— Где деньги на ремонт кухни? Ты купил на них квадрокоптер и профессиональную камеру? Ты возомнил себя великим блогером? У нас плитка отваливается и кран течет, а ты будешь снимать пейзажи за двести тысяч? Неси эту дрянь обратно в магазин сию же минуту, пока я не разбила её об пол! — орала Ксения, глядя на черные глянцевые коробки, выстроенные на старом продавленном диване как пьедестал почета.
Её голос срывался на визг, отражаясь от голых бетонных стен прихожей, где обои были ободраны еще в прошлом месяце в порыве подготовительного энтузиазма. Ксения стояла в дверном проеме, сжимая в побелевших пальцах ручки тяжелых пакетов из «Пятерочки». В одном из пакетов предательски звякнула банка дешевого горошка, словно подчеркивая всю абсурдность происходящего.
Максим даже не вздрогнул. Он сидел на полу, скрестив ноги по-турецки, и с видом хирурга, проводящего сложнейшую операцию, извлекал из поролонового ложемента огромный, хищно поблескивающий объектив. В его движениях было столько любви, нежности и благоговения, сколько Ксения не видела по отношению к себе уже года три, а может, и больше. Вокруг него валялся пенопласт, шуршащая пупырчатая пленка и ворох гарантийных талонов, которые своим хрустом напоминали звук ломающихся надежд на нормальную жизнь.
— Ксюша, не истери, ты сбиваешь мне настрой и портишь карму вещи, — спокойно, даже лениво ответил Максим, не поднимая глаз от техники. Он сдул невидимую пылинку с передней линзы. — Ты мыслишь категориями потребления. Кухня, плитка, обои... Это всё тлен. Это пассив, который тянет нас на дно мещанства. А то, что лежит перед тобой — это актив. Инструмент. Я вкладываюсь в будущее. В наш личный бренд.
Ксения задохнулась от возмущения. Воздух застрял в горле колючим комом. Она разжала пальцы, и пакеты с глухим стуком упали на грязный линолеум. Картошка рассыпалась, покатившись под обувную полку, где уже полгода копилась пыль. Квартира, доставшаяся им от бабушки Максима, напоминала пещеру, в которой цивилизация умерла еще в девяностых, не выдержав натиска времени и безденежья.
— Актив? — Ксения перешагнула через рассыпанную картошку и вошла в комнату. Её тень нависла над мужем. — Пойдем. Вставай. Пойдем, я покажу тебе твой актив. Живо!
Она схватила его за рукав растянутой домашней футболки с выцветшим принтом и с силой дернула. Максим недовольно цокнул языком, аккуратно, словно хрустальную вазу, положил объектив на мягкую диванную подушку и нехотя, кряхтя как старый дед, поднялся на ноги.
— Ну чего ты меня дергаешь? — проворчал он, отцепляя её руку. — Я занят, мне надо прошивку обновить, пока интернет не отрубили.
— Интернет не отрубят, если ты за него заплатишь. А платить нечем! — рявкнула она и погнала его в сторону кухни.
На кухне пахло сыростью, затхлой тряпкой, прогорклым маслом и безнадежностью. Желтые разводы на потолке напоминали карту неизвестных материков, расширяющуюся после каждого дождя. У мойки, которая держалась на честном слове и куске подгнившего деревянного бруса, отвалилась эмаль, обнажив ржавое, шершавое нутро. Кран был густо перемотан синей изолентой, но вода все равно сочилась, мерно ударяя по металлу: кап-кап-кап. Этот звук по ночам сводил Ксению с ума, действуя как китайская пытка.
— Смотри! — она ткнула пальцем в сторону стены, где советская кафельная плитка висела под отрицательным углом, грозясь рухнуть и переломать ноги любому, кто подойдет близко. — Смотри сюда, «блогер»! Мы полгода жрали пустые макароны. Я полгода не покупала себе даже тушь для ресниц. Я хожу в пуховике, который носила еще в институте. Мы откладывали каждую копейку в конверт с надписью «Ремонт». Завтра должен был прийти мастер. Завтра! А ты... Ты купил игрушку?
