, потом добавила: – Смотри не переутомись. Учеба важнее.
Алина кивнула. Ей хотелось уйти, вернуться в свое новое пространство, где можно дышать. Но она осталась на три дня, как обещала.
Уезжая, Алина попыталась дать бабушке деньги.
– На хозяйство. Возьми.
– Не надо. Сама справлюсь.
– Бабуль, ну возьми. Мне не жалко.
– Не жалко. – Анна Степановна посмотрела на купюры в руке внучки. – Мне деньги от тебя не нужны. Ты сама их зарабатывай. На себя трать.
Алина убрала деньги. Обняла бабушку – та стояла, не отвечая на объятие, деревянная.
– Приеду на Новый год, – сказала Алина.
– Приезжай.
***
Новый год она действительно приехала. Бабушка опять приготовила еду, достала из шкафа старый сервиз, который обычно не использовали. На столе стояли оливье, селедка под шубой, жареная курица. Алина удивилась – обычно бабушка не тратилась на праздники.
– Что так? – спросила она.
– Праздник. Нельзя без нормального стола.
– Но это же дорого.
– Я коплю на праздники, – бабушка отвернулась к плите. – Заранее. По чуть-чуть. Знала, что ты приедешь.
Алина почувствовала, как что-то сжалось в груди. Бабушка копила. На нее. Отказывала себе в чем-то обычном, чтобы на Новый год накрыть стол для внучки.
Они встретили Новый год вдвоем с отцом. Тот пришел поздно, немного выпивший, поздравил, поел и ушел к себе. Бабушка и Алина остались одни. Смотрели телевизор, какую-то старую комедию. Бабушка вязала – она всегда вязала, даже перед телевизором, не могла сидеть без дела. Алина читала книгу.
В полночь Анна Степановна встала, выключила телевизор.
– Ну, с Новым годом, – сказала она.
– С Новым годом, бабуль.
Они чокнулись чаем – бабушка не пила алкоголь, считала это расточительством и грехом. Алина тоже не пила.
– Желаю тебе... – начала бабушка и запнулась. – Желаю успехов в учебе. Здоровья. И чтоб голову на плечах не теряла.
– Спасибо. И тебе здоровья.
– Мне уж какое здоровье. Старая я.
Они замолчали. Потом бабушка вдруг сказала:
– Я горжусь тобой. Что поступила. Что учишься. Дед бы тоже гордился.
Алина подняла глаза. Бабушка смотрела в окно, на темноту за стеклом, и по ее щеке медленноползла слеза.
– Бабушка...
– Ладно. Спать пора. Поздно уже.
Она встала и ушла в свою комнату. Алина осталась сидеть на кухне, слушая тишину. За окном взрывались редкие петарды, где-то кричали пьяные голоса. А здесь было тихо. И пусто.
***
На втором курсе Алина познакомилась с Максимом.
Он учился на историческом, на курс старше. Высокий, худой, в очках, с копной рыжих волос. Увидели друг друга в библиотеке – Алина искала книгу для курсовой, он тоже. Столкнулись у полки, заговорили.
Максим был из интеллигентной семьи. Его родители – оба преподаватели в этом же институте. Жили в хорошей квартире, с книгами до потолка, с роялем в гостиной. Алина первый раз попала к ним в гости через месяц после знакомства.
Максим предупредил:
– У нас немного... хаотично. Мама не любит убираться, говорит, это буржуазное.
Алина вошла в квартиру и замерла. Везде книги. На полках, на столах, на полу. Картины на стенах. Ковров нет, линолеум старый, но чистый. Пахло кофе и чем-то еще – духами, сигаретами, жизнью.
Мама Максима, Ирина Владимировна, оказалась худенькой женщиной с короткой стрижкой и яркой помадой.
– Ой, это та самая Алина! – она обняла девушку. – Максимка столько про тебя рассказывал! Садись, сейчас чай поставлю. Или кофе? Любишь кофе?
– Я... не знаю, – призналась Алина.
– Как не знаешь? Никогда не пила?
– Нет.
– О, боже! – Ирина Владимировна всплеснула руками. – Максим, срочно завари девочке кофе! Настоящий, из турки! Она должна попробовать!
Алина сидела на диване, утопая в мягких подушках, и чувствовала себя как на другой планете. Здесь громко разговаривали, смеялись, спорили. Отец Максима, Сергей Борисович, вышел из кабинета, поздоровался и тут же ввязался в дискуссию с Ириной о какой-то исторической книге. Максим принес кофе, и Алина попробовала – горько, непривычно, но интересно.
