Бирка на запястье младенца была подписана синими чернилами: «Корнилов». Медсестра Зоя смотрела на неё уже третий час, не решаясь выйти из ординаторской. За стеной плакали новорождённые, в коридоре ругалась заведующая, а Зоя всё тёрла виски и пыталась вспомнить, как именно она перепутала двух мальчиков.
Это было в ноябре восемьдесят седьмого.
Светлана Аркадьевна лежала в отдельной палате областного роддома и рассматривала потолок. Потолок был обычный — советский, с трещинками и желтоватыми разводами от протечек, — но муж Геннадий обещал, что после выписки они полетят в Сочи, и там потолки будут получше. Геннадий работал заместителем директора мебельной фабрики, имел связи, блат и чёрную «Волгу» с персональным водителем. В восемьдесят седьмом году это значило очень много.
— Светочка, я тебе апельсинов достал, настоящих, марокканских, — Геннадий просунул голову в дверь палаты. — И сок томатный, венгерский. В трёх магазинах искал.
— Поставь на тумбочку и не шуми, я отдыхаю, — Светлана даже не повернулась к мужу. — Сына видел?
— Видел через стекло. Богатырь растёт. Весь в меня.
— В тебя, конечно, — согласилась Светлана, поправляя кружевной ворот больничной рубашки, которую привезла из дома. — Главное, чтобы характер мой был. Твоя мягкотелость ему ни к чему.
Геннадий промолчал. За двенадцать лет брака он научился не спорить.
В общей палате на шесть коек было жарко и душно. Батареи раскалились, форточку открывать запрещали — сквозняк, а закрывать нечем.
Нина Сергеевна, двадцатитрехлетняя работница швейной фабрики, лежала у самой двери, на продавленной кровати с торчащими пружинами. Её муж Валерий работал слесарем на том же предприятии. Зарплаты хватало на еду и коммуналку, иногда — на кино по выходным. На остальное приходилось занимать у родителей.
— Нинка, я тебе яблок принёс, — Валерий топтался в дверях, не решаясь войти в женское царство. — Антоновка. И компот мать сварила, вишнёвый.
— Заходи, чего встал как неродной, — махнула рукой Нина. — Сына видел?
— Видел. Маленький такой, сморщенный. Но врач сказала, здоровый, три двести.
— Назовём Андреем, как договаривались?
— Андреем, — кивнул Валерий. — Хорошее имя. Мужское.
Он присел на край кровати и взял жену за руку. Ладонь у него была шершавая, в мозолях, пахла машинным маслом. Нина улыбнулась — эти руки пахли домом.
Светлана Аркадьевна сама пришла в детское отделение, хотя врачи просили лежать. Она накинула импортный махровый халат поверх ночной рубашки и пошла по коридору, придерживаясь за стену.
У поста медсестры она столкнулась с Ниной.
— Вы тоже к детям? — спросила Нина, пытаясь завязать разговор. После родов ей было одиноко, хотелось поговорить с кем-то, кто понимает.
Светлана смерила её взглядом. Казённый застиранный халат, стоптанные войлочные тапочки, волосы собраны в какой-то нелепый хвост, перетянутый аптечной резинкой.
— Я к своему ребёнку, — ответила она и отодвинулась на полшага, словно боялась заразиться чем-то неприятным.
— Так и я к своему, — не поняла Нина. — Мы ведь в один день родили. Может, наши мальчики в одной кроватке лежат?
— Наши мальчики из разных миров, — Светлана поджала губы. — Мой будет учиться в спецшколе с английским уклоном, поступит в столичный вуз. А ваш, простите, скорее всего пойдёт по стопам родителей.
Нина покраснела до корней волос, но ничего не ответила. Она никогда не умела огрызаться — мать с детства учила, что это некрасиво.
— Знаете, как говорят: яблоко от яблони недалеко падает, — продолжала Светлана, разглядывая своё отражение в тёмном оконном стекле. — Мой Игорь будет элитой, это у нас в роду заложено. Интеллигенция в третьем поколении. А ваш пусть работает руками — тоже нужное дело, кому-то ведь надо.