Максим брезгливо поморщился, стараясь не прислоняться к липкому столу, покрытому клеенкой с порезами. Он оглядел кухню так, словно видел её впервые, или словно он был туристом в трущобах Мумбаи.
— Ну да, тут страшненько, атмосферно, я бы сказал, — согласился он легкомысленно, сунув руки в карманы спортивных штанов. — Но жить-то можно. Вода течет, газ горит, холодильник гудит. Что тебе еще надо для счастья? Комфорт — это ловушка для разума. Ну переклеим обои сами, делов-то. Зачем выкидывать двести с лишним штук на кафель и гарнитур, который через пять лет выйдет из моды?
— Двести тридцать тысяч, — отчеканила Ксения. — Там было двести тридцать тысяч. Где они?
— В коробках, Ксюш. В технологиях, — Максим улыбнулся той самой снисходительной улыбкой, от которой ей захотелось ударить его чем-то тяжелым. — Камера — это возможности. Я начну вести канал про урбанистику, буду снимать городские зарисовки, таймлапсы, может, даже свадьбы иногда. Ты хоть представляешь, сколько на этом поднимают? Один удачный ролик — и мы окупим твой ремонт в десятикратном размере.
Он говорил с таким воодушевлением, словно уже стоял на сцене с золотой кнопкой видеохостинга в руках, а толпа фанатов скандировала его имя. Его глаза блестели фанатичным огнем, и он совершенно не замечал, что стоит в небольшой луже, натекшей из-под сифона за последние полчаса.
Ксения смотрела на него и чувствовала, как внутри закипает холодная, тягучая ярость. Это был не просто эгоизм. Это была тотальная слепота. Инфантилизм взрослого тридцатилетнего мужика, который решил поиграть в творца за счет её горба.
— Путешествия выходного дня? Свадьбы? — переспросила она тихо, и этот тон был страшнее любого крика. — Максим, у тебя ботинки зимние каши просят, подошва отошла. У нас долг за коммуналку висит за два месяца, потому что ты «искал себя» и не работал. Какие съемки? На трамвае до конечной поедешь снимать гаражи? Ты спустил весь наш бюджет, нашу подушку безопасности, единственную гарантию того, что мы не будем мыться в тазике, на то, чтобы тешить свое больное самолюбие.
— Ты меня никогда не поддерживала, — Максим обиженно поджал губы, мгновенно превращаясь из «творца» в капризного подростка. — Вечно ты всё портишь своим нытьем и материализмом. Я творческий человек, мне нужен простор, мне нужен воздух! А ты хочешь запереть меня в новой кухне, среди кастрюль, чтобы я там тебе борщи варил и слушал, как прошел твой день в офисе? Не выйдет. Я рожден для большего.
— Ты рожден, чтобы просирать деньги, которые не заработал! — рявкнула Ксения, ударив ладонью по столу. Чашка с засохшим чаем подпрыгнула и жалобно звякнула. — В этой коробке — моя премия. Мои переработки до девяти вечера. Мои нервы и моя жизнь. Я требую, слышишь, требую, чтобы ты сейчас же собрал все это барахло, взял чек и вернул деньги в магазин. Прямо сейчас. Завтра приезжает плиточник, мне нужно платить за материалы, которые он привезет.
Максим усмехнулся, глядя на жену как на неразумное дитя, которое требует купить конфету перед обедом.
— Не получится, дорогая. Это сложная техника. Товар надлежащего качества возврату не подлежит, если упаковка вскрыта. А я уже все пленочки сорвал, все пакетики надорвал. Так что смирись. Мы теперь блогеры. Прими это как факт.
Он развернулся и вышел из кухни, демонстративно перешагнув через лужу. Ксения осталась стоять посреди разрухи, чувствуя, как дрожат колени. Кап-кап-кап — продолжал издеваться кран, отбивая ритм её нарастающей ненависти. Она посмотрела на отваливающуюся плитку, на черную плесень в углу, потом на дверь, за которой муж уже снова шуршал коробками, и поняла: разговоры закончились. Началась война.