– Ну как? – спросил он.
– Странно. Но нравится.
Она провела у них весь вечер. Говорили о книгах, о фильмах, о политике. Алина в основном слушала – она не привыкла к таким разговорам. У бабушки дома обсуждали только цены, болезни и соседей.
Когда Максим провожал ее в общежитие, он спросил:
– Ты какая-то... напряженная. Тебе не понравилось у нас?
– Понравилось. Очень. Просто я не привыкла к такому.
– К какому?
– К тому, что люди просто так могут быть... счастливыми. Без страха.
Максим посмотрел на нее долгим взглядом.
– А ты боишься?
– Иногда. Боюсь, что все это кончится. Что окажется неправдой.
Он взял ее за руку.
– Не кончится. Обещаю.
***
Они встречались год. Максим познакомил ее со своими друзьями, водил в театры, в кино. Алина открывала для себя мир, который раньше видела только в книгах.
Но каждый раз, когда речь заходила о будущем, она замолкала. Максим строил планы – жениться, снять квартиру, работать, путешествовать. Алина слушала и не верила, что такое возможно.
– Ты же понимаешь, что мы будем вместе? – спрашивал он.
– Понимаю.
– Тогда почему молчишь? Ты не хочешь?
– Хочу. Просто... боюсь.
– Чего?
Она не могла объяснить. Боялась, что счастье отнимут. Что окажется, что его надо оплатить чем-то слишком дорогим. Что бабушкин голос в ее голове скажет: "Это расточительство. Это неразумно. Это кончится бедой."
На третьем курсе Максим сделал ей предложение. Не в ресторане, не с кольцом. Просто сидели на лавочке в парке, и он сказал:
– Давай поженимся. После института. Я найду работу, ты тоже. Снимем квартиру. Нормальную, с ремонтом. Будем жить. Хорошо жить. Хочешь?
Алина кивнула. Не смогла говорить, только кивнула.
***
Бабушке она сказала через месяц. Приехала домой на выходные, села напротив старушки за столом.
– Бабуль, я выхожу замуж.
Анна Степановна отложила вилку.
– За кого?
– За Максима. Я рассказывала про него.
– Рассказывала. Студент. С богатыми родителями.
– Они не богатые. Просто живут нормально.
– Нормально. – Бабушка усмехнулась. – Понятно. А свадьбу когда?
– После института. Через два года.
– И где жить собираетесь?
– Будем квартиру снимать.
– Снимать. – Старушка покачала головой. – Деньги на ветер. Лучше бы копили на свою.
– Бабушка, на свою копить лет десять надо. Мы не можем столько ждать.
– Можете. Если хотите. Но нет, вам надо сразу все. Сразу квартиру, сразу свадьбу. А потом что? Потом денег не будет, кредиты, нищета. Как у всех.
– Не будет нищеты. Мы оба будем работать.
– Работать. – Бабушка встала, начала убирать со стола. – Все работают. И что? Денег как не было, так нет. Ты думаешь, я с дедом не работали? Работали! Вкалывали как проклятые! И что? Еле концы с концами сводили!
– Потому что вы все копили! – сорвалась Алина. – Вы же не жили, вы выживали! У вас могли быть деньги, могла быть нормальная жизнь, но вы боялись их тратить!
– Боялись! – Анна Степановна повернулась к ней, и лицо ее было белое, губы тряслись. – Конечно, боялись! Потому что знали, что такое остаться без ничего! Ты не знаешь! Ты с сытым ртом родилась! А мы голодали! Понимаешь? Мы умирали от голода!
– Это было давно! Сейчас другое время!
– Время! Время всегда одинаковое! Сегодня есть, завтра нет! Вот тебе время! И если не копишь, не бережешь, останешься с голой задницей!
Алина встала.
– Я не хочу так жить. Понимаешь? Я хочу жить, а не бояться. Хочу радоваться, покупать красивые вещи, ходить в рестораны, путешествовать. Хочу, чтобы мои дети не стыдились своего дома, не носили старье, не считали копейки!
– Дети! – Бабушка засмеялась. – Ты еще о детях думаешь! Сначала на себя заработай, потом детей плодить будешь!
– Я заработаю! Мы заработаем! И приглашаем тебя на свадьбу! Хочешь приехать?
– Нет, – сказала бабушка тихо. – Не приеду. Не хочу смотреть, как ты деньги на ветер пускаешь.
