Гул стиральной машины из ванной был тем единственным звуком, что нарушал воскресную тишину квартиры. Наташа, заваривая в кухне чай, ловила это равномерное жужжание — звук нормальной, налаженной жизни. Такую тишину, обжитую и спокойную, они с Денисом собирали по крупицам пять лет, с тех пор как сюда занесли первую коробку с книгами и дочкину кроватку.
Щелчок ключа в замке прозвучал неожиданно. Денис должен был вернуться с прогулки с Аней только через час. Наташа обернулась, и чайная ложна звякнула о край кружки.
В прихожей стояла её свекровь. Людмила Петровна не снимала пальто, а лишь расстегнула его, деловито оглядывая полку для обуви. За её спиной, смущенно переминаясь с ноги на ногу, был Денис. В его руке болталась ключа от машины.
— Привет, Наташ, — голос мужа прозвучал неестественно бодро. — Мама… мама просто заскочила. Варенья привезла. Аню на улице с папой оставили, он с ней покатается на качелях.
Ледяной ком начал расти где-то под рёбрами, сжимая дыхание. Наташа медленно вытерла руки о полотенце.
— Людмила Петровна, — сказала она, и собственное спокойствие удивило её. — Я в прошлый раз говорила и вам, и Денису. Больше — не приезжать. После всего, что было. Мы это обсуждали.
Свекровь наконец оторвала взгляд от прихожей и посмотрела прямо на неё. Улыбка на её лице была тёплой, сахарной, и от этого стало ещё холоднее.
— Наташенька, ну что за речи. Ссора ссорой, а семья — она навсегда. Не будешь же ты меня на порог не пускать? Я же не к тебе, я к сыну в гости. Да и внучку повидать.
Она сделала шаг вперёд, и Наташа инстинктивно отступила в дверной проём кухни, пропуская её в пространство своей квартиры, своего мира. Людмила Петровна прошла в гостиную, окинула её оценивающим, быстрым взглядом — диван, шторы, пыль на телевизоре.
— У вас, я смотрю, стирает что-то, — констатировала она. — Шумно. У меня такая же старая была, пока я на новую не поменяла. Технику надо вовремя обновлять, Денис.
Денис молча поставил на тумбочку банку с мутноватой вишней.
— Мам, не надо. Всё у нас нормально с техникой.
— Нормально, нормально, — отозвалась свекровь, уже направляясь к детской. — А я Ане кофточку новую связала. Надо примерить.
Дверь в детскую приоткрылась. Наташа не выдержала.
— Денис, — её голос дрогнул, сдавленный яростью и беспомощностью. — Поговори со мной. Сейчас. На кухне.
Он нехотя последовал за ней, избегая её глаз. На кухне пахло чаем и только что разрезанным лимоном — запахом того утра, которое было разрушено.
— Что она здесь делает? — прошипела Наташа, упираясь ладонями в столешницу. — Ты слышал, что я ей сказала тогда? После того как она назвала нашу дочь «неуправляемой обезьянкой» при всех в парке? После её комментариев о моей работе? Ты же был согласен!
— Наташа, успокойся, — Денис провёл рукой по лицу. — Она же не навсегда. Просто привезла гостинец. Хотела помириться. Нельзя же вечно дуться.
— Это не дуться! Это — границы! Это — уважение! Она их постоянно нарушает, а ты…
Звонок в дверь отрезал её фразу. Короткий, настойчивый. Наташа замерла, глядя на мужа. В его глазах промелькнуло что-то вроде паники. Он не двинулся с места.
Звонок повторился, уже дольше.
— Кто это? — тихо спросила Наташа.
Денис молчал. Из гостиной донёсся голос Людмилы Петровны:
— Денис, открой же отцу! Руки у него заняты, наверное.
Тишина в маленькой кухне стала густой, звонкой. Наташа медленно, как во сне, вышла в прихожую. Людмила Петровна уже открывала дверь.
На пороге стоял Виктор Сергеевич, отец Дениса. В одной руке он держал большую спортивную сумку, видавшую виды, в другой — пластиковый пакет из «Магнита», из которого торчала горлышком бутылка. Его взгляд скользнул по Наташе, остановился на сыне, появившемся в дверном проёме кухни.
— Ну что, проходная? — хрипловато бросил он, переставляя сумку на пол в прихожей. Звук был тяжёлый, глухой. Не на один день. — Помоги отцу, чего уставился. Машину под окном оставил, бардачок ещё выгрузить надо.
Наташа прислонилась к косяку. Всё внутри превратилось в лёд.
— Виктор Сергеевич, — её голос звучал чужим, плоским. — Что… что происходит?
Свекор расстегнул куртку, тяжко вздохнул.
— Ремонт у нас, Наталья. В квартире. Негде голову преклонить. Вы же не выгоните стариков на улицу? На недельку, пока самые пыльные работы. Дениска, куда сумку-то ставить?
Денис, бледный, взял отцовскую сумку и беспомощно посмотрел на Наташу. В его взгляде было отчаяние, вина и немой призыв: «Потерпи, пожалуйста».
Людмила Петровна уже несла в гостиную пакет с бутылкой и закуской.
— Всё обсудим, всё обсудим, — говорила она беззаботно. — Виктор, разуйся, неси гостевые тапочки, я свои, помню, тут на верхней полке оставляла. Наташенька, а ты чайку не допила? Доливай, чай, нам всем. Сейчас так разместимся, у вас диван-кровать хороший, мы на нём, а вы в своей спальне. Как-нибудь.
Они двигались по её квартире, как по своей. Говорили. Распоряжались. Сумка Дениса стояла посреди прихожей, как оккупационный флаг.
Наташа посмотрела в окно. Внизу, у детской площадки, она увидела знакомую фигуру в синей куртке — Виктор Сергеевич действительно привёл Аню. Дочка качалась на качелях, а он, его отец, стоял рядом, курил и что-то говорил по телефону.
Она обернулась к мужу. Он всё ещё стоял с той чёрной сумкой в руке.
— На недельку? — тихо спросила Наташа, и в этих двух словах был весь лёд, вся боль и предчувствие беды.
Денис не ответил. Он просто отнёс сумку в гостиную, на то место, где обычно лежал плед, под которым они с Наташей смотрели кино по вечерам.
А с улицы доносился смех их дочери.
Неделя пролетела в каком-то сюрреалистичном, тягучем кошмаре. Каждый день приносил новую микроскопическую войну, новый укол, новое подтверждение того, что это вторжение — надолго.
Первым пал запах в квартире. Нежный аромат диффузора с бергамотом, который Наташа любила включать по вечерам, был вытеснен стойким духом пережаренного лука, дешёвого одеколона Виктора Сергеевича и какими-то стариковскими, затхлыми духами Людмилы Петровны. Этот запах встречал Наташу с порога, пропитывал одежду, витал в спальне, куда, казалось, не ступала нога свекрови.
Утром второго дня Наташа, собираясь на работу, не нашла в ванной своей сыворотки для лица. На полочке, где всегда стоял строгий ряд её флакончиков, теперь царил хаос: баночка с советским кремом «Алиса», пузырёк с валерьянкой, мужской лосьон после бритья и два новых, дешёвых куска мыла с резким цветочным запахом. Её сыворотка нашлась под раковиной, в коробке с чистящими средствами.
— Людмила Петровна, — сдерживая дрожь в голосе, спросила Наташа за завтраком. — Это вы мою косметику переставили?
Свекровь, намазывая масло на хлеб Ане, даже не подняла глаз.
— А, это. Ну что за непонятные бутылочки, Наташ. У ребёнка аллергия может начаться от всей этой химии. Да и зачем тебе это? Молодая ещё, лицо само в порядке. Надо натуральным пользоваться. Я тебе «Алису» оставила, попробуй — чудо-крем, я им с сорок лет пользуюсь.
Денис, уткнувшийся в телефон за столом, лишь глубже погрузился в экран.
Вечером того же дня Наташа застала Людмилу Петровну в детской. Та сидела на ковре и решительно вытаскивала из коробки игрушки: плюшевого зайца, конструктор, несколько книжек-раскрасок.
— Что вы делаете? — ахнула Наташа.
— Разбираю залежи, — бодро ответила свекровь. — Сколько тут хлама. Ребёнок в таком бардаке расти не должен. Всё, что сломалось или уже не по возрасту, — на выброс. Вот эти кубики, например, Аня в два года уже перестала играть. А эта кукла без руки… Ужас просто.
Она потянулась за любимой Аниной книжкой со стихами Маршака, потрёпанной, зачитанной до дыр.
— И это тоже. Страницы все оторваны. Куплю новую, красивую.
— Не трогайте! — вырвалось у Наташи, и она шагнула вперёд, выхватывая книгу из рук свекрови. — Это наша с Аней любимая книга. Мы её вместе читаем. Вы не имеете права ничего здесь выбрасывать!
В дверях появилась тень. Виктор Сергеевич, в майке и семейных трусах, опирался о косяк.
— Опять ор на всю квартиру, — хмыкнул он. — Мать ребёнку порядок навести хочет, а невестка — в бой. Удивительный народ.
— Это не её порядок! — обернулась к нему Наташа. — Это наш дом!
— Дениска! — громко позвал Виктор Сергеевич, не удостоив её ответом. — Иди, разберись со своей женой. Нервы всем треплет.
Денис пришёл из гостиной, где пытался работать с ноутбуком. На его лице была усталая покорность.
— Наташ, ну что ты… Мама же помогает.
— Помогает? — голос Наташи сорвался на высокую, почти истерическую ноту. — Она выкидывает наши вещи! Она переставляет мою косметику! Она уже в моём шкафу всё пересмотрела, я видела!
Людмила Петровна поднялась с пола, отряхнула руки о халат.
— Ой, какие драмы из-за ерунды. Ладно, не буду трогать ваши драгоценные игрушки. Пойду, ужин готовить. Хотя на какой, спрашивается, кухне? Кастрюли все тесные, сковородки царапаные… Денис, тебе бы новую плиту купить, хорошую, с духовкой. У соседей твоих, я видела, вон какая стоит.
Она выплыла из комнаты, вихрем недовольства и критики. Виктор Сергеевич шлёпнул ладонью по косяку и последовал за ней. Остались они с Денисом вдвоём среди хаоса из игрушек.
— Ты слышишь, что она говорит? — прошептала Наташа. — Про плиту. Она уже обустраивается здесь навсегда.