Ксения вошла в комнату, стараясь дышать через раз, чтобы не сорваться на визг. Максима её появление, казалось, ничуть не смутило. Он сидел на полу, окруженный черными кейсами, и с упоением накручивал лопасти на новенький серый дрон. Рядом, на табуретке с облупившейся краской, лежал его смартфон, на экране которого мелькали графики курсов криптовалют — еще одно его «увлечение», которое не принесло в дом ни копейки, зато сожрало деньги на зимнюю резину в прошлом году.
— Хорошо, — произнесла Ксения ледяным тоном, останавливаясь над ним. — Допустим. Мы теперь медиа-магнаты. У нас есть техника по цене подержанной иномарки и дыра в бюджете размером с Марианскую впадину. Озвучь мне бизнес-план, Максим. Как именно эта пластмассовая вертушка накормит нас на следующей неделе?
Максим поднял голову, и в его взгляде мелькнуло раздражение гения, которого отвлекают от создания шедевра вопросами о грязных носках.
— Ты такая ограниченная, Ксюш, — вздохнул он, откладывая дрон. — Тебе везде нужны гарантии, справки, печати. Мир изменился. Сейчас деньги делаются из воздуха. Смотри.
Он схватил планшет, на котором уже была открыта какая-то презентация с яркими диаграммами, явно скачанная из интернета.
— Первое — личный бренд. Я запускаю серию роликов «Эстетика окраин». Это сейчас в тренде — мрачная красота панелек, безысходность, фактура. У нас весь район — готовая декорация. Люди любят смотреть на тлен под красивую музыку. Второе — стоки. Я буду продавать футажи в 4К. Одно скачивание — до пятидесяти долларов. А их будут сотни. Третье — интеграции. Когда наберу первую тысячу подписчиков, пойдут бартерные предложения. Еда, одежда, техника.
— Ты слышишь себя? — перебила его Ксения, чувствуя, как у неё начинает дергаться глаз. — «Эстетика окраин»? Ты живешь в этой эстетике! У нас унитаз шатается так, что на него садиться страшно, а ты будешь снимать соседские помойки с высоты птичьего полета? Ты понимаешь, что до «первой тысячи» нам нужно что-то жрать?
Она выхватила из кармана телефон, открыла банковское приложение и сунула экран ему под нос.
— Смотри сюда. На карте четыре тысячи рублей. До моей зарплаты две недели. Твоей зарплаты не существует, потому что ты уволился три месяца назад, чтобы «искать вдохновение». У нас в холодильнике полпачки масла, два яйца и банка проклятого горошка, которую я только что купила. Чем ты будешь платить за интернет, чтобы заливать свои видео?
Максим отмахнулся от телефона, как от назойливой мухи.
— Ну вот опять ты за своё. Бытовуха, жратва, счета... Это мышление бедняка, Ксения. Поэтому ты и сидишь в своем офисе за копейки, перекладываешь бумажки. Ты раб системы. А я пытаюсь вырваться. Да, первое время придется затянуть пояса. Да, придется потерпеть. Великие стартапы начинались в гаражах, а не в евроремонтах. Стив Джобс не думал о кафельной плитке, когда собирал первый компьютер!
— Стив Джобс не воровал деньги у своей семьи! — Ксения сорвалась на крик. — Это были наши общие деньги! Мы копили их на то, чтобы жить по-человечески, а не как свиньи в хлеву. Ты украл у нас комфорт, Максим. Ты украл у меня спокойствие.
— Я не украл, я инвестировал! — он вскочил, и его лицо перекосилось от злости. — Почему ты не веришь в меня? Почему чужие люди в интернете ставят мне лайки, а родная жена считает ничтожеством? Может, проблема не во мне, а в том, что ты просто завидуешь? Завидуешь, что у меня есть мечта, а у тебя — только список покупок и график уборки?
Ксения смотрела на него и не узнавала. Перед ней стоял чужой человек. Наглый, самовлюбленный ребенок, который разбил копилку, чтобы купить леденец, и теперь обвинял родителей в жадности.
— Я не завидую, Максим. Я считаю. Я умею считать, в отличие от тебя. Твоя камера стоит двести тысяч. Ремонт стоит двести тысяч. Если ты завтра заболеешь — лечить тебя будет не на что. Если у нас сломается стиральная машина — мы будем стирать в тазике. Ты понимаешь, что ты оставил нас без страховки? Совсем. Мы голые.
