— Ну, открывай глаза. Только не падай в обморок от восторга, я тебя знаю, ты начнешь сейчас причитать про бюджет, но ты просто еще не понимаешь масштаба.
Евгений водрузил на обеденный стол, прямо поверх клеенчатой скатерти с рисунком лимонов, громоздкий, потертый предмет. Это был гитарный кейс, обитый когда-то желтым твидом, который теперь напоминал шкуру больной дворняги — весь в пятнах, задирах и с полуоторванной ручкой. От предмета исходил тяжелый, затхлый запах старого чердака и окислившегося металла. Лариса, сидевшая за ноутбуком с открытой вкладкой онлайн-банка, медленно перевела взгляд с экрана на мужа. В её глазах не было ни восторга, ни интереса, только холодное ожидание подвоха, которое за двадцать лет брака стало её профессиональной деформацией.
— Женя, убери этот хлам со стола. Мы тут едим вообще-то. И что значит «причитать про бюджет»? У нас завтра последний день оплаты семестра Артема. Я сейчас как раз формирую платежку.
Евгений отмахнулся, словно она сказала какую-то глупость, вроде того, что Земля плоская. Его лицо лоснилось от возбуждения, на лбу выступили мелкие капельки пота, а руки дрожали — не от страха, а от того лихорадочного тремора, который охватывает игромана перед ставкой. Он щелкнул проржавевшими замками кейса. Звук был сухой и резкий, как выстрел.
— Платежка, семестр... Это всё тлен, Лара. Мелочи жизни. Смотри сюда. Это не просто вещь. Это история. Это 1972 год, оригинал. На такой играл ритм-гитарист из второго состава Deep Purple на разогреве в Бирмингеме. Ну, по крайней мере, так было написано в описании лота, и продавец — серьезный коллекционер из Питера.
Он поднял крышку. Внутри, на вытертом до проплешин красном бархате, лежал инструмент. Для Ларисы это был просто кусок дерева, покрытый лаком, местами потрескавшимся до основания. Струны выглядели старыми, колки — потемневшими. Гитара не выглядела красивой, она выглядела уставшей и грязной.
— И что? — спросила Лариса ровным тоном, чувствуя, как внутри живота начинает завязываться ледяной узел. — Ты притащил с помойки старую гитару. Зачем? Ты решил открыть кружок самодеятельности?
— С какой помойки?! — взвизгнул Евгений, оскорбленный в лучших чувствах. — Ты хоть понимаешь, сколько такие инструменты стоят на eBay? Это инвестиция! Рубль падает, инфляция жрет накопления, а винтаж только растет в цене. Я успел перехватить её буквально за секунду до закрытия торгов. Это удача, Лариса! Один шанс на миллион!
Лариса медленно, очень медленно повернула голову к экрану ноутбука. Курсор мыши завис над кнопкой «Обновить баланс» на накопительном счете с названием «Учеба Артема». Сердце начало биться где-то в горле, гулко и больно. Она знала ответ еще до того, как страница перезагрузилась, но ей нужно было увидеть цифры. Увидеть своими глазами приговор их спокойной жизни.
Страница мигнула. Вместо пятисот двадцати тысяч рублей там красовались жалкие четыреста тридцать рублей и восемнадцать копеек.
Лариса смотрела на цифры. Она не кричала. Не хваталась за сердце. Она чувствовала, как реальность вокруг становится вязкой, словно кисель. В голове пронеслась глупая мысль: «Надо было менять пароль от приложения, когда он в прошлый раз купил тот бесполезный металлоискатель». Но тогда речь шла о тридцати тысячах. Сейчас речь шла о судьбе сына.
Она встала. Стул с противным скрипом отодвинулся назад. Евгений, поглощенный созерцанием своего сокровища, любовно поглаживал гриф, не замечая, что температура в комнате упала до абсолютного нуля.
— Ты... — начала Лариса, и её голос прозвучал на удивление твердо, хотя внутри всё вибрировало от ярости. — Ты снял деньги.
— Ну, снял, — легко согласился Евгений, не поднимая глаз. — Я же говорю — инвестиция. Через год продадим за миллион, купим Артему машину. А пока пусть полежит, глаз порадует. Да и я, может, вспомню молодость, аккорды переберу...
Лариса подошла к столу вплотную. Ей хотелось ударить его. Не по лицу, нет. Ей хотелось взять этот тяжелый кейс и опустить ему на голову. Но она просто сжала край стола так, что побелели костяшки пальцев.