— Она не так это сказала, — устало ответил Денис. — Она просто беспокоится. Им тут неудобно, они привыкли к другому.
— Им неудобно? — Наташа засмеялась, и в этом смехе прозвучали слёзы. — А мне удобно, когда ко мне в дом врываются? Когда мою дочь учат, что «бабушка лучше знает»? Когда твой отец включает телевизор на полную громкость в восемь утра в субботу и орёт на весь дом на каких-то своих знакомых по телефону?
— Потерпи немного, — Денис попытался взять её за руку, но она отдернула ладонь. — Ремонт же не вечно. Как только у них всё будет готово, они уедут.
— А когда он будет готов? — спросила Наташа, глядя ему прямо в глаза. — Ты звонил им? Узнавал? Видел хоть одну фотографию с этого «ремонта»?
В его глазах мелькнуло что-то уклончивое.
— Не время им сейчас докучать. Им и так тяжело.
— Им тяжело? — повторила она.
Она больше ничего не сказала. Просто вышла из детской, прошла в спальню и закрыла дверь. Не на ключ. Просто закрыла. Слабая, бесполезная попытка отгородиться.
На следующий день, пока все спали, Наташа села за свой ноутбук в гостиной. В поисковике она набрала адрес квартиры свекра. Потом добавила слово «аренда». И нажала «Enter».
Сердце замерло. На третьей строчке выдачи, на одном из популярных сайтов по аренде жилья, красовалось объявление. Фотография была ей знакома — та самая хрущёвка, где они с Денисом бывали на редких, тягостных семейных ужинах. Заголовок: «Сдаётся светлая 1-комн. квартира, р-н Цента, недорого». В описании: «Сдаётся на длительный срок. Собственники. Свободна от жильцов. Готова к заселению».
Она щёлкнула по ссылке. Объявление было активно. Опубликовано неделю назад. В день их «временного» переезда.
Наташа медленно откинулась на спинку стула. В ушах стоял гул. Ложь. Циничная, наглая, откровенная ложь. Никакого ремонта не было. Они просто… освободили свою квартиру, чтобы сдать её. А сами въехали сюда. Насовсем.
В это время из спальни вышел Виктор Сергеевич, потягиваясь. Увидев её за компьютером, он нахмурился.
— Чего уставилась? Работать, что ли, собралась? Мешаешь людям отдыхать.
Он подошёл к окну, громко распахнул форточку и закурил, сплёвывая мокроту в горшок с фикусом.
— Виктор Сергеевич, — голос Наташи звучал ровно, металлически. — Я видела объявление. О сдаче вашей квартиры.
Он обернулся, медленно выдохнув дым. Его лицо не дрогнуло.
— Ну и что? — спросил он просто.
— Вы сказали, у вас ремонт.
— А он и есть. Перед сдачей всегда ремонт делают. Стены белят, полы моют. Что, нельзя? — он усмехнулся, оскалив желтые зубы. — Денег, девочка, не хватает. Пенсии мизерные. Вот и подрабатываем как можем. А жить где-то надо. У сына. В большой квартире. Это нормально.
— Это ложь! — вскричала Наташа, вскакивая. — Вы нас обманули! Вы въехали к нам, даже не спросив!
— Спросили, — парировал он, прищурившись. — Спросили у сына. Он не против. А это, между прочим, наша с женой доля. Мы на эту квартию деньги давали, когда вы её покупали. Так что мы не в гости пришли. Мы на свою жилплощадь вернулись. Так что ты тут не вой, не твоё дело.
Он бросил окурок в пепельницу, сделанную Аней из ракушки, и грузно направился на кухню.
— Надо кофе сварить. Людка, вставай! Твоя невестка уже следствие ведёт!
Наташа стояла посреди гостиной, трясясь от ярости и бессилия. Она слышала, как в спальне заворочалась Людмила Петровна, как завозился на своём раскладушке в детской Денис. Скоро все проснутся. Начнётся новый день оккупации.
Она подошла к ноутбуку и сделала скриншот. Потом ещё один. И отправила их себе в мессенджер. Доказательства. Первые за всё это время настоящие доказательства.
Они сдали свою квартиру. Они солгали. Они считают, что имеют право здесь жить.
Война только что перешла из холодной фазы в открытую. И Наташа поняла, что теперь она ведёт её в одиночку.
Следующие два дня Наташа прожила как в тумане, механически выполняя привычные действия: работа, магазин, ужин. Но внутри всё кричало. Скриншоты с сайта аренды лежали у неё в телефоне, как раскалённый уголь, который она то и дело перекладывала из одной папки в другую, боясь случайно удалить или, наоборот, нажать на них и снова пережить тот удар.
Она ждала. Ждала, когда Денис наконец останется с ней наедине не на пять минут перед сном, а получит возможность выслушать и понять. Но момент не наступал. Вечера заполнял грохочущий телевизор и монологи Виктора Сергеевича о политике. Денис либо сидел с ними, делая вид, что слушает, либо забивался с ноутбуком в спальню, и Наташа слышала, как он нервно щёлкает кнопкой мыши, не в силах сосредоточиться.
Она решила действовать в субботу утром. Аню забрала её подруга на день рождения, родители Дениса отправились «на разведку» в какой-то новый гипермаркет — «проверить цены, а то вы тут на всём экономите». В квартире наступила хрупкая, зыбкая тишина.
Наташа зашла в спальню. Денис лежал на кровати, уставившись в потолок.
— Нам нужно поговорить, — тихо сказала она, садясь на край матраса. — Серьёзно.
— Я знаю, — он провёл рукой по лицу. — Всё идёт к чёрту. Прости меня, я просто… не знаю, что делать.
— Я знаю, что делать, — твёрдо произнесла Наташа. — Их нужно отсюда выставить. Сегодня же. Завтра. Но не «когда-нибудь».
Она достала телефон, нашла скриншоты и протянула ему.
— Взгляни.
Денис взял телефон, прищурился. Медленно прочитал заголовок объявления. Его лицо сначала выразило недоумение, потом осознание, и, наконец, по нём пробежала волна краски — от бледности к густому румянцу стыда и гнева.
— Это… их адрес? Их квартира? Сдаётся?
— Да, — коротко бросила Наташа. — Опубликовано в день, когда они к нам въехали. Никакого ремонта там нет и в помине, Денис. Их квартира свободна и сдаётся. Они нас просто нагло обманули.
Он молчал, уставившись в экран, словно надеясь, что буквы вот-вот сложатся в другое предложение.
— Зачем? — наконец выдохнул он. — Зачем им это? У них же есть своё жильё.
— Чтобы жить за наш счёт! — не выдержала Наташа. — Чтобы получать арендную плату с той квартиры, а тут есть, пить и командовать на всём готовом! Они же прямо сказали твоему отцу: «Мы деньги на эту квартиру давали». Они считают, что имеют право!
Денис резко встал, начал мерить комнату шагами.
— Нет, не может быть… Мама бы так не стала. Может, это папа что-то намудрил, не сказал ей… Надо поговорить.
— Поговорить? — Наташа встала, преградив ему путь. — О чём? О том, как ловко они нас провернули? Денис, посмотри на меня! Они вторглись в наш дом под ложным предлогом. Они врут нам в лицо. Ты действительно до сих пор думаешь, что с ними можно «поговорить»?
В его глазах шла борьба. Она видела боль, растерянность, остатки сыновьей жалости, которые они так искусно эксплуатировали.
— Они мои родители, Наташа, — глухо проговорил он. — Куда я их дену? На улицу?
— В их собственную квартиру, которую они сдают! — почти закричала она. — Или в ту, за которую они получают деньги! Это не наша проблема! Наша проблема — что они уничтожают нашу семью!
— Не драматизируй! — отрезал он, и в его голосе впервые прозвучала раздражённая резкость. — Да, наврали. Подлецы. Но выгнать… Ты представляешь, что будет? Скандал на весь город. Все родственники, все знакомые… «Денис родителей на улицу выкинул». Я не смогу.
Наташа отступила на шаг, словно от удара. В этот момент она поняла всё с леденящей ясностью. Его страх перед мнением «всех», перед громким скандалом, был сильнее его желания защитить её и Аню. Его чувство вины перед родителями было сильнее ответственности перед собственной семьёй.
— Хорошо, — сказала она ледяным, ровным голосом, в котором не осталось ни капли прежней мольбы. — Значит, ты не сможешь. Тогда это сделаю я.
— Что ты собираешься делать? — насторожился он.
— То, что должна была сделать давно. Искать законный способ вернуть себе свой дом. Без твоей помощи.
Она развернулась и вышла из спальни. В прихожей она надела куртку и взяла ключи. Денис не вышел за ней. Дверь захлопнулась с тихим, но окончательным щелчком.
Наташа шла по двору, не видя ничего вокруг. В голове стучала одна мысль: «Он не спасёт нас. Мне придётся спасать нас самой». Она вспомнила, что двумя этажами ниже живёт Ольга Владимировна, соседка лет пятидесяти, сдержанная женщина, которая всегда здоровалась вежливо, но без лишних слов. Кто-то из старожилов однажды обмолвился, что она юрист, работает в какой-то конторе в центре.
Наташа никогда не обращалась к ней. Сейчас это казалось единственной соломинкой. Она спустилась на два пролёта и, слегка замедлив шаг, набрала код домофона. Сердце бешено колотилось.
— Алло? — послышался спокойный женский голос.
— Ольга Владимировна? Это ваша соседка сверху, Наташа. Можно вас на минутку? Мне очень нужен совет.
Пауза.
— Входите. Третий этаж.
Минуту спустя Наташа сидела на аккуратном диване в светлой, строго обставленной гостиной. Ольга Владимировна слушала её, не перебивая, попивая чай из тонкой фарфоровой чашки. Наташа, сбиваясь и путаясь, рассказывала всё: с самого первого визита, критики, вторжения, ложь про ремонт и, наконец, скриншот со сдающейся квартирой. Она показала его на телефоне.
— Я понимаю, что это, наверное, глупость, — закончила она, чувствуя, как горит лицо. — Но у меня больше нет сил. Мой муж… он не может им противостоять. Они его родители. А мне некуда деваться с ребёнком. Скажите, пожалуйста, есть ли какой-то законный способ… заставить их уйти?
Ольга Владимировна поставила чашку на стол. Её взгляд был профессионально-спокойным, но в глубине глаз Наташа уловила что-то вроде понимающей усталости.