Алина ушла в тот же вечер. Собрала вещи и уехала, не попрощавшись.
***
Свадьба была скромной. Расписались, отметили с друзьями в кафе. Родители Максима подарили денег на первый и последний месяц аренды квартиры. Алина и Максим сняли однокомнатную квартиру на окраине города – старенькую, но чистую, с мебелью.
Алина стояла посреди этой квартиры в первый вечер и не могла поверить. Ее дом. Ее пространство. Никто не будет кричать, не будет считать, сколько она съела, сколько воды потратила.
– Ну что, нравится? – Максим обнял ее со спины.
– Очень.
– Это только начало. Потом купим свою. Хорошую. С большими окнами. С балконом. Ты увидишь.
Алина прижалась к нему и закрыла глаза. Хотела верить. Очень хотела.
***
Первые месяцы были трудными. Максим устроился учителем истории в школу, Алина – в ту самую библиотеку, где когда-то работала, только теперь уже официально, на полную ставку. Денег было в обрез, но хватало. Они не голодали, не мерзли, даже иногда позволяли себе сходить в кино.
Алина училась жить по-новому. Без бабушкиного контроля, но и без бабушкиной навязчивой экономии. Она покупала продукты не на распродажах, а те, что хотелось. Варила суп и, если оставался, выбрасывала через три дня, не держала неделю в холодильнике. Выбрасывала – и каждый раз чувствовала укол совести, бабушкин голос: "Еду в помойку!"
Но делала. Потому что хотела жить, а не выживать.
Через год Алина забеременела. Неожиданно, незапланированно. Они с Максимом растерялись.
– Что будем делать? – спросил он.
– Не знаю.
– Можем... пока повременить. С ребенком. Мы же еще не готовы. Денег мало, квартира маленькая.
Алина посмотрела на него.
– Если будем ждать, пока готовы, не дождемся никогда. Давай оставим.
Они оставили.
***
Бабушке Алина позвонила, когда было уже пять месяцев.
– Бабуль, привет. Это я.
– Слушаю.
– Я... я беременна. У меня будет дочка.
Молчание. Потом:
– Поздравляю.
– Спасибо. Ты... хочешь приехать? Посмотреть на нас?
– Нет. Не могу. Здоровье плохое. Далеко ехать.
– Я могу приехать к тебе.
– Не надо. Живи там, со своим мужем. Мне не нужна твоя жалость.
– Бабушка, это не жалость, я просто...
Гудки. Анна Степановна положила трубку.
Алина стояла с телефоном в руке и плакала. Максим обнял ее.
– Не переживай. Она переживет. Когда родится ребенок, смягчится.
Но когда родилась Катя, бабушка не приехала. Прислала посылку – вязаные пинетки, крошечные, кривоватые. Алина заплакала, глядя на них. Бабушка вязала. Для ее дочери. Несмотря на все.
***
Катя росла. Алина вышла на работу, когда девочке было полтора. Максим помогал, его мама тоже – сидела с внучкой, пока родители работали. Жили трудно, но держались.
Алина старалась не повторять бабушкиных ошибок. Она не кричала на дочку за пролитый суп, не заставляла доедать через силу, покупала ей красивую одежду, игрушки. Не самые дорогие, но те, что нравились.
Однажды Катя, ей было года три, спросила:
– Мама, а почему мы не ходим к прабабушке?
– Она живет далеко, солнышко.
– А она добрая?
Алина задумалась.
– Она... сложная. Но она нас любит. По-своему.
– А я хочу к ней. Можно?
– Можно. Съездим как-нибудь.
Но не съездили. Все откладывали, откладывали. Работа, дела, деньги на дорогу.
***
Бабушка умерла, когда Кате было пять лет.
Позвонил отец Алины.
– Алина, это я. Мама умерла. Вчера вечером. Сердце.
Алина приехала на следующий день. Оставила Катю с Ириной Владимировной, взяла Максима и поехала.
Квартира была такой же, как всегда. Только бабушки не было. Лежала на диване, накрытая простыней. Отец сидел за столом, пил водку.
– Я ее нашел, – сказал он. – Утром пришел, а она лежит. Врачи говорят, ночью умерла. Сердце не выдержало.
Алина подошла к дивану, откинула простыню. Бабушка была маленькая, сморщенная. Лицо спокойное, почти молодое. Будто все страхи разом ушли.