— Ничего не сломается, если не каркать, — буркнул Максим, снова усаживаясь на пол к своим игрушкам. — А насчет еды... Ну займи у мамы своей. Или кредитку открой. Сейчас всем дают, льготный период сто дней. За сто дней я раскручу канал и закрою всё с процентами.
— Занять у мамы? — прошептала Ксения. — У пенсионерки? Чтобы ты игрался в режиссера? А кредитку на кого? На меня? Потому что тебе, безработному, даже микрозайм не дадут. Ты хочешь повесить на меня еще и долги?
— Это временно! — рявкнул он, щелкая переключателями на пульте управления. — Ты инвестируешь в мужа. В семью. Когда я начну получать рекламные контракты, ты первая прибежишь просить новую шубу. И я куплю. Потому что я не жадный, в отличие от тебя.
Ксения посмотрела на коробки, на сияющий пластик дрона, на объективы, разложенные как драгоценности на грязном ковре. Вся эта техника выглядела здесь, среди старой мебели и отклеивающихся обоев, как инородное тело. Как золотой зуб во рту бомжа.
— Ты не инвестор, Максим, — сказала она тихо и жестко. — Ты паразит. Ты сосешь из меня ресурсы, прикрываясь высокими словами о творчестве. Но знаешь, в чем проблема? Паразиты живут, пока хозяин их кормит.
— Ой, всё, не начинай эти манипуляции, — он надел наушники, всем видом показывая, что аудиенция окончена. — Мне нужно настроить стабилизацию. Не мешай работать. Иди лучше ужин приготовь, раз уж купила этот свой горошек. Творцу нужны калории.
Ксения стояла молча еще несколько секунд. Ей хотелось подойти и ударить его. Или раздавить ногой этот хрупкий дрон. Но вместо этого она почувствовала странную, звенящую пустоту. Словно внутри выключили свет. Она развернулась и пошла на кухню, где капал кран. Кап-кап-кап. Только теперь этот звук не раздражал. Он отсчитывал последние секунды до взрыва.
На кухне воцарилась тишина, нарушаемая лишь мерным, издевательским стуком капель. Ксения стояла у плиты, механически помешивая в кастрюле остатки вчерашних макарон, которые теперь предстояло разогреть с тем самым горошком. Это был не ужин, а гастрономическая капитуляция. Она чувствовала себя бесконечно уставшей, словно из неё выкачали всю жизненную силу, оставив только оболочку, способную выполнять простейшие функции: дышать, стоять, терпеть.
Внезапно к привычному звуку «кап-кап» добавился какой-то посторонний, нарастающий свист. Ксения замерла с ложкой в руке. Звук исходил из-под раковины, из той самой темноты, где пряталось мусорное ведро и хитросплетение ржавых труб. Свист перешел в угрожающее шипение, а затем раздался громкий хлопок, словно выстрел пробки из бутылки шампанского.
В следующую секунду тумбу под раковиной рвануло изнутри. Дверца распахнулась, ударившись о голень Ксении, и из недр шкафа ударила мощная, ледяная струя воды. Это была не просто протечка — это был прорыв магистрали. Гнилая гибкая подводка, которая держалась на честном слове и молитвах предыдущих жильцов, наконец сдалась под напором давления и времени.
— Господи! — вскрикнула Ксения, отпрыгивая назад.
Вода била в противоположную стену, заливая розетку, старый холодильник и саму Ксению. Холодная, пахнущая железом и тиной жижа мгновенно пропитала её домашние штанины и носки. На полу начала стремительно растекаться лужа, подбираясь к коридору.
— Максим! — заорала она, пытаясь перекричать шум воды. — Максим, трубу прорвало! Срочно сюда! Перекрой стояк!
Она бросилась к раковине, пытаясь нащупать вентиль в ледяном потоке, но ржавый кран не поддавался. Он прикипел насмерть еще десять лет назад. Вода хлестала ей в лицо, заливала глаза, брызги летели на плиту, где с шипением гас огонь под кастрюлей.