— Ты купил коллекционную гитару за полмиллиона? На деньги, отложенные на учебу сына? Ты даже играть не умеешь, Женя! Ты украл будущее у ребенка ради куска дерева! Продавай её, закладывай в ломбард, делай что хочешь, но, чтобы к утру деньги были на месте! — возмущалась жена, глядя на футляр как на врага народа.
Евгений наконец оторвался от гитары. Его улыбка медленно сползла, сменившись выражением обиженного ребенка, у которого злая воспитательница отбирает конфету.
— Ты опять начинаешь? — процедил он. — «Украл», «будущее»... Что ты заладила? Какой ломбард? Ты понимаешь, что ломбард даст за неё копейки? Это вещь для ценителей! Её нельзя вот так, с бухты-барахты, продать за ночь. Это рынок, Лариса, тут тонкости нужны. А Артем... Ну что Артем? Подумаешь, семестр пропустит. Или переведется на заочное. Парню полезно будет поработать, узнать цену деньгам. А то вырастили тепличного растения...
Он говорил это с такой уверенностью, с таким самодовольным видом, словно действительно верил в свою правоту. Лариса смотрела на него и видела не мужа, с которым прожила полжизни, а чужого, опасного сумасшедшего, который пробрался в её дом и методично рушит всё, что она строила.
— На заочное? — переспросила она тихо. — Он два года к репетиторам ходил. Он мечтал об этом факультете. Мы во всем себе отказывали. Я в одном пуховике пять лет хожу, Женя! Чтобы ты вот так, одним кликом мышки, спустил всё в унитаз?
— Не в унитаз, а в актив! — рявкнул Евгений, захлопывая крышку кейса, словно защищая гитару от злого взгляда жены. — Ты просто узко мыслишь. Бухгалтерша. Дебет-кредит, дебет-кредит. Скука смертная. А здесь — искусство! Душа!
— Душа? — Лариса горько усмехнулась. — У тебя нет души, Женя. У тебя вместо души — дыра, которую ты пытаешься заткнуть дорогими игрушками. Только вот платить за эти игрушки приходится нам с Артемом.
Она резко развернулась и пошла на кухню, чувствуя, что если останется здесь еще на минуту, то действительно совершит что-то страшное. Ей нужно было выпить воды. Ей нужно было придумать, где взять полмиллиона за двенадцать часов. А Евгений остался стоять посреди комнаты, победоносно положив руку на ободранный твид, уверенный в том, что жена просто «бесится», как обычно, и скоро поймет величие его замысла.
Вместо того чтобы устыдиться, Евгений воспринял уход жены на кухню как тактическое отступление врага. Он почувствовал прилив адреналина. Она просто не понимает. Она не слышала Голос. Инструменты такого уровня, как он читал на форумах, обладают собственным характером, сустейном, который длится вечность. Ему нужно было доказать ей — и, возможно, самому себе, — что эти полмиллиона не просто цифры в банковском приложении, а осязаемая магия.
Евгений метнулся на балкон. Там, среди банок с соленьями и старых лыж, пылился маленький дешевый комбик, купленный лет десять назад в порыве очередного увлечения. Он выволок кубик в гостиную, путаясь в проводах, и сдул с него серую шапку пыли. Пыль взвилась в воздух, заставив его чихнуть, но это не сбило настроя. Дрожащими руками он нашел шнур — дешевый, китайский, с перемотанным изолентой штекером.
— Сейчас, Лара, сейчас ты поймешь, — бормотал он, втыкая джек в гнездо гитары. Раздался противный треск, перешедший в низкое электрическое гудение. Фон был ужасным, видимо, у «легендарного инструмента» были проблемы с экранировкой, но Евгений предпочел списать это на «винтажный характер».
Лариса вернулась в комнату со стаканом воды в руке. Она остановилась в дверном проеме, наблюдая за манипуляциями мужа с выражением брезгливой усталости. Он выглядел нелепо: лысеющий мужчина в растянутой домашней футболке, с животиком, нависающим над ремнем, пытающийся пристроить на колене гитару, которая явно была для него слишком громоздкой и чужой.
— Женя, не включай, — предупредила она холодно. — Не позорься. У нас стены картонные, соседи решат, что мы кота мучаем.