Медсестра Зоя, немолодая женщина с усталым лицом и набрякшими венами на руках, наблюдала за этой сценой из-за стойки. Ей хотелось вмешаться, сказать что-то резкое этой надменной бабе в импортном халате. Но связываться с женой замдиректора было себе дороже — уволят, а ей до пенсии три года.
Она только сжала зубы и уткнулась в журнал назначений.
В ту ночь всё и случилось.
Светлана Аркадьевна устроила скандал дежурной медсестре, потому что ей показалось, что в палате холодно. Потом потребовала принести грелку. Потом переложить подушку. Потом пожаловалась на шум из коридора — там каталку провезли. Дежурная, молоденькая Катя, только месяц как из училища, бегала туда-сюда, пытаясь угодить капризной пациентке, и совершенно забыла про ночное кормление в детском отделении.
Зоя, которая должна была уйти домой ещё два часа назад, осталась помогать. Она отработала двойную смену, не спала тридцать часов, и когда понесла двух мальчиков на кормление к матерям, в глазах у неё двоилось.
Мальчик Корниловых лежал справа. Или слева? Бирки были одинаковые, синие, и почерк у Кати был как курица лапой.
Зоя потом сама не могла вспомнить, как именно это произошло. Может, она положила одного не в ту кроватку. Может, бирка отклеилась — они вечно отклеивались, экономили на всём. Может, просто перепутала ряды.
Факт оставался фактом: Андрей Кузнецов уехал домой с четой Корниловых и стал Игорем. А настоящий Игорь Корнилов отправился в однокомнатную хрущёвку на окраине города и получил имя Андрей.
Никто ничего не заметил.
Новорождённые все одинаковые — красные, сморщенные, кричащие. Какая разница, чей нос, чьи глаза? Это потом видно будет. А потом уже поздно.
Игорь Корнилов рос в достатке и заботе.
Сначала трёхкомнатная квартира в центре — сталинка с высокими потолками и лепниной. Потом кооперативная четырёхкомнатная в новом доме с консьержкой. Потом, уже в девяностые, загородный дом с участком в двадцать соток.
Мебельная фабрика отца пережила перестройку и приватизацию. Геннадий оказался не так прост, как думала жена: вовремя выкупил контрольный пакет, нашёл нужных людей, отбился от бандитов. К середине девяностых фабрика превратилась в частное предприятие, к двухтысячным разрослась в холдинг с филиалами в трёх городах.
— Наш мальчик самый умный в классе, — хвасталась Светлана подругам за чаем с пирожными. — Учителя говорят, что у него выдающиеся способности к языкам и точным наукам. Это гены, девочки, чистые гены. Мой дед был профессором математики, а бабушка преподавала в консерватории.
Игорь и правда учился хорошо. Репетиторы по всем предметам с первого класса, частная гимназия с углублённым изучением английского и немецкого, летние языковые лагеря в Англии, зимние — в Австрии. У мальчика просто не было шанса учиться плохо с таким количеством вложенных ресурсов.
— Посмотри, как он держится на сцене, — говорила Светлана мужу, наблюдая за сыном на школьном концерте. Игорь читал стихи Пастернака, и завуч потом отдельно подошла похвалить. — Сразу видно породу. Осанка, манеры, взгляд. Не то что дети из обычных семей — те сутулятся, мямлят, в пол смотрят.
Игорь впитывал эти разговоры как губка. К пятнадцати годам он твёрдо знал: существуют люди двух сортов. Первые рождаются с правильным набором генов, с хорошей наследственностью — и становятся успешными, образованными, состоятельными. Вторые появляются на свет с бракованной генетикой — и обречены прозябать в нищете, пить, деградировать.
— Бедные люди сами виноваты в своих проблемах, — объяснял он однокласснику Диме, сыну маминой подруги. — У них изначально плохие гены. Это не я придумал, это научный факт. Почитай про евгенику.
— А как же те, кто из бедных семей выбился в люди? Ломоносов там, или этот, как его, Горький?