— Максим! Ты оглох?! Мы топим соседей! — снова крикнула она, чувствуя, как паника ледяными пальцами сжимает горло.
В коридоре послышалось недовольное шарканье, а затем странное, назойливое жужжание. В дверном проеме кухни показался Максим. Но он не бросился к трубам. Он не схватил тряпку. В его руках был пульт управления с закрепленным смартфоном, а над его головой, противно вибрируя винтами, висел новенький серый дрон.
Глаза Максима горели не страхом, а азартом охотника, увидевшего редкую дичь.
— Ого! — выдохнул он, глядя на фонтан, бьющий из-под мойки. — Вот это напор! Ксюха, замри! Не дергайся, я сейчас ракурс поймаю!
— Ты больной?! — взвизгнула Ксения, отплевываясь от воды. — Брось эту дрянь! Вентиль в туалете, за бачком! Перекрой воду, я не могу его сдвинуть, там нужен ключ! Быстрее, у нас сейчас пол вздуется!
Максим даже не шелохнулся в сторону туалета. Он сделал шаг назад, в сухую зону коридора, чтобы брызги не попали на его драгоценную технику.
— Не могу, — ответил он совершенно спокойным, деловым тоном, глядя в экран смартфона. — Я пишу. Это же золотой контент! «Бытовая катастрофа в прямом эфире». Люди обожают смотреть на треш. Ксюша, сделай лицо потрагичнее! Попробуй заткнуть трубу рукой, это будет выглядеть эпично! Давай, работай на камеру!
Ксения замерла. Вода продолжала хлестать, заливая её по пояс, но она вдруг перестала чувствовать холод. Внутри неё что-то оборвалось. С треском, похожим на звук ломающейся кости. Она смотрела на мужа, который стоял в пяти метрах от неё, сухой и чистый, и корректировал полет дрона, чтобы тот облетел струю воды с лучшей стороны.
Для него это была не катастрофа. Не потоп, который уничтожит их пол и заставит платить соседям снизу. Для него это была картинка. Бесплатная декорация для его будущего «успеха». А она, мокрая, жалкая, испуганная женщина, была просто реквизитом. Актрисой массовки в его великом кино.
— Максим, — произнесла она тихо, но он не услышал за шумом воды и жужжанием винтов. — Помоги мне. Пожалуйста.
— Да подожди ты! — отмахнулся он, не отрывая взгляда от экрана. — Сейчас свет падает идеально, блики на воде... Скажи что-нибудь в камеру! Типа: «Мы выживаем в аду!». Ну же, прояви эмоцию!
Ксения медленно опустила руки. Она перестала бороться с фонтаном. Вода продолжала заливать кухню, превращая линолеум в болото, но ей было все равно. Она поняла одну простую, страшную вещь: она здесь одна. Совершенно одна в этой квартире, в этом браке, в этой жизни.
Она развернулась и, шлепая мокрыми носками по лужам, прошла мимо мужа. Он даже посторонился, чтобы она не задела его локтем и не сбила кадр.
— Ты куда? — крикнул он ей в спину. — Мы еще не закончили! Финал нужен!
Ксения молча зашла в туалет. Там, в узкой нише за унитазом, лежал старый разводной ключ, оставшийся от деда. Она взяла тяжелый, холодный инструмент. Руки не дрожали. Она накинула зев ключа на ржавый вентиль общего стояка и с силой, до белых костяшек, потянула на себя. Металл скрипнул, сопротивляясь, но потом поддался. Шум воды на кухне начал стихать, превращаясь из рева в жалкое бульканье.
Наступила тишина. Мертвая, тяжелая тишина, в которой слышалось только недовольное жужжание дрона, потерявшего объект съемки.
Ксения вышла из туалета, все еще сжимая в руке разводной ключ. Она была мокрая насквозь, с волос капало, тушь размазалась черными потеками по щекам. Она выглядела как призрак утопленницы, вернувшийся за возмездием.
Максим стоял в коридоре, разочарованно опуская пульт.