— Наталья, то, что вы описываете, к сожалению, не редкость. С юридической точки зрения ситуация сложная, но не безнадёжная. Главное, что нужно уяснить сразу: если они не собственники вашей квартиры и не прописаны в ней, то оснований для проживания у них нет.
— Они просто вошли! Мы их пустили! — воскликнула Наташа.
— Именно. Вы, как собственники, предоставили им возможность проживания. Теперь, чтобы это прекратить, вам нужно это право у них отозвать. Формально — потребовать освободить жилое помещение. Если они откажутся, вы можете обращаться в суд с иском о выселении.
— Суд? — Наташа с ужасом представила себе месяцы, а то и годы судебных тяжб, пока они все будут жить в одной квартире.
— Это крайняя мера. Давайте по порядку. Во-первых, у вас есть доказательства, что они ввели вас в заблуждение относительно причин своего вселения? Этот скриншот — хорошее начало. Сохраните его. Во-вторых, вселитесь лично вы и ваш муж как собственники?
— Да, конечно. Квартира в равных долях на нас двоих.
— Хорошо. Ваши дальнейшие шаги должны быть чёткими и зафиксированными. Первое: ваш муж, как совладелец, должен быть с вами солидарен. Иначе ничего не выйдет. Вам нужно его письменное согласие или, как минимум, чтобы он лично предъявил родителям требование. Вместе. Второе: требование должно быть чётким, в письменной форме, с указанием разумного срока на сбор вещей. Два-три дня. Вручите им под подпись или в присутствии свидетелей, можно соседей. Третье: если они откажутся принять уведомление или не съедут, следующим этапом будет вызов участкового для составления акта о неправомерном проживании. Это уже документ для суда.
Наташа слушала, ловя каждое слово. Впервые за долгое время у неё появилось чувство, что есть хоть какой-то план, а не хаос.
— А если… если они скажут, что давали деньги на покупку? Что имеют какую-то долю?
— Давали ли они вам деньги официально, по расписке? Увеличивалась ли их доля в собственности? Есть ли какие-то документы?
— Нет, — твёрдо сказала Наташа. — Это были просто их слова. «Помогали». Никаких расписок, договоров дарения мы не подписывали.
— Тогда это всего лишь слова. В суде они ничего не стоят. Но вот что важно, — Ольга Владимировна посмотрела на неё прямо. — Готов ли ваш муж к такому жёсткому сценарию? К письменному уведомлению, к вызову полиции, к суду? Потому что без его поддержки любое ваше требование они просто проигнорируют, сославшись на то, что сын не против их присутствия.
Наташа опустила глаза. Это был самый болезненный вопрос.
— Я не знаю, — честно призналась она. — Сейчас он… колеблется.
— Тогда ваша первая задача — не юриспруденция, а психология семейная. Вам нужно, чтобы муж осознал: это война за вашу общую семью. И в этой войне он должен быть на вашей стороне. Иначе… — она мягко развела руками, — иначе вы обречены жить в этом кошмаре, пока они сами не решат уйти. А они, судя по всему, не решат.
Наташа поблагодарила и вышла. В подъезде пахло сыростью и лавровым листом из чьей-то кухни. Она медленно поднималась по лестнице. Знания, которые она получила, давали силу, но и обнажали главную проблему — Дениса.
Открыв дверь своей квартиры, она услышала голоса. В гостиной шёл напряжённый разговор. Она замерла в прихожей, прислушиваясь.
Голос Людмилы Петровны был обиженным, дрожащим:
— …И вот так, сынок, мы тебе правду-матку. Да, квартиру сдаём. А куда деваться? После того как мы тебя тогда, в две тысячи восьмом, из долгов вытаскивали, все наши сбережения ушли. Всё на тебя потратили! А ты женился, семью завёл, про стариков забыл. Мы же тебе в глаза не тыкали, не попрекали! Молчали. А сейчас силы нет. Пенсии — копейки. Здоровье… — в голосе послышались всхлипы. — У меня давление, у отца сердце. Нам бы тишины, покоя, а не по съёмным углам скитаться. Мы думали, ты поймёшь. Что у своего сына, в большой квартире, мы хоть под старость спокойно поживём. А нас… нас выжить хотят.
Наташа заглянула в щель. Денис сидел на стуле, склонив голову. Его плечи были ссутулены. Виктор Сергеевич тяжело положил руку ему на плечо.
— Мы не чужие, Дениска. Мы — кровь. А она… — он кивнул в сторону прихожей, — она со стороны пришла. Она семью разбивает. Выбирай, сынок. Или мы, твои старики, которые жизнь за тебя готовы были отдать. Или она со своими порядками.
Наташа не стала слушать дальше. Она тихо прошла в спальню, закрыла дверь и села на кровать. Театральные слёзы, игра на чувстве вины, прямая манипуляция — они использовали всё. И она видела, как Денис, её муж, взрослый мужчина, опускал голову под этим напором, словно провинившийся мальчишка.
Она достала телефон и ещё раз посмотрела на скриншот. Потом открыла диктофон. Нажала кнопку записи. Её рука не дрожала.
Если он не сможет быть стеной, она станет крепостью сама. Но сначала нужно собрать своё оружие. Каждое слово, каждую угрозу, каждую ложь. Юрист была права. Это была война. И Наташа только что решила, что не намерена её проигрывать.
Тишина после разговора с юристом была обманчивой. Наташа чувствовала, как напряжение в квартире сгущается, превращаясь в нечто тяжёлое и липкое, словно перед грозой. Родители Дениса, видимо, поняли, что их спектакль с деньгами и болезнями дал трещину. И сменили тактику. Теперь их оружием стали не просьбы, а исподволь, капля за каплей, травившее пространство вокруг Наташи недоверие.
Первой мишенью стала Аня. Наташа заметила это вечером, укладывая дочь спать. Девочка, обычно болтливая и ласковая, лежала, уставившись в стену, и наотрез отказалась слушать сказку про Муми-тролля, которую обожала.
— Не хочу эту сказку, — буркнула Аня, отворачиваясь.
— Почему, зайка? Ты же её всегда любила.
— Бабуля сказала, что эти мумзики — глупые. И что ты мне читаешь неправильные книжки. Нужно про героев и про войну. Чтобы сильной расти.
Наташу будто обожгло. Она села на край кровати.
— Аня, то, что говорит бабушка, — это её мнение. А у нас с тобой есть наши любимые истории. Они не плохие и не хорошие, они просто наши.
— Но бабушка сказала, что ты меня балуешь и ничему хорошему не учишь, — тихо проговорила девочка, и в её глазах стояла непонятная, чужая обида. — Она сказала, что мамы должны быть строгими. Как она с папой.
Наташа сглотнула ком, вставший в горле. Она не могла ругать свекровь при дочери — это сделало бы её плохой в глазах ребёнка. Но и молчать было нельзя.
— Я учу тебя самому важному: быть доброй, честной и любить близких. Иногда это лучше, чем просто быть строгой. Давай всё-таки почитаем про Муми-тролля? Только нам с тобой. Наш секрет.
Аня медленно кивнула, но в её доверчивых глазах уже поселилась тень сомнения. Семя было посажено.
На следующий день, вернувшись с работы раньше обычного, Наташа застала в спальне Людмилу Петровну. Та не копалась в шкафу, а стояла у её письменного стола, уткнувшись в экран ноутбука. На столе лежала открытая папка с бумагами — старыми счетами, блокнотом для записей.
— Людмила Петровна! — резко сказала Наташа, и свекровь вздрогнула, виновато отпрянув от стола. — Что вы здесь делаете?
— Ой, Наташенька, ты как напугала! — рука Людмилы Петровны потянулась к папке, будто пытаясь её незаметно прикрыть. — Я пыль вытирала. А тут твои бумаги валяются, думала, в порядок приведу. Разобрать всё, аккуратно сложить.
— Мои бумаги меня устраивают. И пыль я вытираю сама. Это моя личная вещь и моё личное пространство.
— Какое пространство, какие секреты? — в дверях, как по сигналу, возник Виктор Сергеевич. — В семье секретов быть не должно. Или есть что скрывать?
Наташа чувствовала, как по спине ползут мурашки. Это был уже не просто бытовой конфликт. Это была осада.
— Я прошу вас не трогать мои вещи. Это неприкосновенность частной жизни. Это даже по закону…
— Закон! — фыркнул свекор. — Ты нам тут законы будешь читать? В своём доме? Иди лучше, обед готовь, хозяйка.
Они вышли, оставив её одну в комнате с открытым ноутбуком и перевёрнутыми бумагами. Наташа быстро проверила историю браузера — чисто. Но папка с документами была явно перерыта. Сердце ёкнуло: в этой папке лежала её старая, ещё студенческая тетрадка, где она когда-то писала стихи и мысли. И несколько распечатанных писем от подруги Кати, с которой они несколько лет назад откровенничали по email о проблемах в отношениях с Денисом, о ссорах с его родителями тогда, на заре их брака.
Наташа лихорадочно перебрала бумаги. Тетрадь на месте. Пачка писем… Она пролистала её. Одного листа не хватало. Самого эмоционального, где она, расстроенная после очередного визита свекров, в сердцах написала Кате: «Иногда кажется, что я в этой семье вечно буду чужой. Что Денис никогда не выберет меня. Хочется всё бросить и уехать».
Листа не было. Его вынули.
Вечером грянул гром. Денис вернулся с работы мрачнее тучи. Он молча поел, не поднимая глаз, а потом, когда родители ушли на кухню мыть посуду, кивнул Наташе в сторону спальни.
— Зайди. Надо поговорить.
Как только дверь закрылась, он вытащил из внутреннего кармана пиджака смятый лист бумаги. Тот самый распечатанный email.
— Это что? — его голос был низким, сдавленным.
Наташа похолодела. Она знала, что этот день может наступить, но не ожидала такого удара.
— Где ты это взял?
— Мама нашла, когда убиралась. Выпало из твоей папки. Она, конечно, читать не стала, но случайно увидела… моё имя. И отдала мне. Мол, раз уж касается нашей семьи. Объясни, Наташа. «Хочется всё бросить и уехать»? Это о чём? Ты что, всё это время только и думала, как сбежать?