— Исключения только подтверждают правило. К тому же, если покопаться в родословной, наверняка найдёшь кого-то из приличного рода. Кровь своё возьмёт, понимаешь? Рано или поздно — возьмёт.
Андрей Кузнецов рос в других условиях.
Однокомнатная квартира — тридцать один квадратный метр на троих. Раскладной диван для родителей, детская кроватка в углу за шкафом. Когда Андрею исполнилось пять, к ним переехала больная бабушка Валерия — диабет, ампутированная нога, нужен постоянный уход. Кровать для неё поставили на кухне, отгородив занавеской. Ночью бабушка стонала, днём ругалась — характер у неё был тяжёлый, а болезнь сделала его невыносимым.
Валерий потерял работу, когда фабрику закрыли в девяносто втором. Три месяца искал новую, брался за любые подработки: разгружал вагоны, ремонтировал машины в гаражах, даже на рынке торговал китайским ширпотребом. Платили копейки, а чаще кидали.
Нина тянула семью на себе. Днём шила на заказ — перелицовывала старые пальто, ушивала платья, штопала школьную форму. По вечерам убирала квартиры у «новых русских» — тех самых, что ездили на иномарках и носили малиновые пиджаки. Возвращалась к полуночи, падала на диван и засыпала, не раздеваясь.
— Мам, а почему у нас денег нет? — спрашивал маленький Андрей, когда в садике все дети хвастались новыми игрушками, а у него был только потрёпанный плюшевый заяц, оставшийся от какого-то двоюродного брата.
— Потому что мы честные люди, сынок, — отвечала Нина. — Работаем, а не воруем. Честным трудом в нашей стране много не заработаешь.
Андрей был способным мальчиком. В школе учительница математики, Елена Павловна, сама приходила к Нине домой:
— У вашего сына настоящий талант. Он задачи для старших классов решает, представляете? Давайте я буду с ним заниматься дополнительно, бесплатно. Подготовлю к олимпиадам. С такими способностями он в любой вуз поступит.
Но какие олимпиады, когда надо после уроков бежать на рынок — помогать матери разносить заказы? Какие дополнительные занятия, когда бабушке нужно делать уколы строго по часам, а родители на работе?
— Потом, — говорила Нина. — Вот станет полегче — тогда и займёмся.
Полегче не становилось.
В пятом классе Андрей начал драться. Его дразнили за старую одежду — штаны с пузырями на коленях, перешитые из отцовских. За рваный портфель, заклеенный изолентой. За то, что он приносил на обед бутерброды с маргарином вместо масла и котлету из хлеба с луком вместо мяса.
«Нищеброд! Голодранец! Эй, Кузнец, дай пожрать — а, у тебя самого жрать нечего!»
Он отвечал кулаками. Потому что больше отвечать было нечем. Слова не помогали, а слёзы только раззадоривали.
— Ваш сын агрессивный, — говорила классная руководительница Нине, вызывая её в школу в третий раз за месяц. — Неуправляемый. Возможно, вам стоит показать его специалисту. Психологу или даже психиатру.
— Какому специалисту? — не понимала Нина. — У нас на еду денег не хватает. Муж без работы, свекровь болеет. Вы думаете, я от хорошей жизни полы мою у чужих людей?
Учительница поджала губы и промолчала. Чужие проблемы — они и есть чужие.
К девятому классу Андрей окончательно забросил учёбу. Зачем стараться, если всё равно ничего не изменится? Отец начал прикладываться к бутылке — сначала по праздникам, потом по выходным, потом каждый вечер. Мать плачет по ночам, думает, что он не слышит, а он слышит каждый всхлип через тонкую стенку. Денег нет, не было и не будет.
«Яблоко от яблони», — сказала как-то соседка, увидев, как Андрей курит за гаражами. — «Весь в отца пойдёт. Сопьётся».
Он запомнил.
— Армия тебя исправит, — сказал военком, когда Андрею исполнилось восемнадцать. — Там из таких людей делают.
Армия не исправила.