Похороны прошли быстро. Народу было мало – старушка ни с кем не общалась. Отец, Алина, Максим, несколько соседей.
После похорон начали разбирать квартиру. Отец Алины сказал:
– Я тут жить не буду. Продам. Поделим деньги.
Алина кивнула. Они начали перебирать вещи. Старая одежда, посуда, книги. Все выцветшее, стоптанное, залатанное.
Максим разбирал шкаф, Алина – комод. Отец полез под кровать – там стояли коробки с какими-то бумагами.
– Погляди-ка, – позвал он.
Алина подошла. Отец вытащил из-под матраса старую наволочку. Плотную, тяжелую.
– Что это?
Отец развязал наволочку и вытряхнул содержимое на кровать.
Деньги.
Пачки денег. Старых, новых, разного достоинства. Перевязанные веревочками, резинками. Горы денег.
Алина стояла и смотрела. Не могла оторвать взгляд.
– Сколько здесь? – прошептала она.
Отец начал считать. Долго считал. Потом сказал цифру, и Алина сползла на пол.
На эти деньги можно было купить хорошую квартиру. Или две. Можно было лечить деда в лучшей клинике. Можно было купить внучке нормальную одежду, еду, игрушки. Можно было жить. Жить, а не выживать.
Но деньги лежали здесь. Под матрасом. В наволочке. Мертвым грузом.
– Она копила всю жизнь, – сказал отец. – Всю жизнь. И так и не потратила. Боялась.
Алина закрыла лицо руками и заплакала. Не от радости, что теперь есть деньги. От горя. От жалости к этой старой женщине, которая так боялась нищеты, что забыла, как жить.
Максим обнял ее.
– Алина, тише. Все хорошо.
– Нет, – она всхлипнула. – Не хорошо. Она умерла. Так и не узнав, что можно не бояться. Что можно быть счастливой. Она всю жизнь готовилась к черному дню, а он так и не наступил. Потому что она сама превратила всю жизнь в черный день.
***
Деньги разделили. Алина взяла свою часть и долго думала, что с ними делать. Хотелось потратить на что-то красивое, яркое. На путешествие. На новую мебель. Доказать бабушке, даже мертвой, что можно жить иначе.
Но в итоге положила в банк. На образование Кате. Открыла специальный вклад, который нельзя снять до совершеннолетия дочки.
– Это правильно? – спросила у Максима.
– Не знаю. Но если тебе так спокойнее, то да.
Ей было не спокойнее. Но это было единственное, что казалось правильным. Она не хотела повторять бабушкину ошибку – копить до бесконечности. Но и не хотела пустить все на ветер. Хотела найти баланс.
Хотела научить дочку ценить деньги, но не бояться их. Тратить, но разумно. Радоваться жизни, но не терять голову.
***
Кате было семь, когда они шли после школы домой, и девочка вдруг сказала:
– Мам, смотри! – Она ткнула пальцем в витрину магазина. – У Маши такой рюкзак! С пони! Розовый! Купишь мне?
Алина остановилась, посмотрела на рюкзак. Яркий, блестящий, явно дорогой.
– Твой рюкзак еще хороший, – сказала она. – Прошлогодний. Совсем не старый.
– Но я хочу с пони! – Катя надула губы. – Пожалуйста!
Алина присела на корточки, посмотрела дочке в глаза.
– Катюш, я понимаю, что ты хочешь. Но сейчас не можем купить. У нас есть два варианта. Или мы копим на него из твоих карманных денег, которые ты получаешь каждую неделю. Или думаем про подарок на день рождения. А пока, может, нарисуем пони на твоем старом? Специальными красками для ткани. Будет уникальный рюкзак, какого ни у кого нет. Как думаешь?
Катя задумалась, надувшись.
– А краски есть?
– Купим в магазине для творчества. Недорогие.
– Ладно, – Катя кивнула. – Давай нарисуем. А деньги я все равно буду копить. Чтоб точно хватило.
– Договорились.
Они пошли дальше. Катя прыгала по лужам, болтала про школу, про подруг. Алина шла рядом и думала.
Думала о бабушке, которая так и не научилась радоваться. Которая превратила жизнь в бесконечное накопление, в ожидание беды.
Думала о себе, о том, как долго училась не бояться. Как до сих пор иногда ловит себя на том, что считает деньги бабушкиным методом, с ужасом, с тревогой.
Но она училась. Училась говорить дочке "нет", но объяснять почему. Училась говорить "да", когда это возможно. Училась находить компромиссы. Училась тому, чему бабушка так и не научилась – жить.