— Денис, это письмо пятилетней давности! — попыталась она объяснить, чувствуя, как почва уходит из-под ног. — Ты помнишь, тогда была та ужасная история с крестинами Ани, когда твоя мама назвала меня «нерусской» и «не от мира сего»? Я была в отчаянии! Я писала подруге, выговаривалась! Это было давно!
— А то, что ты называешь моих родителей токсичными, что говоришь, что они ломают тебе жизнь — это тоже «давно»? — он тыкал пальцем в строки. — Ты всё это время так о них думала? И, видимо, обо мне тоже, раз я не могу их «выбрать».
— Денис, они вырвали фразу из контекста! Они специально это сделали! Они роются в моих вещах, воруют мои письма, чтобы поссорить нас! Ты не понимаешь?
— Я понимаю, что ты не доверяешь мне! — голос его сорвался. — Что ты за моей спиной пишешь такие гадости! Что ты, оказывается, всё это терпишь из какого-то чувства долга, а на самом деле мечтаешь «всё бросить»! Может, тебе действительно стоит уехать, если тебе здесь так плохо?
Это было как ножом по сердцу. Он не слушал. Он видел только бумагу, только вырванные из давнего эмоционального срыва строчки. И его родители стояли за дверью, вероятно, прислушиваясь к каждому слову, торжествуя.
— Хорошо, — сказала Наташа, и в её голосе не осталось ничего, кроме ледяного спокойствия отчаяния. — Давай так. Если этот листок бумаги для тебя важнее пяти лет нашей жизни, важнее нашей дочери, важнее того, что твои родители нагло врут, сдают свою квартиру и живут у нас как хозяева, — тогда да. Мне здесь не место. Я завтра же съеду с Аней. К Кате. Как я и «мечтала», по твоим словам.
Она повернулась, чтобы собрать вещи, сделав вид, что это не блеф, а решение. И это сработало. Её абсолютная, лишённая эмоций готовность уйти отрезвила его.
— Подожди… — он схватил её за руку. — Куда ты? Не надо…
— Надо, Денис. Потому что я больше не могу быть мишенью в этой войне. И если ты встаёшь на сторону тех, кто эту войну начал, то я тут лишняя. Они добились своего.
Он выпустил её руку, сел на кровать, закрыв лицо ладонями.
— Я не на их стороне… Просто… как ты могла так думать? Писать такое?
— А как я могла не думать, когда ты годами закрывал глаза на их хамство в мой адрес? Когда ты сейчас, зная про их ложь, всё равно винишь меня за старую распечатку? Я пыталась достучаться до тебя, а они нашли способ ударить в самое больное — в твоё доверие ко мне. И ты клюнул.
Он молчал. С кухни доносился приглушённый звук посуды и довольное бормотание.
На следующий день Наташа поехала на работу как в туман. Всё плыло перед глазами. В середине дня к ней в кабинет зашёл начальник отдела, человек сдержанный и всегда корректный. Его лицо выражало лёгкое недоумение.
— Наталья, можно на минутку? — он прикрыл дверь. — К нам… мм… поступил анонимный звонок. На общий номер. Звонившая, не представившись, выразила «обеспокоенность» твоим эмоциональным состоянием. Сказала, что ты, цитата, «находишься в глубоком стрессе, неадекватно реагируешь на окружающих, и это может негативно сказаться на твоей работе с финансовой отчётностью».
Мир вокруг Наташи накренился. Она схватилась за край стола.
— Это… это ложь. Кто звонил?
— Номер скрыт. Женский голос, возрастной. Она сказала, что звонит как «близкий к семье человек», переживает за тебя и за компанию. Естественно, мы не можем принимать всерьёз анонимные доносы, но формально я обязан был тебя предупредить. Всё в порядке, Наталья? Проблемы в семье?
В её голове чётко и ясно прозвучал голос Людмилы Петровны: «На работе у неё, между прочим, с финансами дело имеет… Надо бы начальству её шепнуть, что она не в себе…»
— Да, — сухо сказала Наташа, сжимая пальцы в бессильных кулаках. — Проблемы. Но я с ними справлюсь. Спасибо, что предупредили.
После ухода начальника она сидела, не двигаясь. Они не просто хотели выжить её из квартиры. Они хотели уничтожить её репутацию, её карьеру, её отношения с мужем. Они хотели стереть её в порошок, чтобы на её месте осталось удобное, безвольное пространство, которое они займут окончательно.
Она открыла ящик стола, достала простой, но мощный диктофон, купленный вчера по совету Ольги Владимировны для «фиксации противоправных действий в целях самозащиты». Нажала кнопку записи. Маленький красный огонёк замигал.
Война перешла на новый уровень. И Наташа поняла, что теперь она должна атаковать. Не защищаться. Атаковать. И для этого ей нужны были не только эмоции, а холодные, неопровержимые факты. И сила, чтобы их предъявить.
Тишина в квартире в то утро была зловещей. Родители Дениса ушли на «очень важную встречу с нотариусом», как таинственно сообщила Людмила Петровна, надевая свою лучшую шляпку. Денис уехал в офис, даже не позавтракав, избегая встречи глазами с Наташей. Она осталась одна, и эта редкая, полная автономия в собственном доме казалась подарком и одновременно грозным признаком: враг оставил поле боя, чтобы подготовить новую атаку. Значит, и у неё есть время для подготовки.
Она выпила кофе, методично вымыла крушку и села за кухонный стол с ноутбуком. Маленький диктофон лежал рядом, как талисман. Красный огонёк не горел, но его наличие придавало сил. Наташа открыла папку «Доказательства», созданную вчера поздно вечером. Там уже лежали: скриншот с сайта аренды, фотография суммы на банковской карте с недавней крупной транзакцией (она сделала её случайно, когда оплачивала покупки в присутствии свекрови, и та хвасталась, как удачно «вложилась»), и несколько аудиозаписей с диктофона телефона. Пока что ничего криминального — лишь обрывки разговоров, где Виктор Сергеевич грубо отзывался о соседях или рассуждал, что «молодёжь нынче обленилась». Нужно было больше. Нужен был неоспоримый козырь.
Она снова зашла на сайт аренды. Объявление всё ещё висело. Наташа внимательно изучила номер телефона, указанный для связи. Он был незнакомый. Не стационарный свекров. Возможно, дешёвый сим-карта. Она скопировала номер и ввела его в поисковик. Ничего. Тогда она зашла в популярное приложение для объявлений о работе и услугах, где многие сдают жильё. И начала методично просматривать свежие предложения по тому же району.
Через сорок минут терпение было вознаграждено. На глаза попалось новое, только что размещённое объявление. Тот же адрес. Те же фотографии, но сделаны с других ракурсов. И главное — в описании, после стандартных фраз о «евроремонте» и «всей технике», стояла ключевая фраза: «Собственники срочно освободили квартиру для сдачи, сами переехали к родственникам. Ищем аккуратных долгосрочных арендаторов».
Сердце Наташи заколотилось. Она сделала скриншот с датой и временем на экране. Это было уже не просто «сдаётся». Это было прямым подтверждением их плана и лжи. «Освободили… переехали к родственникам». Вот оно, письменное признание.
Но этого было мало. Нужно было понять масштаб. Наташа задумалась, а потом решилась на отчаянный шаг. Она набрала тот самый номер из объявления, включив на телефоне громкую связь и параллельно запустив запись на диктофон.
— Алло? — ответил мужской голос, незнакомый, немного хрипловатый.
— Здравствуйте, — Наташа постаралась сделать свой голос нейтральным, деловым. — Я по поводу квартиры на улице Гагарина, 25, кв. 18. Она ещё актуальна?
— Актуальна, актуальна. Только вчера выставили. Вы на длительный?
— Да, рассматриваем. Скажите, а собственники — они действительно уже выселились? Не будет ли потом проблем с доступом для осмотра или с тем, что они что-то забудут?
— Да нет, какие проблемы! — голос в трубке заверил. — Они мне всё на словах передали. Сами уже вовсю у родных обустраиваются, говорят, у сына в новостройке просторно, так что обратно не собираются. Квартиру именно сдать хотят, денег подзаработать. Так что можете смело рассчитывать на полное освобождение. Ключи у меня.
— Понятно. А цена окончательная? Торг возможен?
— Ну, знаете, цена хорошая. Они ведь не для прибыли, а чтоб хоть какие-то деньги шли. Им на новую машину копить, сын, говорят, старую ихнюю разбил, вот теперь восстанавливаются. Так что по цене — жёстко.
Наташа поблагодарила, сказала, что перезвонит, и положила трубку. Руки у неё дрожали. Она остановила запись и сохранила файл с меткой «Звонок агенту. Машина». Теперь у неё было голосовое подтверждение. Они не просто соврали. Они построили целую историю: и про сына, разбившего машину (абсолютная ложь, у Дениса своей машины не было), и про то, что «обратно не собираются». И самое главное — цель: «на новую машину копить». Не на лекарства. Не на долги. На машину. Пока они здесь жили на всём готовом, их квартира приносила доход для личной роскоши.
Она сидела, глядя на экран, и чувствовала, как слепая ярость сменяется холодной, кристальной ясностью. У неё теперь было оружие. Оставалось правильно его применить.
Вечером, когда все собрались за ужином, атмосфера была наэлектризована. Людмила Петровна украдкой поглядывала на Наташу, ожидая, видимо, последствий своего звонка на работу. Виктор Сергеевич хмуро хлебал суп. Денис молчал.
— Как день прошёл, Наташенька? — сладковато спросила свекровь, разламывая хлеб. — На работе ничего… неприятного?
— Нет, — спокойно ответила Наташа, даже не глядя на неё. — А у вас? Встреча с нотариусом плодотворной была?
Людмила Петровна слегка опешила.
— Да… да, конечно. Оформляем кое-какие бумаги. Наследственные дела. Скукота.
— А мне сегодня интересный звонок поступил, — продолжила Наташа, положив ложку. — От агента по недвижимости.
Воцарилась мёртвая тишина. Даже Виктор Сергеевич перестал хлебать.
— Я, знаете ли, тоже подумываю о дополнительном доходе, — голос Наташи был ровным, почти лекторским. — Решила изучить рынок аренды. И мне попалось одно занятное объявление. На улице Гагарина, 25, квартира 18. Очень похоже на вашу, по описанию. И даже номер телефона агента совпадает с одним мне известным.
— Это что за бред? — прохрипел Виктор Сергеевич, но в его голосе не было прежней уверенности.
