Маргарита Петровна проснулась от тишины. Не той, что обволакивает ночью, а звонкой, стрекочущей, наполненной утренним светом. Она потянулась к краю кровати — место мужа было пустым, одеяло аккуратно заправлено. Вспомнила.
Сергей улетел сегодня утром. Вместе с мамой, Людмилой Степановной, и сестрой Ириной. В Анталию. Десять дней моря, солнца, экскурсий и ресторанов с «шведскими столами». Её же «отпуск» начался с семи утра на грядках.
Она подошла к окну. Заплаканное стекло, на котором ночной дождь оставил дорожки, как на географической карте, показывало её владения. Шесть соток. Картофельная плантация, луковые грядки, теплица с ещё не высаженной рассадой помидоров, кусты смородины, требующие обрезки. И тишина. Соседи ещё спали.
— Маргоша, ты как? — раздался голос из трубки, когда она наливала кофе. Ирина, сестра мужа, уже в аэропорту. На фоне слышался смех Сергея и взволнованный голок Людмилы Степановны о забытых очках.
— Нормально, — сказала Маргарита. — Дождь прошел, земля мягкая. Сажать буду.
— Не скучай! Мы тебе сувенир привезем! Мама говорит, спасибо, что отпустила Серёжу. Ему отдых нужен, он так устает на работе.
Маргарита положила трубку. Сергей действительно уставал. Менеджер среднего звена. А она — библиотекарь в районной библиотеке, работа «непыльная», по выражению свекрови. Им с Сергеем было сорок пять. Детей не получилось. «Может, и к лучшему, — говорила Людмила Степановна. — В наше время растить — одни проблемы». Так и жили: он — работа, футбол по выходным, она — библиотека, книги и этот огород, который был её «хобби и отдушиной», как все считали.
Она надела старые джинсы, выгоревшую на солнце рубаху мужа, резиновые сапоги. Вышла. Воздух пах влажной землёй, прелыми листьями и чем-то неуловимо свежим, весенним. Сирень за забором соседей буйно цвела, привлекая пчёл.
Первым делом — картошка. Мешок с клубнями, пророщенными на балконе, ждал у сарая. Она взяла тяпку, стала делать лунки. Ровные, глубокие. Движения были автоматическими, отточенными годами. Лунка, горсть золы, клубень ростками вверх, земля. Следующая. Метр за метром.
В тишине мысли текли неспешно, как облака в высоком майском небе. Она вспомнила, как двадцать лет назад, сразу после свадьбы, они впервые приехали на эту дачу, доставшуюся Сергею от деда. Тогда тут был бурьян по пояс и покосившийся домик. Она, городская девочка, выросшая среди книг, впервые взяла в руки лопату. Сергей смеялся, глядя на её белые, не приспособленные к труду руки. Потом показал, как копать. Их пальцы соприкасались на черенке, пахло землёй и его одеколоном.
Она любила тогда эту землю. Любила процесс превращения хаоса в порядок, семечка — в росток, ростка — в пищу. Это была магия, в которой она находила смысл. Сергей же терпел огород как необходимость: «Мама говорит, свои овощи — это здорОво и экономно».
А потом годы понеслись, как поезд. Сергей продвигался по службе, покупал новые гаджеты, обсуждал с друзьями курсы валют. Она застревала в прошлом, среди книжных полок и грядок. Их разговоры дома свелись к бытовым: «Что на ужин?», «Вода капает в ванной», «Заплати за свет». Общих тем не осталось. Он смотрел телевизор, она — читала. Иногда он с нежностью называл её «моя тихая библиотекарша», но в глазах его всё чаще читалась лёгкая скука.
Она распрямила спину, почувствовав знакомую боль в пояснице. Ряд картофельных лунок тянулся ровной строчкой к забору. Работала она медленно, почти медитативно. Сорняк, выдернутый с корнем, пах горько и пряно. Земля на руках была не грязью, а живой, тёплой, зернистой субстанцией.
Обед она устроила на крылечке: бутерброд с сыром и термос с чаем. Солнце пригревало, слышался гул самолёта где-то высоко. Она подняла голову. Может, это их рейс? Летят над её головой, над её огородом, в страну, где море такое же синее, как небо сейчас.