Они зашли в магазин для творчества, купили краски. Катя выбрала три цвета – розовый, фиолетовый, золотой.
– Будет самый красивый пони на свете! – радовалась она.
– Будет, – согласилась Алина.
Вечером они сидели на кухне, Катя рисовала на рюкзаке, Алина помогала. Краски размазывались, получалось криво, но Катя смеялась, и Алина смеялась тоже.
Максим зашел, посмотрел.
– О, художницы за работой. А что рисуем?
– Пони! – гордо сообщила Катя. – Уникального!
– Вижу. Красиво.
Он подмигнул Алине. Она улыбнулась в ответ.
Когда Катя уснула, Максим спросил:
– Ты справляешься? Я вижу, тебе иногда тяжело. С этими... с решениями. Покупать или нет, тратить или копить.
– Справляюсь, – Алина вздохнула. – Просто иногда слышу бабушкин голос. "Зачем тратить? Отложи. Пригодится." И пугаюсь, что стану такой же.
– Не станешь. Ты другая. Ты видишь разницу между экономией и страхом. Это главное.
– Надеюсь.
Он обнял ее.
– Ты молодец. Правда. Катя растет счастливой. Это главное.
Алина прижалась к нему, закрыла глаза. За окном шумел ветер, где-то лаяла собака. Обычный вечер в обычной жизни.
Но для Алины этот вечер был победой. Маленькой, тихой, но важной. Победой над бабушкиным страхом, который мог бы и ее сожрать, если бы она не ушла. Не научилась говорить "нет". Не научилась жить.
Иногда, когда Алина шла мимо помойки и видела, как кто-то выбрасывает еду, внутри что-то сжималось. Бабушкин голос: "Преступление. Грех."
Но Алина шла дальше. Потому что знала – настоящий грех был не в том, чтобы выбросить остывшую кашу. А в том, чтобы превратить жизнь в вечное выживание, в страх перед завтрашним днем, который так и не наступает.
Она не забыла бабушку. Помнила и ее жесткие руки, и ее крик, и те деньги под матрасом. Помнила и жалела. Потому что бабушка была жертвой своего времени, своего голода, своего страха.
Но Алина не хотела быть жертвой. Не хотела передать этот страх дочери. Хотела, чтобы Катя росла свободной. Понимающей ценность денег, но не порабощенной ими.
Хотела, чтобы Катя умела радоваться мороженому в летний день, новой книге, красивой заколке. И при этом знала, что не все желания исполняются сразу, что иногда надо копить, ждать, выбирать.
Баланс. Это слово Алина повторяла себе каждый день. Баланс между бабушкиной экономией и расточительством. Между страхом и безрассудством. Между прошлым и будущим.
И пока ей казалось, что получается.
***
Года шли. Катя подросла, пошла в третий класс. Алина работала, Максим тоже. Они не разбогатели, но и не бедствовали. Жили. Обычной жизнью обычной семьи.
Иногда Алина приезжала на кладбище, к бабушкиной могиле. Приносила цветы, стояла молча. Не молилась – она не верила. Просто стояла и думала.
Думала о том, как по-разному можно прожить жизнь. Как одни копят и боятся, а другие тратят и радуются. Как одни живут прошлым, а другие – будущим.
И как она, Алина, пытается жить настоящим. Здесь и сейчас. С дочкой, с мужем, с работой. Без страха перед голодом, который может и не прийти.
– Прости, бабуль, – шептала она. – Прости, что не поняла тогда. Что злилась. Что уехала. Но я не могла остаться. Понимаешь? Не могла.
Ветер шелестел листьями на деревьях. Где-то вдалеке кричала ворона. Алина стояла еще немного, потом уходила.
***
Однажды Катя, ей было уже восемь, спросила:
– Мам, а у тебя была бабушка?
– Была.
– А почему я ее не видела?
– Она умерла, когда ты была маленькой.
– А она какая была?
Алина задумалась. Какая? Строгая, жесткая, скупая. Но еще – сильная, выжившая, любящая по-своему.
– Сложная, – сказала она. – Очень сложная. Но она тебя любила. Даже не видев. Вязала тебе пинетки, когда ты родилась.
– Правда? А где они?
– Я храню. В шкафу. Покажу, хочешь?
– Хочу!
Алина достала коробку, где лежали детские вещи Кати. Нашла пинетки – крошечные, мягкие, с неровными петлями. Катя взяла их, повертела в руках.