— Тишина в зале! — патетически воскликнул Евгений. Он выкрутил ручку громкости на максимум, уверенный, что мощь звука компенсирует отсутствие техники. — Слушай дыхание рока!
Он ударил по струнам.
Он планировал взять мощный квинт-аккорд, как в клипах AC/DC, но пальцы, отвыкшие от жестких струн (а может, никогда толком и не привыкшие), соскользнули. Гитара была расстроена. Вместо благородного рева из динамика вырвался жуткий, диссонирующий визг, смешанный с хрипом и лязгом. Это был звук металла, скребущего по стеклу, усиленный в десять раз. Гитара завыла, словно раненое животное, заставив стекла в серванте жалобно звякнуть.
Евгений дернулся, пытаясь заглушить струны ладонью, но получилось только хуже — добавился грязный гул обратной связи.
— Господи, выключи это! — Лариса поморщилась, словно от зубной боли. — Это не музыка, Женя, это звук твоей глупости.
Евгений поспешно выдернул шнур. В наступившей тишине гудение в ушах казалось особенно громким. Он сидел красный, потный, с гитарой наперевес, и отчаянно искал слова оправдания.
— Она... она просто не настроена, — пробормотал он, крутя колки. — Струны старые, надо менять. И комбик этот — дрянь, он не раскрывает потенциал дерева. Нужен ламповый усилитель, тогда зазвучит...
— Тебе нужен не усилитель, а психиатр, — перебила его Лариса. Она прошла в комнату и села в кресло напротив, поставив стакан на журнальный столик. Её спокойствие было страшнее любой истерики. — Посмотри на себя. Тебе сорок пять лет. А ты ведешь себя как пятилетний ребенок, который стащил мамину помаду и разрисовал обои.
— Я творческая личность! — огрызнулся Евгений, пытаясь вернуть себе достоинство. — Меня душит быт! Ты меня душишь! Я хотел, чтобы в доме была вещь с историей, а не очередной пылесос!
— Творческая личность? — Лариса загибала пальцы. — Три года назад ты купил профессиональный фотоаппарат за сто пятьдесят тысяч. «Буду снимать свадьбы, озолотимся». Где он? Лежит в шкафу, потому что ты понял, что там надо учиться обрабатывать фото, а тебе лень. Два года назад — дрон. «Буду снимать недвижимость с воздуха». Разбил в первый же день об березу на даче. Год назад — курсы трейдинга. Слил пятьдесят тысяч и сказал, что рынок — это обман.
— Это был опыт! — выкрикнул Евгений, вскакивая с дивана. Гитара опасно качнулась. — Я искал себя! Человек имеет право на поиск! А ты? Что видела ты, кроме своих отчетов и кастрюль? Ты серая мышь, Лариса! Ты боишься мечтать!
— Я боюсь не мечтать, Женя. Я боюсь остаться на улице из-за твоих «мечтаний», — её голос стал жестким, как наждачная бумага. — Я копила эти деньги три года. Я не купила себе зимние сапоги, ходила в старых, которые текут. Я не поехала в санаторий, когда спину прихватило. Я откладывала каждую премию, каждый кэшбэк. Ради Артема. Ради того, чтобы у него был старт, которого не было у нас. А ты... ты просто взял и спустил всё это на кусок гнилого дерева, чтобы пять минут почувствовать себя крутым рокером перед зеркалом.
— Не смей называть её гнилой! — Евгений прижал гитару к груди, как ребенка. — Ты ничего не понимаешь в искусстве. Это вложение! Я продам её, слышишь? Продам еще дороже! Просто нужно время. Месяц, может два... Найду коллекционера...
— У нас нет месяца, — отрезала Лариса. — Завтра крайний срок оплаты. Если денег не будет до обеда, приказ об отчислении подпишут автоматически. Места на бюджете заняты, на платное очередь. Он потеряет год. Его заберут в армию. Ты этого хочешь? Чтобы твой сын маршировал в сапогах, пока ты тут бренчишь на расстроенной гитаре?
Евгений замер. Армия. Это слово немного отрезвило его, но признать поражение сейчас означало расписаться в собственной никчемности. Его эго, раздутое до размеров дирижабля, не позволяло ему сказать: «Я облажался».
— Никто его не заберет, — буркнул он неуверенно. — Договоримся. Возьмет академ. Подумаешь, год потеряет. Зато потом у него будет капитал. Когда я продам гитару...