Армия сломала окончательно.
Вместо стройбата, куда он должен был попасть по распределению, его отправили на Кавказ. Две тысячи пятый год, официально — контртеррористическая операция. Неофициально — война, о которой не говорили по телевизору.
Контузия. Три недели в полевом госпитале. Списание по здоровью. Никаких льгот, никаких выплат, потому что официально никакой войны не было.
Андрей вернулся домой другим человеком. Вздрагивал от резких звуков. Не мог спать с закрытыми окнами. По ночам снились такие вещи, о которых нельзя рассказывать — да и некому было рассказывать.
Он начал выпивать. Сначала немного, рюмку-другую перед сном — иначе не заснуть, иначе снова эти лица, эти звуки, этот запах. Потом больше. Потом ещё больше.
Валерий умер, когда Андрею исполнилось двадцать шесть. Инфаркт на остановке, пока ждал автобус. Скорая не успела.
Нина осталась одна с сыном, который к тому времени уже почти не просыхал.
— Андрюша, пожалуйста, возьми себя в руки, — плакала она по вечерам, когда он приходил домой, еле держась на ногах. — Ты же умный, ты же способный. Помнишь, как учительница говорила? Помнишь, как ты задачки решал?
— Отстань, мам. Ничего я не могу.
— Можешь! Просто надо захотеть!
— Я — мусор, — он где-то услышал это слово, и оно прилипло, показалось правильным. — Генетический мусор, понимаешь? Такие, как я, рождаются неудачниками. Это в крови.
Он верил в это. Искренне верил.
Игорь окончил юридический факультет престижного московского университета. Красный диплом с отличием, стажировка в одной из крупнейших адвокатских контор страны, потом, по совету отца, переход в прокуратуру.
— Мой мальчик будет защищать закон, — говорила Светлана знакомым. — Благородная профессия для человека с нашими принципами. Не какой-нибудь бизнес, где надо руки марать, а настоящее служение государству.
К тридцати годам Игорь Геннадьевич Корнилов стал заместителем районного прокурора. Он был жёстким, принципиальным и абсолютно уверенным в собственной правоте. Коллеги за глаза называли его «машиной» — за холодную логику и полное отсутствие жалости к подсудимым.
— Главное в нашей работе, — объяснял Игорь молодым помощникам, угощая их кофе из итальянской кофемашины в своём кабинете, — это понимать природу преступности. Преступниками не становятся, преступниками рождаются. Посмотрите на любого рецидивиста — неблагополучная семья, родители-алкоголики, дурная наследственность. Он был обречён с самого рождения.
— А как же ресоциализация? Программы реабилитации?
— Миф, — Игорь качал головой. — Красивая сказка для наивных либералов. Яблоко от яблони недалеко падает. Это генетика, молодые люди. Против генетики не попрёшь.
Светлане Аркадьевне исполнилось шестьдесят пять, когда врачи обнаружили проблему.
Почки работали всё хуже. Сначала списывали на возраст, на давление, на диабет. Потом сделали полное обследование в лучшей клинике Москвы.
— Ситуация серьёзная, — объяснял профессор нефрологии, глядя на результаты анализов. — Почечная недостаточность прогрессирует. Нужна трансплантация, и желательно в ближайшие полгода. Диализ — это временная мера, не решение.
— И что делать? — Геннадий побледнел.
— Искать донора. Идеальным вариантом был бы близкий кровный родственник. Совместимость тканей выше, риск отторжения минимальный.
— У нас есть сын.
— Это хорошо. Давайте начнём с него.
Игорь, конечно, согласился без колебаний. Мать есть мать. Он отпросился с работы, сдал все необходимые анализы, прошёл обследование.
Результаты пришли через неделю.
Профессор позвонил Геннадию лично.
— Геннадий Петрович, вам лучше приехать. И жену возьмите. Без сына.
В кабинете профессора пахло лекарствами и почему-то — Геннадий запомнил это на всю жизнь — ландышами из вазочки на подоконнике.
— Присядьте, пожалуйста.
— Что? Игорь не подходит как донор?