— Не бред, — Наташа достала телефон, открыла скриншоты и положила аппарат на середину стола, повернув экраном к Денису. — Вот объявление, выложенное неделю назад. А вот — новое, сегодняшнее. Со словами «собственники освободили квартиру, переехали к родственникам». И здесь же указана причина сдачи. Хотите узнать, какая?
Денис взял телефон. Его лицо становилось всё каменнее по мере того, как он читал.
— Папа, мама, это что? — его вопрос прозвучал тихо, но в нём была сталь.
— Это… это провокация! — всплеснула руками Людмила Петровна. — Нас оклеветали! Кто-то решил нас подставить!
— Номер агента здесь указан, — не отрываясь от экрана, сказал Денис. — Это легко проверить.
— Дениска, сынок, не верь ей! — Виктор Сергеевич попытался перейти в атаку. — Она всё подстроила! Она хочет нас выставить в дурном свете, поссорить тебя с нами!
— Я позвонила этому агенту сегодня, — перебила его Наташа. Её голос перекрыл все возражения. — Представилась потенциальной арендаторшей. И знаете, что он мне рассказал? Что собственники уехали к сыну в новостройку. Что им нужны деньги, потому что сын разбил их машину, и теперь они копят на новую. И что обратно они не собираются.
Она нажала кнопку на телефоне. Из динамика раздался записанный разговор: её вопросы и хрипловатый голос агента, в красках описывающего «несчастных стариков, обосновавшихся у сына» и их мечту о новой машине.
Когда запись закончилась, в комнате стояла гробовая тишина. Лицо Людмилы Петровны было белым, как мел. Виктор Сергеевич тяжело дышал, уставившись в тарелку. Но самое главное — лицо Дениса. На нём не осталось и тени сомнений или растерянности. Там была лишь нарастающая, всё сметающая на своём пути ярость. Ярость человека, которого долго и системно обманывали, играя на его лучших чувствах.
— Выходит, никакого ремонта не было, — тихо начал он, и каждый звук падал, как камень. — Никаких долгов, в которые ушли все ваши сбережения, чтобы спасти меня, тоже не было. Была ваша квартира, которую вы решили сдать. Чтобы получить деньги. На машину. А жить вы приехали сюда. Насовсем. И всё это время вы… вы просто использовали меня. Использовали нас.
— Сынок, мы же для тебя… — начала было Людмила Петровна, но он резко встал, и стул с грохотом отъехал назад.
— Не смейте! Не смейте говорить, что это «для меня»! Вы солгали мне в лицо. Вы поселились в моём доме и стали травить мою жену, портить отношения с моей дочерью! Вы звонили на её работу! Вы воровали её письма! Ради чего? Ради своей выгоды? Ради новой машины?
Его голос гремел, наполняя всю квартиру. Аня испуганно выглянула из-за двери детской, и Наташа жестом подозвала её к себе, прикрыв ладонью её ухо.
— Всё, — сказал Денис, и в этом слове была окончательность. — Вы берёте свои вещи, и вы уезжаете. Сегодня. Сейчас. Я отвезу вас в вашу «освобождённую» квартиру. Или к агентству, где вы получите ключи. Мне всё равно.
— Ты нас выгоняешь? — голос Виктора Сергеевича дрогнул, но теперь в нём была не мощь, а жалкая попытка сохранить лицо. — Собственных родителей?
— Да, — твёрдо ответил Денис. — Потому что мои родители не стали бы так поступать. Не стали бы лгать, воровать и строить козни. Вы для меня теперь — просто люди, которые незаконно проживают в моей квартире. И я требую, чтобы вы её покинули. Немедленно.
Он достал свой телефон.
— Если вы откажетесь, я звоню в полицию. И предоставляю все доказательства незаконного вселения и мошенничества. У вас есть двадцать минут на сборы.
Он повернулся и вышел в прихожую, демонстративно набирая номер. Наташа, обняв Аню, смотрела, как рушится крепость лжи, которую они так долго возводили. И впервые за много недель она позволила себе сделать глубокий, спокойный вдох. Воздух в её доме снова стал принадлежать ей.
Тишина, наступившая после слов Дениса, была оглушительной. Она длилась, казалось, целую вечность, разорванная лишь тяжёлым, свистящим дыханием Виктора Сергеевича. Наташа, всё ещё прижимая к себе Аню, чувствовала, как мелкая дрожь пробегает по телу дочери. Девочка не понимала всего, но атмосферу всепоглощающей ярости и краха ощущала кожей.
Первой пришла в себя Людмила Петровна. Её бледность сменилась густым, нездоровым румянцем. Она медленно поднялась со стула, и её движения вдруг утратили привычную плавность, став резкими, деревянными.
— Так, — произнесла она, и её голос звучал сипло, без тени прежней слащавости. — Так-так. Значит, так. Выгнать. Родителей. Из-за каких-то бумажек с интернета. Из-за наговоров.
— Это не наговоры, мама, — холодно парировал Денис, не опуская телефон. На экране светился номер 112. — Это факты. Вы солгали. Вы сеете здесь смуту. И вы уедете. Сейчас.
Виктор Сергеевич ударил ладонью по столу. Тарелки звякнули, ложка соскользнула на пол.
— Факты? Ты мне будешь тут про факты говорить? Я тебя, суку, на ноги поставил! Я тебя кормил, учил, квартиру тебе свою кровью оплачивал! А ты теперь с этой… — он яростно ткнул пальцем в сторону Наташи, — на пару против родной крови идешь? Ты кто после этого? Никто! Блудный сын, вот ты кто!
— Перестань, папа, — голос Дениса дрогнул, но не от неуверенности, а от сдерживаемой ярости. — Никто не отрицает, что вы мне помогали. Но это не даёт вам права разрушать мою жизнь сейчас. И оскорблять мою жену. Собирайте вещи. У вас нет выбора.
— Выбора нет у тебя! — взревел Виктор Сергеевич, вскакивая. Его массивная фигура казалась ещё больше от бешенства. — Ты выбираешь: или мы, или она! Понял? Разводись с ней, вышвырни её к чёртовой матери, и всё станет как было! Мы — семья! А она — чужая!
Эти слова, выкрикнутые в тишине кухни, повисли в воздухе, как приговор. Наташа почувствовала, как Аня вздрогнула и крепче вцепилась в её халат. Денис побледнел. Он медленно опустил телефон и сделал шаг вперёд, навстречу отцу.
— Она — моя жена. Мать моего ребёнка. И этот дом — наш с ней общий. А вы… вы сейчас — посторонние люди, нарушающие наш покой. В последний раз говорю вежливо: соберите свои вещи и уезжайте. Иначе я звоню в полицию и оформляю вызов как самоуправство и незаконное проживание.
Людмила Петровна издала звук, средний между смешком и всхлипом.
— Полицию? На родителей? Да ты с ума сошёл! Пусть приезжают! Пусть все увидят, как сынок милицию на мать с отцом натравливает! Мы им всё расскажем! Как нас обманули, выжили, оклеветали! Посмотрим, кого они поддержат!
— Поддержат закон, — твёрдо сказал Денис, но Наташа увидела, как дрогнул его подбородок. Угроза публичного скандала, «выноса сора из избы», всегда была его ахиллесовой пятой.
— Аня, иди в свою комнату, закрой дверь и не выходи, пока я не позову, — тихо, но чётко сказала Наташа дочери. Девочка, испуганно кивнув, юркнула в детскую. Дверь притворилась.
— Закон? — Виктор Сергеевич грубо отодвинул стул и пошёл в спальню, откуда они с женой вынесли свои сумки. — Я тебе сейчас покажу закон!
Он скрылся в комнате. Людмила Петровна, бросив на сына взгляд, полный ледяной ненависти, последовала за ним. Через минуту послышались звуки яростного швыряния вещей в сумки, хлопанья дверцами шкафа.
Денис обернулся к Наташе. Его лицо было измождённым, но решимость в глазах не гасла.
— Всё будет хорошо. Они уедут.
— Они не уедут, — тихо ответила Наташа. Она поняла это по тону свекрови. В нём была не покорность, а злорадная готовность к бою. — Они что-то затевают.
Её слова оказались пророческими. Через десять минут Виктор Сергеевич вышел из спальни. Он нёс не сумки, а свою большую, потрёпанную папку с документами. Людмила Петровна шла следом, на лице — выражение мученицы, идущей на плаху.
— Хорошо, — процедил Виктор Сергеевич, останавливаясь посреди зала. — Звони в свою полицию. Звони. Но прежде чем звонить, прочти вот это.
Он швырнул на журнальный столик перед диваном несколько листов, сложенных в файл. Денис нахмурился, подошёл и взял верхний лист. Наташа заглянула через его плечо. Это была распечатка какого-то юридического документа. Заголовок гласил: «Исковое заявление о признании права пользования жилым помещением и вселении».
— Что это? — спросил Денис, листая страницы.
— Страховка, сынок, — с горькой ухмылкой сказал отец. — Мы не дураки. Мы знали, что ты под каблуком и можешь нас предать. Поэтому в первый же день нашего приезда мы обратились к юристу. Готовим иск. Мы, как члены семьи, нуждающиеся в жилье, имеем право требовать вселения к своему сыну, владеющему достаточной жилой площадью. Особенно учитывая, что мы финансово участвовали в приобретении этой самой площади. Суды такие иски рассматривают. И часто удовлетворяют. Особенно если есть несовершеннолетний внук, связи с которым мы не хотим терять.
Наташа почувствовала, как земля уходит из-под ног. Она слышала о таких историях. Закон действительно в некоторых случаях мог быть на стороне родственников.
— Это блеф, — сказал Денис, но голос его потерял прежнюю твёрдость.
— Попробуй, — парировал Виктор Сергеевич. — Пока твой иск о выселении будет месяцами плестись по судам, мы будем жить здесь на полном праве. По решению суда первой инстанции. А ты знаешь, как долго идут апелляции? Год? Два? За это время мы здесь корни пустим. А твоя жена, — он ядовито посмотрел на Наташу, — если не выдержит, сама сбежит. Так что выбирай: либо мы тихо-мирно продолжаем жить, как одна большая семья, либо начинается война. И мы её выиграем. У нас времени больше.
Это была ловушка. Идеально выстроенная. Они использовали знание его слабостей: страх перед долгими судами, перед публичным скандалом, перед перспективой затяжного конфликта, который добьёт и его семью, и карьеру.