— Ну вот, — протянул он обиженно. — На самом интересном месте. Я только хотел крупный план твоих глаз сделать, полных отчаяния. Такой кадр запорола. Ты совсем не чувствуешь драматургию, Ксюш. Скучная ты.
Он начал сажать дрон прямо на сухой островок линолеума в прихожей, бережно, чтобы не повредить шасси.
— Ладно, смонтирую то, что есть. Наложу тревожную музыку, фильтры черно-белые... Будет бомба. Кстати, там сильно натекло? Ты бы тряпку взяла, а то сыростью пахнуть будет, аппаратура влажность не любит.
Ксения посмотрела на него. В её взгляде не было ни злости, ни истерики. Только пустота. Черная, бездонная пустота, в которой больше не было места ни для любви, ни для жалости. Она крепче сжала рукоятку ключа, чувствуя его тяжесть. Эта тяжесть была единственным реальным предметом в их доме. Все остальное — слова Максима, его планы, их «семья» — оказалось фантомом. Дымом. Пикселями на экране.
— Аппаратура не любит влажность? — переспросила она безжизненным голосом.
— Ну да, окисление контактов, все дела, — Максим беспечно махнул рукой, не замечая, как изменилось лицо жены. — Ты давай, убирай там, а я пойду материал сгонять на комп. Пока вдохновение прет.
Он наклонился, чтобы поднять дрон. Ксения сделала шаг вперед.
Максим наклонился, протягивая руку к своему серому пластиковому сокровищу, но его пальцы так и не коснулись корпуса. Тяжелый зимний ботинок Ксении, пропитанный грязной водой, с хрустом опустился прямо на центр квадрокоптера. Звук был сухим и коротким, словно кто-то раздавил гигантского жука. Тонкие лопасти разлетелись в стороны, а пластиковый корпус треснул, обнажив микросхемы. Красный огонек индикатора мигнул последний раз и погас.
Максим застыл в полусогнутом состоянии. Его мозг, казалось, отказался обрабатывать поступившую визуальную информацию. Он медленно поднял голову, и его лицо, минуту назад выражавшее скуку непризнанного гения, исказилось гримасой неподдельного ужаса.
— Ты... — просипел он, глядя то на жену, то на останки дрона под её подошвой. — Ты что наделала? Это же... Это же сорок тысяч...
— Это был плохой дубль, Максим, — ответила Ксения. Её голос звучал глухо и ровно, как удары молотка по гробовой крышке. — Стабилизация подвела. Картинка посыпалась.
Она переступила через обломки и направилась в комнату. Максим, взвыв как раненое животное, бросился к раздавленному гаджету, пытаясь собрать куски пластика дрожащими руками, словно надеялся, что если прижать их друг к другу, дрон срастется и полетит.
— Сумасшедшая! Истеричка! Я тебя засужу! Ты мне жизнь сломала! — орал он, брызгая слюной.
Но Ксения его уже не слушала. Она вошла в жилую комнату, где на диване, в безопасности и уюте, лежала основная часть «инвестиций». Камера, объективы, микрофоны. Всё то, ради чего они полгода ели пустые макароны. Всё то, что заменило ей нормальный быт и чувство защищенности.
Она подошла к дивану. Максим, услышав её шаги, вбежал в комнату следом, но остановился в дверях, увидев в её руке тяжелый разводной ключ. Он испугался. Впервые за пять лет брака он посмотрел на жену не как на удобную функцию, а как на угрозу.
— Не смей, — прошептал он, выставив перед собой ладони. — Ксюша, не смей. Это деньги. Это живые деньги. Мы можем продать, если ты так хочешь. Я сдам! Я всё сдам завтра же! Только не трогай!
Ксения усмехнулась. Улыбка получилась страшной, кривой.
— Поздно, Максим. Товарный вид уже не тот. Упаковка вскрыта. Пленочки сорваны. Ты сам сказал: возврату не подлежит.
Она размахнулась и с силой опустила ключ на переднюю линзу объектива. Стекло брызнуло во все стороны мелкой, сверкающей крошкой, похожей на алмазную пыль. Звук бьющейся оптики смешался с воплем Максима. Он дернулся было к ней, но Ксения резко повернулась, выставив инструмент перед собой.