— Не совсем так, — профессор помолчал, подбирая слова. — Мы сделали расширенный генетический анализ — это стандартная процедура при трансплантации между родственниками. И обнаружили... обнаружили несоответствие.
— Какое несоответствие?
— Игорь Геннадьевич не является вашим биологическим сыном. Ни вашим, Геннадий Петрович, ни вашим, Светлана Аркадьевна. Нулевое совпадение по ДНК. Он вам генетически — чужой человек.
Тишина.
Где-то за окном сигналила машина. В коридоре смеялись медсёстры.
— Мы перепроверили трижды, — добавил профессор. — Результат однозначный. Мне очень жаль.
Светлана восприняла новость спокойнее, чем можно было ожидать. Может быть, потому что не до конца поняла. Или не хотела понимать.
— Значит, Игорь не наш, — сказала она дома, сидя в гостиной с чашкой остывшего чая. — Значит, наш настоящий сын где-то там. Живёт другой жизнью. Тридцать пять лет.
— Светочка, мы найдём. Я уже позвонил людям.
— Каким людям, Гена? Тридцать пять лет прошло. Роддом, наверное, давно закрыли. Документы потеряли. Кого ты найдёшь?
Но Геннадий не привык отступать. Детективное агентство, которое он нанял, специализировалось на таких делах — поиск людей, установление родства, работа с архивами. Стоило это как подержанная иномарка, но деньги не имели значения.
Работали быстро. Подняли архивы роддома — он и правда давно закрылся, но документы сохранились в областном архиве. Нашли записи за ноябрь восемьдесят седьмого. Четверо мальчиков родились в тот же день, что и «Игорь». Двое теоретически могли быть перепутаны.
Проверили обоих.
Один погиб в автокатастрофе в две тысячи третьем. Второй эмигрировал в Канаду в девяностых, жил в Торонто, работал программистом.
— Тупик? — спросила Светлана.
— Не совсем, — детектив разложил на столе бумаги. — Мы расширили поиск. Проверили всех мальчиков, родившихся в том роддоме в течение недели. И нашли ещё одного кандидата.
Андрей Валерьевич Кузнецов.
— Проживает по адресу... — детектив замялся. — Скажем так, не самый благополучный район. Однокомнатная квартира, оставшаяся от матери. Не женат, детей нет. Официально не трудоустроен. Перебивается случайными заработками. Есть судимость — хулиганство, драка в нетрезвом состоянии, условный срок.
— Фотография есть?
Детектив протянул снимок.
Светлана долго смотрела на него, не говоря ни слова. Мужчина на фото был худым, измождённым, с землистым цветом лица и мешками под глазами. На вид ему можно было дать пятьдесят с лишним, хотя по документам — тридцать пять.
— Это он, — вдруг сказала она. — Гена, посмотри. Глаза.
Геннадий взял фотографию. Присмотрелся.
И увидел.
Глаза. Светло-серые, с характерным разрезом — чуть раскосые, миндалевидные. Точно такие были у деда Светланы, профессора математики. И родинка над левой бровью — маленькая, аккуратная. У самого Геннадия была такая же в молодости, потом срезали, боялись онкологии.
— Надо проверить, — сказал Геннадий. — Сделать тест.
— Надо, — согласилась Светлана.
Она всё ещё смотрела на фотографию.
Тридцать пять лет. Её сын — настоящий, родной, кровный — тридцать пять лет жил вот так. В однокомнатной квартире на окраине. С отцом-алкоголиком и матерью, которая убирала чужие квартиры. Без репетиторов, без языковых лагерей, без будущего.
А она в это время рассуждала о генах и породе.
Дверь открыл человек в растянутой майке и трениках с вытянутыми коленями. От него пахло перегаром и несвежим бельём.
— Вам кого?
— Вы Андрей Валерьевич Кузнецов?
— Допустим. А вы кто такие?
Андрей смотрел на гостей с подозрением. Три человека в дорогих пальто, явно не из этого района. Может, коллекторы? Но он ничего не должен, кажется. Или должен? Чёрт, он уже не помнит.