Денис молчал, сжимая в руках листы. Борьба внутри него была видна невооружённым глазом. Наташа понимала, что ещё минута — и он может дрогнуть. Под давлением, под грузом этой чудовищной, циничной угрозы.
Она не могла этого допустить.
— Денис, — сказала она громко и чётко. — Это пустая бумага. У них нет доказательств финансового участия. Никаких расписок, договоров. Только слова. А у нас есть запись, где они открыто говорят через агента, что сдают свою квартиру для дохода. Что им негде жить — ложь. Суд это увидит. Но чтобы суд вообще начался, они должны отсюда уехать. Сейчас.
Она подошла к телефону, который всё ещё лежал на тумбочке, и набрала 102.
— Что ты делаешь? — шикнула Людмила Петровна.
— То, что должен был сделать мой муж, если его запугали бумажкой, — холодно ответила Наташа. — Вызываю участкового. Пусть составит акт о неправомерном проживании лиц, отказывающихся добровольно покинуть чужую жилплощадь. Это будет первым документом для нашего встречного иска. И для заявления в прокуратуру о мошенничестве при вселении.
В трубке послышались гудки, затем женский голос: «Дежурная часть, слушаю вас».
Наташа чётко назвала адрес, свою фамилию и кратко изложила суть: «В моей квартире находятся посторонние лица, вселившиеся обманным путём, отказываются уходить, угрожают. Требуется участковый для составления акта».
Когда она положила трубку, в квартире снова воцарилась тишина, но теперь иного качества. Была вызвана внешняя сила. Игра вышла за пределы семейной кухни.
Приезда полиции ждали сорок долгих минут. Родители Дениса сидели в гостиной, не двигаясь, как истуканы. Денис курил на балконе, разбив окно. Наташа сидела с Аней в детской, гладила её по голове и прислушивалась к каждому шороху в подъезде.
Наконец раздался звонок в дверь. На пороге стояли двое: молодой участковый в форме и более старший, усталый на вид опер в штатском.
— Кто вызывал? В чём дело?
Наташа пригласила их внутрь, коротко, без эмоций изложила историю: родственники мужа, ложь о ремонте, доказательства сдачи их собственной квартиры, отказ освободить помещение. Денис, вернувшись с балкона, подтвердил её слова, показал скриншоты на телефоне. Родители молчали.
Участковый вздохнул, достал блокнот.
— Так. Вы, граждане, — кивнул он на Виктора Сергеевича и Людмилу Петровну, — проживаете здесь на каких основаниях?
— На основании того, что мы — родители! — взорвался Виктор Сергеевич. — И мы подали иск в суд на вселение! Мы имеем право!
— Прописаны здесь?
— Нет…
— Договор аренды, безвозмездного пользования есть?
— Какие договоры в семье?! — вступила Людмила Петровна, и слёзы брызнули из её глаз. — Нас сын приютил! А теперь эта… эта женщина его против нас настроила, выгоняет на улицу! Мы старые, больные! Куда нам идти?
Опер, молча наблюдавший, тяжело вздохнул.
— Вижу ситуацию. Гражданский спор. Родственные отношения. Вы, — обратился он к Денису и Наташе, — как собственники, имеете право не пускать на свою жилплощадь кого угодно. Даже родителей. Они, — кивнул на свекров, — могут пытаться оспорить это в суде, доказывая, что им негде жить. Но пока решения суда о вселении нет, проживать здесь они могут только с вашего согласия. Вы согласны?
— Нет, — хором ответили Наташа и Денис.
— Тогда, граждане, вам придётся покинуть квартиру, — участковый повернулся к пожилой паре. — Основания для проживания отсутствуют.
— А наш иск? — завопила Людмила Петровна. — Они нас изобьют, вещи выкинут!
— Если вы боитесь за сохранность вещей, мы можем присутствовать при их переносе в машину или такси. Можем составить опись. Но проживать здесь вы не можете.
— Это беззаконие! — кричал Виктор Сергеевич. — Сына на родителей натравили! Я в прокуратуру пойду! В администрацию президента!
— Это ваше право, — устало сказал опер. — Но сейчас вы должны собрать вещи и уехать. Или мы будем вынуждены составить протокол за неповиновение законному требованию полиции. И применить меры принуждения.
Слова «меры принуждения» подействовали. Виктор Сергеевич сдался. Его плечи обвисли. Он молча, под надзором участкового, пошёл досильно упаковывать оставшиеся вещи. Людмила Петровна рыдала, уткнувшись в подушку дивана, но тоже встала и поплелась за мужем.
Через час их вещи были погружены в такси, вызванное Денисом. Родители стояли в подъезде. Людмила Петровна, проходя мимо Наташи, остановилась. Слёз на её глазах уже не было. Была лишь ледяная, беспросветная ненависть.
— Ты думаешь, ты победила? — прошептала она так, чтобы слышала только Наташа. — Ничего не закончилось. Мы ещё вернёмся. Или он к нам придёт. Кровь всё равно своё возьмёт. А ты останешься одна. Запомни это.
Она развернулась и села в машину. Виктор Сергеевич, не глядя на сына, грузно опустился на пассажирское сиденье. Такси тронулось и исчезло в темноте двора.
Участковый дал Наташе и Денису свои контакты, посоветовал поменять замки («Мало ли что») и оформил акт о добровольном освобождении жилого помещения, который они оба подписали.
Когда полицейские уехали, а новая, непривычная тишина заполнила квартиру, Наташа закрыла входную дверь и повернула ключ. Щелчок замка прозвучал как салют. Она облокотилась на дверь и закрыла глаза, ощущая, как дрожь наконец-то отпускает её тело.
Денис подошёл и обнял её сзади, прижавшись лбом к её плечу.
— Прости меня, — прошептал он. — Прости, что так долго…
— Всё кончено, — ответила она, но в её ушах всё ещё звучал шёпок свекрови: «Ничего не закончилось».
Она отогнала этот голос. Открыла дверь в детскую. Аня спала, скомкав одеяло. Наташа поправила его, поцеловала дочь в лоб.
Возвращаясь в зал, она увидела, что Денис поднял с пола тот самый файл с «иском». Он посмотрел на него, потом на Наташу.
— Ты думаешь, они правда подали это в суд?
— Неважно, — сказала Наташа, забирая у него файл и убирая его в дальний ящик стола. — Если подадут — будем бороться. Главное, что сегодня мы вернули себе наш дом.
Но, глядя в тёмное окно, где исчезли огни такси, она не могла избавиться от ощущения, что это не конец войны. Это лишь короткое перемирие.
Неделя после отъезда свекров прошла как долгое, медленное выздоровление после тяжёлой болезни. Каждое утро Наташа просыпалась и первым делом прислушивалась к тишине. К отсутствию звуков телевизора на полной громкости, тяжёлых шагов Виктора Сергеевича по коридору, ворчания Людмилы Петровны на кухне. Эта тишина казалась драгоценной, звенящей, почти нереальной.
Они с Денисом старались наверстать упущенное. Гуляли втроём в парке, смотрели фильмы, которые давно откладывали, переставили мебель в гостиной обратно, на свои места, — символический акт возвращения контроля. Аня понемногу оттаивала, снова стала болтливой и весёлой, перестала вздрагивать от громких звуков. Денис, хоть и казался уставшим и иногда уходил в себя, поддерживал это хрупкое перемирие. Он поменял замки, как советовал участковый, и отдал Наташе все ключи. Жест доверия и защиты.
Но где-то на глубине, в самой основе этого спокойствия, жила тревога. Слова Людмилы Петровны: «Ничего не закончилось» — эхом отдавались в памяти Наташи по ночам. Она ловила себя на том, что перед сном проверяет, закрыта ли входная дверь на все замки, а утром, провожая Аню в сад, смотрела по сторонам с обострённым вниманием.
В среду у неё был важный проект на работе, и она задержалась почти до восьми вечера. Денис, договорившись, забирал Аню из садика. Выйдя из метро и направляясь к дому, Наташа получила от него сообщение: «Забрал Аню. Идём домой. Всё ок».
Она ускорила шаг, предвкушая вечер в кругу семьи. Воздух пахло осенней сыростью и дымком откуда-то. Подойдя к своему подъезду, она автоматически потянулась к новому ключу-брелоку. И остановилась.
На лавочке у входа, под козырьком, сидела Людмила Петровна. Она была одна. На ней было то самое пальто, в котором она впервые появилась на пороге, и платок на голове. В руках — небольшая сумка. Она сидела неподвижно, устремив взгляд куда-то перед собой, и вид её был таким жалким и потерянным, что у Наташи на мгновение ёкнуло сердце — старый, глупый рефлекс сострадания.
Свекровь заметила её. Медленно подняла голову. Лицо было бледным, осунувшимся, глаза — огромными и пустыми.
— Наташа, — её голос звучал тихо, хрипло, без прежней слащавости или агрессии. — Наташенька.
— Что вы здесь делаете? — спросила Наташа, останавливаясь в нескольких шагах. Руки сами сжали сумку и ключи. — Где Виктор Сергеевич?
— В больнице, — прошептала Людмила Петровна. И заплакала. Тихие, бесшумные слёзы потекли по её щекам, не нарушая спокойствия лица. — Сегодня днём. Гипертонический криз. Скорая забрала. В реанимацию положили.
Наташа застыла. Ложь? Спектакль? Но вид у женщины был настолько надломленным, таким по-настоящему несчастным, что это не походило на игру.
— Почему вы мне звоните? Почему не Денису?
— Звонила… Он не берёт трубку. После того дня… он все наши номера заблокировал. — Она всхлипнула, беспомощно вытирая лицо уголком платка. — Я не знала, куда идти. У нас же квартира сдана… К чужим людям не пойдёшь. Сидела в приёмной, думала… и ноги сами принесли сюда. К единственному близкому месту.
Она подняла на Наташу глаза, полные отчаяния.
— Я ничего не прошу. Я знаю, что мы виноваты. Ужасно виноваты. Я всё поняла. Просто… можно я переночую? На полу, в прихожей. Я утром уйду, в больницу. Мне негде, Наташа. Я боюсь одна.
Искушение было огромным. Захлопнуть дверь перед носом, сказать «нет» и уйти. Но перед ней сидела пожилая, плачущая женщина, муж которой, возможно, умирал. Пусть они и были монстрами, но сейчас она выглядела просто сломанным человеком.