— Когда ты продашь гитару, она будет стоить ровно столько, сколько стоят дрова для мангала, — Лариса встала. В её взгляде появилось что-то новое — полное отсутствие надежды. Она больше не верила ни единому его слову. — Ты не инвестор, Женя. Ты просто неудачник, который пытается купить себе значимость за счет собственной семьи. И самое страшное, что ты даже не понимаешь, что ты наделал. Ты слышишь только себя. И этот ужасный скрип, который ты называешь музыкой.
В этот момент в прихожей хлопнула входная дверь. Послышался звук падающих ключей и веселый голос: — Мам, пап, я дома! Я зачетку забрал из колледжа, всё готово к подаче!
Евгений и Лариса замерли. Они смотрели друг на друга, и в повисшей тишине едва слышное гудение дешевого комбика казалось звуком тикающей бомбы, которая вот-вот разнесет их хрупкий мир в щепки.
Артем вошел в гостиную, еще не успев сбросить с лица улыбку, вызванную успешным завершением бюрократической волокиты в колледже. Он был в мокрой от дождя ветровке, с рюкзаком на одном плече — воплощение молодости, устремленной в будущее. Но улыбка начала медленно таять, стекая с лица, как воск со свечи, когда он наткнулся на тяжелый, свинцовый взгляд матери и дерганую, неестественную позу отца.
В центре комнаты, словно алтарь безумию, стоял стул, а на нем, подключенная к фонящему комбику, лежала она. Гитара. Артем, хоть и был далек от музыки, сразу понял: эта вещь здесь чужая. Она выглядела старой, болезненной и неуместной среди икеевской мебели и обоев в цветочек.
— Что здесь происходит? — спросил Артем, переводя взгляд с отца на мать. — Почему у вас лица, будто кто-то умер?
Евгений, чувствуя, что пути назад нет, решил идти ва-банк. Он расправил плечи, пытаясь казаться внушительным, хотя в майке-алкоголичке это выглядело жалко.
— Никто не умер, сын. Наоборот. В наш дом пришла жизнь. Настоящая история! Смотри, Артем. Это — Fender Stratocaster семьдесят второго года. Прикоснись. Это не просто дерево, это эпоха.
Артем подошел ближе, с опаской глядя на облупленный лак. Он не стал касаться инструмента. Вместо этого он посмотрел на отца с недоумением.
— Пап, ты же не играешь. Ты даже «Кузнечика» не сыграешь. Зачем тебе этот... антиквариат?
— Чтобы владеть! — воскликнул Евгений, и его голос сорвался на фальцет. — Ты мыслишь узко, как твоя мать. Это вложение капитала. Это наше с тобой наследство. Пройдет лет десять, и она будет стоить как квартира в центре.
Лариса, сидевшая в кресле, издала короткий, сухой смешок, похожий на кашель.
— Скажи ему, Женя, — произнесла она тихо, глядя в пол. — Скажи сыну, откуда ты взял деньги на это «наследство».
Артем замер. Он медленно повернул голову к отцу. В его глазах начало проступать осознание — страшное, липкое, от которого хотелось отмыться. Он вспомнил, как они с матерью по вечерам считали расходы, как отказывались от отпуска, как он сам подрабатывал летом на раздаче листовок, чтобы добавить в копилку.
— Пап? — голос Артема дрогнул, но тут же окреп. — Пап, завтра оплата. Ты же не... Ты ведь не взял деньги со счета?
Евгений отвел глаза. Он начал суетливо крутить ручку громкости на гитаре, вызывая новый приступ электрического треска.
— Артем, послушай, — заговорил он быстро, сбивчиво. — Деньги — это бумага. Они приходят и уходят. А шанс купить такую вещь выпадает раз в жизни. Я подумал о нас. О тебе! Ну что тебе этот институт? Бумажка! Корочка! Сейчас все успешные люди — самоучки. Стив Джобс бросил колледж. Цукерберг бросил. И ничего, миллиардеры!
— Ты сравниваешь меня с Джобсом? — Артем отступил на шаг, словно от отца исходил заразный запах безумия. — Мы не в Калифорнии, папа! Мы в Саратове! Без диплома я даже менеджером в салон связи не устроюсь. Мы шли к этому два года! Я ЕГЭ сдавал, ночами не спал!