– Забавные. А почему кривые?
– Бабушка была уже старенькая. Руки дрожали. Но она очень старалась.
– Понятно, – Катя положила пинетки обратно. – А ты ее любила?
– Любила. И не любила. Одновременно. Она была трудным человеком.
– Почему?
– Потому что боялась. Очень сильно боялась.
– Чего?
– Остаться без денег. Без еды. Умереть от голода.
Катя нахмурилась.
– Но это же глупо. Сейчас все магазины полные.
– Сейчас да. А когда она была маленькой, было время, когда еды не было совсем. И люди умирали от голода. Правда умирали. И она это помнила всю жизнь.
– Ясно. Жалко ее.
– Мне тоже, – Алина закрыла коробку. – Очень жалко.
***
Прошло еще несколько лет. Алина переступила тридцатилетний рубеж. Максим получил повышение – стал завучем в школе. Алина тоже продвинулась – заведующая библиотекой ушла на пенсию, и Алина заняла ее место.
Денег стало больше. Не намного, но заметно. Они смогли снять квартиру побольше, двухкомнатную. Смогли иногда ездить на море, в недорогие санатории.
Катя росла здоровой, веселой. Училась хорошо, увлекалась рисованием. Алина записала ее в художественную школу – бабушка бы сказала "деньги на ветер", но Алина видела, как у дочки горят глаза, когда она рисует, и платила за занятия без сожаления.
Иногда она ловила себя на мысли, что счастлива. Просто счастлива. Не богата, не знаменита, не успешна в глазах общества. Но счастлива.
У нее есть семья. Работа, которую она любит. Дом, пусть съемный, но уютный. Дочь, которая не боится мира, не стыдится своей одежды, не считает копейки.
И это было то, чего бабушка так и не получила. Счастье.
***
Алина шла с Катей из школы в один из обычных весенних дней. Солнце припекало, снег таял, текли ручьи. Катя прыгала через лужи, болтала без умолку.
– Мам, а Маша новый рюкзак принесла! Теперь у нее с единорогами! Я тоже хочу!
Алина улыбнулась. Старая песня.
– Катюш, у тебя же рюкзак хороший. С пони, помнишь? Мы вместе рисовали.
– Помню. Но он уже старый. И пони размазались.
– Размазались, – Алина задумалась. – Понятно. А когда день рождения у тебя?
– Через три месяца.
– Вот и подумаем про подарок. Если захочешь, купим новый рюкзак. Но тогда на что-то другое денег не будет. Выбирай.
Катя надулась, потом улыбнулась.
– Ладно. Я подумаю. Может, лучше краски новые. Профессиональные. Нина Петровна говорила, что они хорошие.
– Хорошо. Решай.
Они шли дальше. Мимо магазина, где продавали мороженое.
– Мам, можно мороженое?
– Можно. По одному.
Они зашли, купили. Катя взяла шоколадное, Алина – пломбир. Ели на ходу, облизывая пальцы.
– Вкусно? – спросила Алина.
– Очень! – Катя улыбалась во весь рот.
Алина смотрела на нее и думала: вот оно. Счастье. Простое, понятное. Мороженое в весенний день. Улыбка дочери. Солнце на лице.
Бабушка никогда не покупала мороженое. Говорила, дорого и вредно. Алина помнила, как один раз, лет в десять, выпросила у мамы деньги и купила себе пломбир. Ела, пряча за углом дома, чтобы бабушка не увидела. И чувствовала себя преступницей.
Теперь она ела мороженое со своей дочкой. Открыто, спокойно. И чувствовала себя свободной.
– Мам, а ты меня любишь? – вдруг спросила Катя.
– Конечно, люблю. Больше всего на свете.
– А я тебя тоже, – Катя обняла ее одной рукой, в другой держала мороженое. – Ты самая лучшая мама.
Алина прижала дочь к себе и закрыла глаза. Чувствовала, как внутри что-то теплое и светлое разливается, заполняет все пустоты, все старые страхи.
Она смогла. Разорвала цепь. Не передала дочери бабушкин страх, бабушкину травму.
Катя будет жить по-другому. Легко, свободно. Понимая ценность денег, но не боясь их тратить. Умея выбирать, но не отказываясь от радости.
И это была лучшая месть бабушкиному голоду. Не злобная, а светлая. Месть счастьем.
– Мам, пошли дальше, – Катя потянула ее за руку. – А то мороженое растает совсем.
– Пошли.