Мой слух изменился. Он настроился на другие частоты.
Я слышу то, чего не слышат другие.
Я слышу дрожь в голосе подруги, когда она говорит «у меня всё хорошо». Я слышу молчание между слов уставшей матери в магазине. Я вижу тень за глазами продавщицы, которая слишком бодро улыбается.
Моя собственная рана стала как открытый нерв, который улавливает чужую боль за километр.
Раньше это сводило с ума. Казалось, весь мир кричит от страдания.
Теперь я понимаю: это не крик. Это - язык. Язык человеческой хрупкости. И я научилась на нём говорить.
Я не лезу с советами. Я не говорю «я понимаю». Потому что не понимаю - у каждого своя вселенная горя.
Я просто признаю. Смотрю в глаза и даю понять: «Да, я вижу, что тебе больно. И со мной можно не прятать эту боль. Со мной - можно».
Иногда это единственное, что спасает - знать, что твою боль видят. Не оценивают, не пытаются заклеить пластырем пустых слов. Просто - видят.
Мой сын научил меня этому языку. Ценой своего отсутствия. Теперь, когда кто-то говорит со мной на языке тишины и сломленного взгляда, я чувствую - это он посылает мне того, кому сейчас нужна просто присутствующая рядом тишина. Как когда-то нужна была мне.