— Подождите здесь, — сказала Наташа, голос её звучал жёстче, чем она хотела. — Я позвоню Денису.
Она отошла в сторону, набрала номер.
— Алло? — ответил Денис. На фоне слышался смех Ани.
— Денис, я у подъезда. Здесь твоя мать. Она говорит, что отца забрали в больницу с гипертоническим кризом, в реанимацию. Она просится переночевать, говорит, некуда идти.
На той стороне провода воцарилась тишина. Потом глухой выдох.
— Боже… Это… это может быть правдой. У него и раньше с давлением было. Но… ночевать? Наташ, ты же понимаешь…
— Понимаю. Но я не могу оставить её на улице в таком состоянии. Сейчас ночь, холодно. Если с ней что-то случится… это будет на нашей совести.
— Пусть зайдёт, — после паузы сказал Денис. Его голос был усталым. — Но только на ночь. И только в прихожей, как она и просит. Я сейчас спущу раскладушку. И завтра утром — сразу вон. Без разговоров.
— Хорошо.
Наташа подошла к свекрови.
— Входите. Только на ночь. Утром вы уходите.
Людмила Петровна кивнула, словно не веря своему счастью, и, пошатываясь, поднялась с лавочки. Они поднялись на лифте в гробовом молчании. Денис уже ждал их в прихожей с раскладушкой и старым одеялом. Увидев мать, он не бросился обнимать её, лишь мрачно кивнул.
— Привет, мама. Как папа?
— Плохо, Дениска, плохо… — она снова расплакалась. — Врачи ничего не говорят…
— Утром съездим в больницу, — коротко сказал он. — Ложись. Умывальник там. Туалет там. На кухню не ходи. В комнаты не заходи. Понятно?
Она безропотно кивнула и, не раздеваясь, опустилась на раскладушку, повернувшись лицом к стене. Наташа и Денис ушли в спальню, закрыв дверь.
— Ты уверена, что правильно поступила? — спросил Денис, снимая очки и потирая переносицу.
— Нет, — честно ответила Наташа. — Но иначе не могла. Посмотрим, что будет утром.
Утром Людмила Петровна вела себя тихо и покорно. Она умылась, попросила стакан воды, сказала, что позвонила в больницу — состояние Виктора Сергеевича стабильно, но тяжёлое, его перевели из реанимации в кардиологию. Она собиралась ехать к нему.
— Дениска, может, ты… проводишь меня? — робко спросила она, собирая свою сумку. — Я в той больнице ни разу не была, заблужусь…
Денис, уже одетый на работу, взглянул на Наташу. Та молча пожала плечами: решай сам.
— Хорошо, — вздохнул он. — Провожу до больницы. Но только до входа.
Когда они ушли, Наташа почувствовала странное облегчение, смешанное с беспокойством. Весь день она пыталась сосредоточиться на работе, но мысли возвращались к вчерашней ночи. Её терзали сомнения: а что, если это не ложь? Что, если Виктор Сергеевич и правда при смерти? Тогда их поведение — уже не просто склока, а настоящая человеческая трагедия, в которую они оказались вовлечены.
Вечером Денис вернулся один. Выглядел потрёпанным.
— Он правда в больнице, — сообщил он, снимая куртку. — Видел его через стекло. Под капельницей, бледный. Врач подтвердил: серьёзный криз, но угрозы жизни сейчас нет. Мама осталась там дежурить.
— И что теперь? — спросила Наташа.
— Не знаю. Она говорит, что им буквально некуда идти после выписки. Их квартира занята арендаторами по договору на полгода. Расторгнуть нельзя, штраф огромный. А жить в больнице или на улице они не могут.
Наташа молчала. Ловушка захлопывалась с другой стороны. Их моральная победа оборачивалась моральной дилеммой.
— Она просила… — Денис не смотрел на неё, — просила пожить тут немного. Пока папа в больнице, а потом, когда его выпишут… недельку-другую, чтобы он окреп. Она клянётся, что будут тише воды, ниже травы. Что всё осознали. Просят шанс.
— И ты веришь? — тихо спросила Наташа.
— Не знаю, во что верить. Но видеть отца в больничной палате, а мать — в больничном коридоре на стульчике… Я не могу просто выгнать их в никуда. Я не монстр.
Наташа поняла, что проиграла. Не юридически, а человечески. Они нашли её слабое место — не через агрессию, а через беспомощность, через болезнь. И Дениса — через сыновью жалость и чувство вины.
— Хорошо, — сказала она, и в её голосе звучала бесконечная усталость. — Пусть живут. Пока он в больнице — она может быть здесь. Но когда он выйдет — им нужно искать другое решение. Не наш дом. Это не обсуждается.
Денис кивнул, благодарный за эту уступку.
Так Людмила Петровна вернулась. На этот раз — тихая, услужливая, почти невидимая. Она мыла полы, готовила еду, старалась угодить. Она не лезла с советами, не трогала вещи Наташи. Она была идеальной гостьей. И от этого было только страшнее. Это была новая маска, ещё более искусная.
Через неделю Виктора Сергеевича выписали. Он приехал в их квартиру похудевшим, постаревшим, двигался медленно и осторожно. Он не бросался взглядами, не ворчал. Просто тихо благодарил за приют и шёл на раскладушку в гостиной, которую теперь занимали они вдвоем.
В доме воцарилась тихая, нездоровая идиллия. Но Наташа видела, как иногда, когда Денис был на работе, а она проходила мимо гостиной, они сидели вдвоём и о чём-то тихо, интенсивно совещались. Их взгляды, бросаемые ей вслед, были уже не злыми, а какими-то… расчётливыми.
А однажды, когда Наташа вернулась с Аней с прогулки, она застала в прихожей незнакомую женщину лет пятидесяти в строгом костюме. Людмила Петровна что-то оживлённо говорила ей, указывая на комнаты.
— Это наша соседка, Тамара Ивановна, — быстро пояснила свекровь, заметив Наташу. — Заходила за солью. Проходи, Тамара Ивановна, не стесняйся.
Женщина кивнула Наташе и, бросив на неё оценивающий взгляд, ушла. Что-то в этой сцене было тревожным. Соседка? У них никогда не было близких отношений с соседями по этажу. И зачем ей осматривать квартиру?
Подозрения Наташи подтвердились вечером. Пока Денис был в душе, а родители смотрели телевизор, его телефон, оставленный на кухонном столе, завибрировал от сообщения. Наташа, проходя мимо, бросила взгляд. На экране горело: «Тамара Ивановна (мамина подруга-нотариус)».
А предпросмотр сообщения: «Добрый вечер, Денис! Ваши родители просили меня как специалиста оценить…»
Наташа не стала читать дальше. Ей не нужно было. Пазл сложился. Болезнь. Беспомощность. Временное пристанище. А теперь в дом входит нотариус, подруга свекрови. «Оценить». Оценить что? Квартиру? Доли? Возможности для оформления каких-то прав?
Они не сдались. Они просто сменили тактику. Из грубой силы перешли к тонкой, юридической осаде. И использовали свою временную слабость как плацдарм для новой атаки.
Наташа подошла к окну в гостиной. На улице уже горели фонари. Виктор Сергеевич тихо что-то говорил жене, та кивала. Они выглядели мирной пожилой парой, пережившей невзгоды. Но Наташа знала правду. Война не закончилась. Она вступила в самую опасную фазу — тихую, ползучую, где оружием были не крики, а шепот, не угрозы, а юридические консультации, и где поле боя — не кухня, а будущее их семьи, закреплённое на бумаге.
Она обернулась и увидела, как Денис выходит из ванной с полотенцем на плечах. Он улыбнулся ей усталой, но благодарной улыбкой. Он думал, что худшее позади. Что они помогают родителям в трудную минуту. Он не видел сети, которую те плели прямо у него над головой.
Наташа поняла, что теперь она одна видит угрозу. И чтобы победить в этой новой, тихой войне, ей придётся стать умнее, хитрее и беспощаднее, чем когда-либо. И сделать это так, чтобы Денис, её муж, не стал врагом, увидев её действия. Это был самый сложный баланс. И времени на раскачку не оставалось.
Дни, последовавшие за визитом нотариуса, текли неестественно гладко, и эта гладкость была для Наташи хуже открытого конфликта. Родители Дениса превратились в образец смирения. Виктор Сергеевич целыми днями тихо сидел у телевизора, включенного на минимальной громкости, Людмила Петровна безропотно готовила, убирала и даже пыталась помогать с Аней, хотя та теперь сторонилась её. Каждое их «спасибо» и «не беспокойся» звучало как отрепетированная реплика из пьесы, где они играли жертв обстоятельств, а Наташа — бездушную невестку.
Но Наташа не верила этому спектаклю. Она видела, как их взгляды пересекаются в моменты, когда Денис рассказывал о рабочих проблемах или упоминал ипотеку. Видела, как Людмила Петровна иногда замирала, глядя в окно, и её пальцы нервно перебирали бахрому салфетки — не жест уставшей женщины, а жест напряжённого ожидания.
Разгадка пришла с неожиданной стороны. В пятницу Аня принесла из детского сада лёгкую простуду. К вечеру у неё поднялась температура. Наташа уложила дочь в постель, дала лекарство и решила переночевать с ней в детской на раскладушке, чтобы не тревожить Дениса. Спала она чутко, просыпаясь от каждого шороха.
Примерно в три часа ночи её разбудил приглушённый, но вполне различимый голос из гостиной. Дверь в детскую была приоткрыта для воздуха. Голос принадлежал Виктору Сергеевичу. Он говорил негромко, но очень чётко, с непривычной для его хриплого баса деловой интонацией.
— …да, я понимаю, сроки поджимают. Но он сейчас как мягкий воск. Чувство вины гложет после больницы. Нужно аккуратно надавить, но не переборщить. Главное — оформить всё до того, как она опять начнёт скандалить и стрясёт с ним дурь.
Наташа замерла, не дыша. Она тихо приподнялась на локте, стараясь уловить каждое слово.
Ответила Людмила Петровна, её шёпот был едва слышен:
— Тамара уверена, что это сработает? Если он подпишет, обратной силы не будет?