Раньше бы обиделась. Закипела бы от несправедливости. Но сейчас внутри была странная, тягучая пустота. Не обида, а скорее — ясность. Ясность, проступающая, как контуры далёких гор после дождя.
После обеда принялась за лук. Мелкие луковки-севок нужно было аккуратно, на определённом расстоянии, воткнуть в мягкую грядку. Работа ювелирная, сидя на маленькой скамеечке. Она погрузилась в неё целиком, отключая мозг. Было только солнце на коже, запах земли и ровные ряды будущих зелёных стрелок.
Вечером, уставшая, но странно умиротворённая, она растопила баню. Пока топилась, полила только что посаженное. Стояла с лейкой в руках, и вода из носика распадалась на миллионы бриллиантовых капель в косых лучах заката. Земля жадно впитывала влагу, издавая тихий, едва слышный шелест.
В бане жарко пахло берёзовым веником и древесным дымом. Она парилась, гнала усталость из каждого сустава, и мысли снова поплыли. Она вспомнила, как год назад предлагала Сергею поехать не в Турцию, а в Карпаты, погулять по горам. Он посмотрел на неё с недоумением: «Зачем? Там же никакого сервиса. Мама говорит, в её возрасте комфорт важнее».
«Мама говорит». Эта фраза висела в их доме незримым девизом. Людмила Степановна, бойкая пенсионерка, бывший инженер, управляла сыном, а заодно и невесткой, с железной, хотя и доброжелательной, рукой. Именно она настояла, чтобы Маргарита «не металась» с карьерой, а устроилась в тихую библиотеку. Именно она каждую весну составляла список культур для огорода и контролировала урожай. «Рита, у тебя такие руки золотые, а ты в книгах копаешься. Земля — вот твоё призвание».
Маргарита вышла из бани, завернувшись в простыню. На улице уже стемнело, зажглись первые звёзды. Она села на крыльцо, на ещё тёплую деревянную ступеньку, и смотрела в темноту. Из сада доносилось стрекотание кузнечиков. Где-то далеко залаяла собака.
Она осталась одна. Не на вечер, не на ночь. На десять долгих дней и ночей. Впервые за двадцать лет брака. И в этой тишине, в этом одиночестве, начала проступать её собственная жизнь. Не жизнь жены Сергея, невестки Людмилы Степановны, библиотекарши Маргариты Петровны. А её. Той самой девочки Марго, которая обожала «Таинственный остров» Жюля Верна и мечтала о путешествиях. Которая писала в юности странные, никем не читанные стихи о море и звёздах. Которая влюбилась в застенчивого парня с грустными глазами, пришедшего в библиотеку за книгой по радиотехнике.
Куда девалась та девушка? Похоже, она медленно, день за днём, год за годом, закапывала себя в эту землю. Как картофелину в лунку. Не чтобы прорасти, а чтобы исчезнуть, стать частью фона, удобрением для чужой жизни.
Ночь была тёплой. Она не пошла в дом, а принесла на крыльцо матрас и одеяло. Легла, укрывшись звёздами. Падающая звезда прочертила небо и погасла. Она не успела загадать желание. Но поняла, что не знает, чего бы сейчас пожелала. Ничего из прежнего набора «чтобы Сергей был здоров», «чтобы мама не болела», «чтобы урожай удался» не хотелось. Хотелось тишины. Той самой, что сейчас. И чтобы звёзды светили так же ярко завтра.
Наутро она проснулась от птичьего гама. Встала, чувствуя лёгкую боль во всех мышцах, но и необычайную лёгкость. Сделала кофе, съела йогурт. Сегодня предстояло заняться теплицей.
Рассада томатов, которую она растила с февраля на подоконнике, стояла ровными рядами в ящиках. Крепкие, тёмно-зелёные стебельки с пушистыми листьями. Она осторожно, почти с нежностью, стала пересаживать их в тёплую, удобренную землю теплицы. Каждое растение — в отдельную лунку, с комом родной земли, поливая тёплой водой.
Работая, она разговаривала с ними. Тихим, напевным голосом, как когда-то в детстве с куклами.
— Вот ты, «Бычье сердце», расти большим, корми нас летом. А ты, «Черри», будешь на салаты. Красивая.
Это было не сумасшествие. Это был возврат к чему-то глубоко забытому, интимному диалогу с жизнью. Она отвечала за эти хрупкие создания. От неё зависело, приживутся ли они, нальются ли соком, принесут ли плоды. Это была ответственность, лишённая гнета. Это был выбор.