— Меня зовут Геннадий Петрович Корнилов. Это моя жена, Светлана Аркадьевна. И наш... это Игорь. Мы можем войти?
Андрей пожал плечами и отступил в сторону.
Квартира выглядела так, как выглядят квартиры одиноких пьющих мужчин, давно махнувших на себя рукой. Гора грязной посуды в раковине, уже покрытая плесенью. Пустые бутылки в углу — не сданы, и денег на сигареты нет. Засаленный диван с продавленными подушками, на котором, судя по всему, Андрей и ел, и спал, и жил. Засохшие цветы на подоконнике — наверное, ещё мать посадила.
Светлана смотрела на всё это и чувствовала, как к горлу подкатывает комок. Не от запаха, не от грязи — от осознания. Тридцать пять лет её сын жил вот так. Её кровь, её плоть.
Пока она покупала хрустальные люстры и норковые шубы.
— Мы хотели бы предложить вам пройти генетический тест, — начал Геннадий, стараясь говорить спокойно и деловито. — Есть основания полагать, что много лет назад в роддоме произошла ошибка. Детей перепутали.
— Чего?
— Есть вероятность, что вы — наш биологический сын.
Андрей уставился на него. Потом на Светлану. Потом на Игоря, который стоял у двери, стараясь ни к чему не прикасаться.
— Подождите. Вы хотите сказать, что я — ваш? А он тогда — чей?
— Предположительно, он — сын тех людей, которые вас вырастили. Нины Сергеевны и Валерия Ивановича Кузнецовых.
Андрей моргнул. Потом ещё раз. И вдруг захохотал.
Смех был хриплый, надсадный, переходящий в кашель. Он смеялся и кашлял, держась за стену, и не мог остановиться.
— Вот это номер, — выдавил он наконец. — Вот это я понимаю — судьба-злодейка.
Тест подтвердил то, что уже и так было очевидно.
Совпадение по ДНК — девяносто девять и девять десятых процента. Андрей Валерьевич Кузнецов являлся биологическим сыном Геннадия Петровича и Светланы Аркадьевны Корниловых.
Игорь Геннадьевич Корнилов биологически принадлежал к семье Кузнецовых.
— И что теперь? — спросил Андрей, когда ему показали результаты. — Денег дадите за молчание?
— Мы хотели бы помочь вам, — сказал Геннадий. — Оплатить лечение, помочь встать на ноги.
— Ага, конечно. Тридцать пять лет я был вам на фиг не нужен, а тут вдруг — сыночек, помощь, забота.
— Мы не знали, — Светлана впервые заговорила. Голос у неё дрожал. — Мы правда не знали.
— А что изменилось-то? Почему сейчас начали искать?
Она помолчала.
— У меня проблемы со здоровьем. Нужна пересадка почки. Врачи сказали, что близкий родственник был бы лучшим донором.
Андрей перестал улыбаться.
— А. Вот оно что.
— Это не главная причина...
— Да ладно. Понятно всё. Вам не сын нужен. Вам запчасти нужны.
— Это не так! — вмешался Геннадий. — Мы правда хотим помочь. Мы готовы оплатить вам квартиру, лечение, что угодно. Но да, если бы вы согласились обследоваться на совместимость...
— Значит, родили бракованного, выбросили, а когда понадобились органы — вспомнили?
— Мы вас не выбрасывали! Мы не знали!
— Да какая разница? — Андрей вдруг устал. Весь этот разговор, эти люди, эта ситуация — всё вымотало его до предела. — Идите. Мне надо выпить.
Игорь пришёл к Андрею один. Без родителей, без адвокатов, без охраны.
Позвонил в дверь, дождался, пока откроют.
— Можно войти?
Андрей молча посторонился.
Они сели друг напротив друга — Игорь на единственном стуле, Андрей на диване. Между ними стоял журнальный столик с пятнами от стаканов.
— Я много думал за эту неделю, — начал Игорь. — О том, что случилось. О нас.
— И чего надумал?