— Никакой. Это же дарственная на долю. Она пояснила: раз квартира в совместной собственности, он может подарить свою долю кому захочет. Нам. Родителям. В благодарность за всё и в обеспечение нашей старости. После этого мы становимся полноценными совладельцами. И выселить совладельца практически невозможно. Мы получаем право жить здесь пожизненно. А она… — в голосе Виктора Сергеевича прозвучала ледяная усмешка, — она останется здесь на птичьих правах. Захочет — пускай живёт с нами. Не захочет — милости просим на выход. Свою-то долю она не продаст, потому что никто не купит долю в квартире, где живут старики. Захлебнётся в этой ситуации. Сама уйдёт.
В ушах у Наташи зазвенело. Всё внутри превратилось в лёд. Дарственная. Пожизненное право. Они планировали не просто остаться, а юридически отнять у Дениса его часть их общего дома, вытеснив её самой.
— А если он не согласится? — прошептала Людмила Петровна.
— Согласится. Мы его к этому подготовили. Постоянно говорим о благодарности, о том, как нам негде жить, о его ответственности. Он уже почти созрел. Осталось найти правильный момент. Лучше, когда её не будет дома. Завтра она, кажется, на полдня на работу уезжает. Попробуем поговорить.
Наташа медленно опустилась на подушку. Сердце билось так громко, что ей казалось, его слышно во всей квартире. Теперь у неё не было просто подозрений. У неё была информация. И время — всего несколько часов.
Утром, сделав вид, что ничего не произошло, Наташа собралась на работу. Аня чувствовала себя лучше, температура спала.
— Я вернусь после обеда, часов в три, — сказала она Денису, который завтракал на кухне с родителями. — Может, сходите куда-нибудь втроём, погода хорошая.
— Да, конечно, — кивнул Денис. В его глазах она увидела облегчение от того, что она уезжает. Значит, они запланировали «разговор» на это время.
Выйдя из дома, Наташа не поехала в офис. Она отправилась прямо к Ольге Владимировне. Соседка-юрист, выслушав её с каменным лицом, подтвердила самое страшное.
— Да, к сожалению, они правы в сути. Если квартира оформлена в общую долевую собственность, каждый из собственников вправе распорядиться своей долей по своему усмотрению, в том числе подарить. Ничье согласие для этого не требуется. Если ваш муж подарит им свою долю, они станут законными совладельцами. Выселить сособственника, проживающего в квартире, крайне сложно. Это будет уже не спор о вселении, а спор между собственниками о порядке пользования жилым помещением. Суд, с большой вероятностью, оставит их жить там, где они уже живут. Для вас это патовая ситуация.
— Что мне делать? — голос Наташи дрогнул. Она чувствовала, как почва окончательно уходит из-под ног.
— У вас два пути. Первый — попытаться опередить их. Сами предложите мужу оформить какую-то альтернативную помощь: помочь им снять квартиру, выплачивать часть аренды. Но это должно быть оформлено юридически чисто, как однократная помощь, без намёка на обязательства в будущем. Второй путь… — Ольга Владимировна вздохнула, — второй путь — подготовиться к худшему. Собирать все доказательства их манипуляций, давления, возможно, даже записи разговоров, если они касаются планов обмана. Если дарственная будет оформлена под давлением, её можно оспорить в суде как совершенную под влиянием обмана или злонамеренного соглашения. Но это долго, дорого и нет гарантий.
— У меня есть запись, — тихо сказала Наташа. — С сегодняшней ночи. Они всё обсуждали.
Юрист посмотрела на неё с новым уважением.
— Это серьёзно. Но для суда важно, чтобы запись была получена без нарушения закона. Вы дома, в своей квартире?
— Да.
— Это в вашу пользу. Фиксация противоправных действий в своём жилище. Сохраните её. Но лучше всего не доводить до суда. Поговорите с мужем. Покажите ему, кто его родители на самом деле. Если, конечно, он ещё способен это увидеть.
Вернувшись домой около трёх, как и обещала, Наташа застала странную тишину. В гостиной сидел один Виктор Сергеевич, уставясь в телевизор. Лицо его было замкнутым и недовольным.
— Где Денис и Людмила Петровна? — спросила Наташа.
— На кухне. Разговаривают, — буркнул он, не отрывая взгляда от экрана.
Наташа прошла на кухню. Денис сидел за столом, его лицо было бледным, растерянным. Перед ним лежал лист бумаги, а рядом стояла ручка. Людмила Петровна сидела напротив, её рука лежала поверх его руки в утешительном, но властном жесте.
— …ты же понимаешь, сынок, это просто формальность. Чтобы мы были спокойны на старости лет. Мы же не просим выписать тебя совсем! Мы всегда будем одной семьёй. Это просто бумага, которая даст нам чувство защищённости. А то вдруг что… — она увидела Наташу в дверях и замолчала. Её взгляд стал холодным и острым.
— Что это за бумага? — спокойно спросила Наташа, подходя к столу.
— Это… это не твоё дело, Наталья, — сказала Людмила Петровна, прикрывая ладонью лист.
— Если это касается нашей с Денисом квартиры, то это моё дело в полной мере, — Наташа выдернула лист из-под её руки.
Это был бланк договора дарения доли в праве собственности на квартиру. В графе «Даритель» было вписано имя Дениса, в графе «Одаряемые» — имена обоих его родителей. Доля — 1/2. Та самая его половина.
— Денис, ты это подписываешь? — Наташа посмотрела на мужа.
Он не смотрел на неё. Глаза его были опущены.
— Мама объяснила… Это для их спокойствия. Они боятся, что мы их снова выгоним. А так они будут знать, что у них есть свой угол…
— Свой угол? — голос Наташи набрал силу. — Они получат в собственность половину нашего дома! Навсегда! После этого мы никогда не сможем их выселить! Ты понимаешь это? Они становятся хозяевами здесь наравне с нами!
— Не драматизируй! — вскричала Людмила Петровна. — Мы же не против вас! Мы хотим жить вместе, дружно!
— Нет, — Наташа тряхнула бланком перед лицом Дениса. — Они хотят, чтобы ты отдал им половину всего, что у нас есть. А потом, когда они закрепятся, они начнут выдавливать меня. Или тебя. Они сказали это прошлой ночью. Дословно. Я слышала.
Людмила Петровна побледнела. Виктор Сергеевич, услышав шум, появился в дверях.
— Какая наглость! Подслушивать! Врать!
— Я не вру, — Наташа достала из кармана телефон. — У меня есть запись. Хотите послушать, как вы планировали, что я «захлебнусь в этой ситуации и сама уйду»?
Она нажала кнопку воспроизведения. Из динамика полился тот самый ночной разговор. Голоса были тихими, но абсолютно узнаваемыми. Слова о «мягком воске», о «дарственной», о том, чтобы она «сама ушла», звучали на зловещей тишине кухни.
Лицо Дениса исказилось. Сначала недоверием, потом шоком, а затем — такой яростью, которую Наташа не видела даже в день самого страшного скандала. Он медленно поднялся, отодвинув руку матери.
— Это… это правда? — он смотрел не на Наташу, а на своих родителей. — Вы… вы планировали это? Обманом взять у меня половину квартиры? Чтобы выжить мою жену?
— Дениска, это не так! Она всё выдумала, подделала! — залепетала Людмила Петровна, но в её глазах был панический, животный страх.
— Хватит лжи! — загремел Денис. Он ударил кулаком по столу. Рука, лежавшая на бланке, дёрнулась. — Всё! Всё кончено! Вы больше не мои родители. Вы — мошенники, которые хотели разорить мою семью. Немедленно убирайтесь из моего дома. И если вы когда-нибудь попытаетесь приблизиться ко мне, к моей жене или к моей дочери, я обращусь в полицию с этими записями и заявлением о вымогательстве и попытке мошенничества. Вас поймёт даже тот участковый. Вон!
Виктор Сергеевич пытался сохранить лицо:
— Ты так с отцом разговариваешь? После всего?
— После всего, что вы сегодня планировали, — ледяным тоном сказал Денис, — я не имею отца. Убирайтесь. Пока я не вызвал полицию и не отдал им эту запись.
Он взял со стола бланк дарственной и с силой разорвал его пополам, а потом ещё и ещё, пока от него не остались клочки.
В этот раз сборы заняли пятнадцать минут. Родители молча, под уничтожающим взглядом сына, кидали вещи в сумки. Людмила Петровна плакала уже не для вида, а по-настоящему, всхлипывая и вытирая слёзы кулаком. Но было поздно. Мост был сожжён с обеих сторон.
Когда дверь закрылась за ними, в квартире воцарилась абсолютная, оглушающая тишина. Денис стоял, прислонившись к косяку, и смотрел в пустоту. Наташа подошла и молча обняла его. Он вздрогнул, потом обвил её руками и прижал к себе так сильно, словно боялся, что её унесёт ветром.
— Прости меня, — прошептал он ей в волосы. — Прости за всё. За мою слепоту, за мою слабость. Я чуть не погубил нас всех.
— Ты увидел правду, — ответила она. — Это главное.
Они стояли так, пока с улицы не донёсся звук отъезжающего такси. Угроза миновала. Но в воздухе висела не радость, а горечь тяжелой, грязной победы и осознание той цены, которую пришлось заплатить: иллюзий о семье, доверия к самым близким, части души.
Денис опустился на стул и закрыл лицо руками.
— Что же теперь делать? Они же не оставят нас в покое. У них теперь и правда ничего нет.
— У них есть их собственная квартира, как только закончится срок аренды, — твёрдо сказала Наташа. — И у них есть выбор, который они сделали сами. Наша задача теперь — защитить нашу семью. Настоящим образом. Юридически и физически.
Она подошла к окну. На улице смеркалось. Где-то там ехали двое сломленных, озлобленных стариков, проигравших свою подлую игру. А здесь, внутри, оставались они — израненные, уставшие, но цельные. И их дом, который, наконец, снова стал только их крепостью. Пусть со сбитыми замками и трещинами на стенах доверия, но крепостью.
Она обернулась к Денису.
— Завтра мы идём к юристу. Ольге Владимировне. Составляем официальное заявление в полицию о попытке мошенничества. И пишем у нотариуса соглашение, что любые сделки с долями в этой квартире возможны только при наличии нотариально заверенного согласия обоих супругов. Навсегда.
Денис поднял на неё глаза. В них уже не было растерянности. Была решимость.
— Да. Сделаем так.
В детской послышался сонный голосок Ани. Наташа пошла к дочери. Война закончилась. Начиналась трудная, долгая работа по восстановлению мира. Но теперь они были вместе. И это было единственное, что имело значение.