К полудню закончила. Теплица преобразилась: ровные зелёные ряды обещали будущее изобилие. Она вышла, сняла перчатки. И тут заметила у калитки соседку, Анну Фёдоровну, старушку-пенсионерку, жившую через два дома.
— Маргарит, а я вижу, ты одна воюешь? — крикнула та.
— Да, Анна Фёдоровна. Сергей с роднёй на море укатил.
— Умная ты, — неожиданно сказала старушка. — Море оно солёное, холодное. А земля — она тёплая. Она всегда при тебе.
И, пошевелив пальцем в знак прощания, удалилась в свой дом.
Маргарита задумалась. «Умная». Её впервые в жизни назвали умной за то, что она осталась копаться в земле. Не за диплом, не за прочитанную книгу, не за вовремя поданный ужин. А за этот, казалось бы, нелепый выбор.
Дни потекли, сливаясь в одно спокойное, наполненное смыслом русло. Она сажала, поливала, полола. Ела что попало, когда хотела. Перечитала на веранде «Таинственный остров», и слёзы наворачивались на глаза, когда герои добывали огонь или строили плотину. Она спала под звёздами, купалась в местном пруду, куда ходила пешком через поле. Завела блокнот и стала записывать туда обрывки мыслей, наблюдения за природой, даже попытки стихов. Корявые, стыдливые. Но свои.
Однажды, на шестой день, пошёл сильный дождь. Она сидела на веранде, пила чай, смотрела на струи, смывающие пыль с листьев. И вдруг осознала: она не скучает. Не проверяет телефон в ожидании звонка. Не представляет, что сейчас делают они. Она просто есть. Она — здесь. И этот дождь, и эта земля, и эти книги, и эта тишина — это её мир. Не идеальный, не курортный. Но настоящий. И он гораздо больше, чем она думала.
Вечером седьмого дня позвонил Сергей. Голос был весёлым, немного хриплым от солнца и морской воды.
— Рит, привет! Как ты? Как огород?
— Всё посажено, — сказала она спокойно. — Дожди идут, всё должно взойти.
— Молодец! Мы тут загораем, купаемся. Вчера на экскурсии ездили. Мама в восторге. Скучаю по тебе.
Последнюю фразу он сказал автоматически, она это слышала.
— Хорошо отдохните, — ответила она.
— Обязательно. Пока!
Она положила трубку и вышла в сад. Ночь была тёплой, пахло цветущей черёмухой. Она поняла, что фраза «скучаю по тебе» не вызвала в ней ничего. Ни радости, ни раздражения. Пустота внутри заполнилась чем-то другим. Не гордостью, не обидой. Принятием. Принятием простого факта: они стали чужими людьми. Они жили в параллельных мирах. Его мир — это самолёты, отели, карьера, мамино мнение. Её мир… её мир был здесь. В запахе мокрой земли после дождя, в упругой зелени молодого лука, в тихом шорохе страниц, в её собственных, ещё не оформленных, но уже пробивающихся мыслях.
На десятый день, утром, она закончила все работы. Огород был посажен, полит, приведён в порядок. Она стояла посреди своих владений, глядя на ровные рядки, на теплицу с нежной зеленью, на кусты, обещающие ягоды. И чувствовала не усталость, а глубочайшее удовлетворение. Она сделала это. Одна. Не потому что надо, а потому что хотела. Для себя.
Она собрала вещи, вымела дом, заперла его. Обратный автобус был через час. Сидя на остановке под раскидистой липой, она снова взяла в руки блокнот. И написала: «Сегодня я вернусь в город. Но я уже не та. Я оставила там, на грядках, старую себя. Ту, что боялась тишины и путала долг с жизнью. А здесь, со мной, — земля под ногтями, запах дождя и тихая, никому не известная свобода. Я не знаю, что будет дальше. Но я впервые за долгое время — жива».
Автобус тронулся. Она смотрела в окно на уплывающие назад поля, перелески, её дачу, скрывшуюся за поворотом. И улыбалась. Невесёлой, но настоящей улыбкой человека, который наконец-то перестал сажать чужой огород и начал выращивать свой собственный сад. Сад своей одинокой, непростой, но принадлежащей только ей жизни.