— Я тридцать пять лет жил твоей жизнью. Ел твою еду, носил твою одежду, получал твоё образование.
— Твоей жизнью была моя, — перебил Андрей. — Однушка на окраине, отец-алкоголик, мать на трёх работах, которая приходила домой и падала от усталости.
— Я имел в виду, что по праву рождения...
— По праву рождения мне полагались репетиторы, английские лагеря и красный диплом юрфака. А я в четырнадцать лет ящики на рынке таскал, чтобы денег на учебники хватило.
Игорь опустил глаза.
— Я тебя помню, — вдруг сказал Андрей. — Ты был в суде, года три назад. Меня судили за драку. Какой-то урод полез ко мне в баре, я ответил, он упал неудачно, разбил нос. Хулиганство, часть вторая.
Игорь поднял голову. В памяти всплыло — смутно, невнятно. Заседание, подсудимый, очередной социально неблагополучный элемент.
— Ты там выступал, — продолжал Андрей. — Речь толкал. Про то, что такие, как я, рождаются преступниками. Генетический мусор, кажется, сказал. Что нам помогать бесполезно, что мы испорчены от рождения.
У Игоря пересохло в горле.
— Вот только теперь выясняется, что гены-то у нас одинаковые. Точнее, наоборот. Мои гены — там, — Андрей кивнул в сторону окна, за которым угадывался центр города, дорогие кварталы. — А твои — тут. Рабоче-крестьянские. От слесаря и швеи.
— Я...
— Это не гены тебя на репетиторов отправили. Это я тебя отправил. Моя мать, которая шила ночами, чтобы хватило на хлеб. Мой отец, который спивался от безнадёги. Понимаешь? Не в крови дело. В месте за столом.
Корниловы всё-таки уговорили Андрея пройти обследование.
Не для донорства — об этом уже речь не шла. Просто чтобы понять, насколько всё плохо. Лучшая клиника, лучшие специалисты, полный комплекс анализов.
Результаты были неутешительными.
— Состояние тяжёлое, — докладывал главный врач Геннадию в отдельном кабинете. — Печень — начальная стадия цирроза. Почки — хроническая недостаточность. Сердце изношено, есть признаки кардиомиопатии. Организм человека, который последние пятнадцать лет систематически разрушал себя алкоголем.
— Он может быть донором?
Врач покачал головой.
— Исключено. С такими показателями он сам нуждается в срочной медицинской помощи. Если хотите — мы можем предложить реабилитационную программу, но прогноз неоднозначный. Слишком много упущено.
Геннадий кивнул. Он уже понял, что донора придётся искать в другом месте. Среди его дальних родственников нашёлся троюродный брат, готовый помочь за хорошую компенсацию.
Но сейчас его больше волновало другое.
Светлана стояла у окна в холле клиники. Смотрела на улицу, на прохожих, на машины.
— О чём думаешь? — спросил Геннадий, подойдя к ней.
— О том, что сказала тогда в роддоме. Помнишь, ты мне рассказывал про ту женщину? Что я на неё накричала?
— Ты не кричала. Просто... говорила.
— Я сказала, что наши дети из разных миров. Что мой сын будет элитой. — Светлана повернулась к мужу. Глаза у неё были сухие, но какие-то потухшие. — Пророчество сбылось, Гена. Только не так, как я планировала.
Игорь приезжал к матери в больницу редко.
После всей этой истории ему было тяжело смотреть на людей, которых он тридцать пять лет считал родителями. Он не знал, что им сказать. Не знал, кем он теперь им приходится.
— Ты как? — спросил он однажды Андрея по телефону.
— Нормально. Из реабилитационного центра выписали. Закодировался, пока держусь.
— Это хорошо.
— Отец... Геннадий Петрович то есть... предложил работу. В своей компании, в службе безопасности. Не охранником на вахту, а нормальную должность. Говорит, научат всему.
— Согласился?
— Согласился. Куда деваться.
Помолчали.
— Слушай, — сказал вдруг Андрей. — Ты всё ещё считаешь, что люди делятся на генетическую элиту и мусор?