— Стой там, — сказала она тихо. — Сделаешь шаг — и я проверю, насколько крепкая у тебя голова. Я сейчас в состоянии аффекта, мне ничего не будет. А вот тебе будет больно.
Максим вжался в косяк, его губы тряслись. Он смотрел, как она методично, без лишней суеты, сбрасывает технику на пол. Камера ударилась об угол тумбочки, отлетела крышка аккумулятора. Штатив полетел следом, с грохотом врезавшись в зеркало шкафа. Трещина змеей поползла по отражению, разделив перекошенное лицо Максима надвое.
— Вот теперь контент готов, — Ксения отшвырнула ключ на диван. — Настоящая драма. «Эстетика разрушения». Можешь снимать. Ах да, не на что. Какая жалость.
Она подошла к шкафу, открыла свою половину и достала большую спортивную сумку. Руки двигались четко, отработанно. Свитера, джинсы, белье — всё летело внутрь комком. Ей было плевать на порядок. Главное — забрать своё. Свою жизнь, которую она по ошибке оставила в этой квартире.
— Ты куда? — голос Максима дрожал, переходя на фальцет. — Ты не можешь уйти! Ты всё разгромила! Ты мне должна! Кто за это платить будет?!
— Я уже заплатила, — бросила она через плечо, застегивая молнию. — Своим временем. Своими нервами. Считай, что это была плата за мастер-класс по реальности.
Ксения закинула сумку на плечо и пошла в прихожую. Максим семенил следом, переступая через обломки своей мечты, похожий на побитую собаку, которая не понимает, почему её выгнали на мороз.
— Ксюша, подожди! Давай поговорим! Ну сорвалась, бывает. Я прощу! Слышишь, я тебя прощу! Только не уходи сейчас. Там же вода на кухне... Кто убирать будет? У меня ламинат вздуется!
В прихожей Ксения остановилась. Она посмотрела на свои сапоги, стоящие в луже, натекло уже сюда. Вода медленно подбиралась к коробке с Wi-Fi роутером, который мигал зелеными огоньками в углу.
— Ламинат — это пассив, Максим, — сказала она, наклоняясь.
Она выдернула шнур питания роутера из розетки, смотала провода и сунула устройство в карман куртки. Интернет в квартире погас. Последняя нить, связывающая Максима с его иллюзорным миром лайков и просмотров, оборвалась.
— Эй! Ты что делаешь?! — взвизгнул он. — Это мой роутер! Верни! Как я буду...
— Как хочешь, — перебила она. — Инвестируй в мобильный трафик. Или голубей почтовых заводи. Это за интернет я платила. Значит, он мой.
Она открыла входную дверь. С лестничной площадки пахнуло табаком и холодом, но этот воздух показался ей самым чистым и свежим на свете.
— И еще, — Ксения обернулась на пороге. Максим стоял посреди темного коридора, в мокрых носках, окруженный битым стеклом и пластиком. Он выглядел жалким, маленьким и абсолютно бесполезным. — В пакете на кухне банка горошка. Можешь съесть. Это мой прощальный грант твоему стартапу.
Дверь захлопнулась с тяжелым металлическим лязгом. Максим остался один. В темноте. В тишине, которую нарушало только бульканье воды на кухне и звук его собственного, сбившегося дыхания.
Он бросился к двери, дернул ручку, но замки уже щелкнули с той стороны. Он сполз по стене на пол, прямо в холодную лужу. Рядом валялся кусок объектива. Максим поднял его, поднес к глазу и посмотрел сквозь треснувшее стекло на свою квартиру. Мир был раздроблен, искажен и темен.
— Ничего, — прошептал он, сжимая осколок до крови. — Ничего. Они еще узнают. Они все пожалеют. Я сниму про это... Я обязательно что-нибудь придумаю.
Но в глубине души, там, где еще оставались крупицы здравого смысла, он понимал: кино закончилось. Титров не будет. Свет погас, и зритель ушел, забрав с собой кошелек.
На кухне с грохотом отвалилась наконец та самая плитка, упав прямо в лужу. Шлеп. Это была точка. Жирная, грязная точка в истории их семьи…