— Ой, да не драматизируй! — Евгений махнул рукой, раздражаясь от того, что его гениальный план не встречает оваций. — Подумаешь, годик подождешь. Возьмешь академ. Или вообще... Зачем тебе этот менеджмент? Иди работать. Узнаешь жизнь, понюхаешь пороху. Вон, курьеры сейчас по сто тысяч зарабатывают, если педали быстро крутить. А через год я продам гитару, и мы тебя хоть в Оксфорд отправим!
Артем смотрел на отца и не узнавал его. Перед ним стоял не тот человек, который учил его кататься на велосипеде, не тот, кто гордился его школьными грамотами. Перед ним стоял инфантильный эгоист, который ради своей прихоти готов был швырнуть будущее собственного сына под колеса поезда.
— Курьером? — тихо переспросил Артем. — Ты предлагаешь мне год таскать пиццу по сугробам, пока ты будешь любоваться на эту рухлядь? Ты украл мои деньги, папа. Ты украл моё время.
— Я не украл, я инвестировал! — заорал Евгений, ударив кулаком по столу. Гитара жалобно звякнула струнами. — Как вы смеете меня судить?! Я отец! Я кормлю эту семью! Я имею право на одну радость в жизни! А вы... вы просто паразиты, которые сидят на моей шее и требуют, требуют!
— Ты кормишь? — вмешалась Лариса. Она встала, и её спокойствие исчезло. Теперь в её голосе звенел металл. — Твоей зарплаты хватает только на коммуналку и бензин для твоей развалюхи. Продукты, одежда, репетиторы — это всё я, Женя. Я! А ты просто играешь в главу семьи, пока это удобно.
— Замолчи! — Евгений схватил гитару за гриф, словно дубину. — Вы меня не цените! Вы не понимаете тонкой душевной организации! Артем, сынок, ну ты-то должен понять! Это же рок-н-ролл! Свобода! К черту систему, к черту институт! Будь мужиком, в конце концов!
Артем посмотрел на гитару. На потрескавшийся лак, на ржавые колки. Потом посмотрел на отца — красного, потного, с безумными глазами. И в этот момент что-то внутри парня оборвалось. Та невидимая нить уважения, которая связывает сына и отца, лопнула с таким же звуком, как перетянутая струна.
— Я-то мужик, пап, — сказал Артем ледяным тоном, от которого Евгению стало не по себе. — Я свои проблемы сам решу. Пойду работать. Грузчиком, курьером, кем угодно. Но ты для меня больше не авторитет. Ты просто жалкий человек, который променял родного сына на кусок крашеного дерева.
Артем сорвал с плеча рюкзак и швырнул его в угол. Глухой удар прозвучал как точка в их прежних отношениях.
— И знаешь что? — добавил парень, глядя отцу прямо в глаза. — Надеюсь, она того стоила. Надеюсь, этот «Фендер» будет греть тебя по ночам, когда ты останешься один. Потому что я тебе этого никогда не прощу.
В комнате повисла тишина, нарушаемая лишь гудением дешевого комбика, который продолжал транслировать в эфир пустоту и бессмысленность происходящего. Евгений стоял с гитарой наперевес, как солдат проигранной армии, всё еще не понимая, что только что потерял нечто гораздо более ценное, чем деньги. Он потерял семью.
Лариса не стала плакать. Слёзы — это для тех, у кого есть надежда, что их пожалеют. У неё надежды не осталось, только голая, злая арифметика выживания. Она достала телефон, и её палец, ни на секунду не дрогнув, набрал номер, который она поклялась не набирать никогда — номер своего старшего брата, успешного бизнесмена, который всегда называл Евгения «прилипалой» и «пустоцветом».
Евгений, всё ещё прижимая к животу злосчастный «Фендер», наблюдал за женой с опаской побитой собаки. Он ждал криков, ждал, что она начнёт швырять вещи, но вместо этого она заговорила в трубку голосом, лишенным интонаций, словно диктовала список покупок.
— Витя, привет. Да, это я. Мне нужны деньги. Пятьсот тысяч. Срочно. На карту... Да, случилось. Нет, никто не умер, к сожалению. Просто Женя решил, что он Рокфеллер... Да, ты был прав. Во всём был прав. Я пришлю реквизиты. Спасибо. Я отдам. С процентами, как в банке, я не хочу быть должной.
Она нажала «отбой» и посмотрела на мужа так, будто он был прозрачным пятном на обоях. Этот звонок был хуже пощечины. Это было публичное признание его ничтожности перед человеком, которого Евгений ненавидел всей душой за его деньги и успех.