Игорь не ответил.
— Я вот думаю: нет никакой элиты. Есть те, кому повезло родиться в нужное время в нужном месте. Ты с моими генами стал прокурором. Я с твоими — тем, кем стал. Спился, судился, чуть не сдох под забором. Где тут порода? Где кровь?
— Я понял, — сказал Игорь тихо.
— Ничего ты не понял. Но это ладно. Может, потом дойдёт.
Операция прошла успешно.
Троюродный брат Геннадия оказался идеальным донором — молодой, здоровый, совместимость почти стопроцентная. Компенсацию он получил щедрую: квартира в Москве, машина, оплата обучения детей. Все остались довольны.
Светлана восстанавливалась медленно, но верно. Врачи говорили, что при соблюдении режима проживёт ещё долго.
Андрей на семейные мероприятия не появлялся.
Работал, получал зарплату — нормальную, человеческую, первую в жизни официальную зарплату с белым налогом. Жил в новой квартире, которую ему купил Геннадий — двухкомнатной, в хорошем районе, с евроремонтом. Изредка звонил. Со Светланой не общался.
— Ты не хочешь с ней поговорить? — спросил как-то Геннадий, когда они вместе обедали в кафе возле офиса. — Она каждый день спрашивает о тебе.
— Не хочу.
— Она твоя мать. Биологическая.
— Моя мать умерла три года назад, — Андрей отложил вилку. — Она работала на трёх работах, чтобы меня прокормить. Шила по ночам, пока глаза не начинали слезиться. Мыла чужие полы, пока спина не отнималась. Она плакала ночами, когда я возвращался избитый из школы. Она продала обручальное кольцо, когда мне нужны были лекарства. Она так и не узнала, что я ей не родной.
Геннадий молчал.
— Вот это — мать. А Светлана Аркадьевна... она мне никто.
Нина Сергеевна Кузнецова так и не узнала правды.
Она умерла за три года до того, как началась вся эта история с тестами и трансплантациями. Умерла в той же однокомнатной квартире, где прожила всю жизнь, на том же продавленном диване, где когда-то лежала после родов с чужим младенцем на руках.
Она считала Андрея своим сыном. Любила его как своего — безоглядно, отчаянно, до последнего вздоха. Работала ради него, плакала из-за него, молилась за него богу, в которого не верила.
И умерла, не дождавшись. Не увидев, как он встанет на ноги.
Может, это и к лучшему, что она не узнала правды. Что её сын — настоящий, биологический, по крови — вырос в богатстве и стал прокурором. А она всю жизнь надрывалась ради чужого ребёнка.
Или наоборот — к худшему. Потому что она бы всё равно сказала: «Какая разница? Он мой. Я его вырастила. Я его люблю».
Это было бы правдой.
На кладбище Андрей приходил по воскресеньям.
Убирал могилу, менял цветы — мать любила ромашки, самые простые, полевые. Сидел на лавочке, курил, смотрел на фотографию на памятнике. Нина на фотографии улыбалась — снимок сделали на каком-то заводском празднике, ей там было лет тридцать, молодая ещё, красивая.
Однажды он увидел у ограды человека в дорогом пальто.
Игорь.
— Ты чего тут?
— Пришёл.
— Зачем?
Игорь помолчал. Потом сказал:
— Это ведь моя мать. Биологическая.
— Она тебя не знала. Никогда не видела.
— Знаю. Но всё равно хотел... посмотреть. Понять.
Они стояли у могилы вдвоём. Два брата, которые росли в разных мирах. Два человека, чьи судьбы перепутала уставшая медсестра в ноябре восемьдесят седьмого.
— Как думаешь, — спросил Игорь, — если бы мы росли в своих настоящих семьях... всё было бы по-другому?
Андрей пожал плечами.
— Может, да. Может, нет. Какая теперь разница.
На памятнике была высечена надпись:
«Кузнецова Нина Сергеевна. Любящая жена и мать».
Мать.
Это было правдой. Единственной правдой, которая имела значение.