— Ты унижаешься перед этим барыгой? — просипел Евгений, чувствуя, как краска стыда и гнева заливает шею. — Ты заняла у Витьки? Ты хоть понимаешь, как он теперь будет на меня смотреть?
— Он на тебя вообще смотреть не будет, Женя. И я не буду, — Лариса подошла к шкафу, достала чистое постельное белье и швырнула его на диван в гостиной. Подушка глухо ударилась о подлокотник. — С этой минуты ты живешь здесь. В спальню ты не войдешь. К холодильнику подходишь только за своими продуктами. Коммуналку делим пополам. Если не сможешь платить свою долю — продавай свою гитару, почку, что хочешь. Меня это не касается.
— Ты меня выгоняешь? Из собственной квартиры? — Евгений попытался изобразить праведный гнев, но голос предательски дрогнул. — Это и мой дом!
— Это дом, где живут люди, которые заботятся друг о друге. А ты здесь теперь — квартирант. Сосед с плохой кредитной историей, — она говорила тихо, но каждое слово вбивалось в него, как гвоздь в крышку гроба. — Артем прав. Ты не отец и не муж. Ты паразит, который высосал нас досуха ради своей блажи. Я завтра же иду к нотариусу фиксировать раздельный бюджет. А потом — на развод.
— Из-за гитары? — Евгений истерически хохотнул, обводя рукой комнату. — Ты рушишь семью из-за вещи? Да ты мелочная мещанка!
— Не из-за гитары, — раздался голос Артема из дверного проема его комнаты. Сын стоял, прислонившись к косяку, и смотрел на отца с брезгливым любопытством, как на насекомое под стеклом. — А из-за того, что ты выбрал её, а не нас. Ты нас продал, пап. За полмиллиона. Дешево же ты нас оценил.
Артем зашел в свою комнату и демонстративно, с лязгом, повернул ключ в замке. Этот звук щелкнувшего механизма стал финальным аккордом их семейной жизни. Лариса молча ушла в спальню, и через секунду там тоже щелкнул замок.
Евгений остался один в полутемной гостиной. Вокруг была привычная мебель, привычные запахи дома, но воздух стал другим — мертвым, вакуумным. Он стоял посередине комнаты, сжимая гриф гитары так, что пальцы сводило судорогой.
— Вы еще приползете... — прошептал он в пустоту, но слова прозвучали жалко и неубедительно. — Когда я стану великим... Когда эта гитара будет стоить миллионы... Вы поймете.
Он снова сел на диван и подключил шнур. Ему нужно было доказательство. Ему нужно было услышать тот самый волшебный звук, ради которого он разрушил свою жизнь. Он выкрутил ручку тона, закрыл глаза и ударил по струнам, представляя себя на сцене стадиона, залитого светом прожекторов.
Из дешевого динамика вырвался всё тот же омерзительный, хрипящий скрежет. Звук был плоским, сухим и уродливым. В нём не было магии. В нём была только старость, окислившиеся контакты и рассохшееся дерево.
Евгений открыл глаза. Он посмотрел на инструмент, лежащий у него на коленях. При свете тусклой люстры царапины на корпусе больше не казались благородными шрамами времени. Это был просто мусор. Грязный, ободранный кусок дерева, который кто-то умный и циничный впарил дураку за бешеные деньги.
Он попытался сыграть простейший перебор, но пальцы соскальзывали, а струны врезались в нежную, офисную кожу до боли. Никакой музыки не было. И никогда не будет.
В тишине квартиры было слышно, как за стеной Лариса обсуждает с братом график выплат, а в комнате сына яростно стучат клавиши клавиатуры — Артем, видимо, искал вакансии грузчиков. Жизнь за стенами продолжалась, но уже без него. Он был вычеркнут.
Евгений медленно отложил гитару. Она тяжело стукнулась о пол. Он посмотрел на свои руки, потом на футляр, похожий на маленький гроб. Внутри поднималась волна липкого, холодного ужаса. Он понял, что утром проснется на этом диване, и никто не позовет его завтракать. Никто не спросит, как спалось. Он остался наедине со своей «инвестицией».
Он лег на диван, отвернувшись к спинке, и натянул на голову плед, пытаясь спрятаться от реальности. Но реальность была здесь, рядом. Она стояла у дивана в виде потертого кейса за полмиллиона рублей, и от неё пахло старой пылью и одиночеством…