– Лен, ты только не взвивайся сразу, но я всё посчитал: маме надо сделать московскую прописку. У тебя же квартира большая, тридцать пять квадратов лишних по нормам точно есть. Она пенсию будет получать нормальную, надбавки там всякие, лекарства бесплатные. Тебе что, жалко штампик в паспорте человеку поставить? Она же мать моя, не чужой кто.
Я продолжала тереть губкой застарелое пятно жира на кафельной плитке над плитой. Скребла так яростно, что ногти под резиновыми перчатками начали ныть, а звук выходил противный, визгливый. Тряпка ходила ходуном, но я не оборачивалась. В носу стоял едкий запах чистящего средства, смешанный с ароматом пригоревшей подливки — Игорь опять забыл выключить конфорку, когда перекладывал гуляш.
– Прописку, значит, – я медленно выдохнула, не прекращая своего занятия. – Игорек, а ничего, что эта квартира — наследство от моей бабушки? И что мы с тобой этот вопрос обсуждали еще до свадьбы? Я тогда четко сказала: в этой квартире прописана только я. И точка.
– Ну, слушай, мало ли что ты там говорила три года назад, – Игорь прошел мимо, тяжело топая пятками по ламинату. – Обстоятельства меняются. Мать стареет, ей в Тамбове на её копейки не выжить. А тут — городские выплаты. Ты же у нас такая правильная, за справедливость всегда. Вот и прояви гуманность.
Он уселся за стол и включил телевизор на полную громкость. Там шло какое-то дурацкое шоу, где все орали друг на друга, и этот шум впивался в мои виски не хуже соседского перфоратора. Соседи сверху, кстати, тоже не отставали — у них ремонт шел уже второй год, и мерный гул дрели за стеной стал привычным фоном нашей медленно разваливающейся семейной жизни.
Я вытерла руки о фартук и повернулась к мужу. Игорь сидел в своей любимой растянутой майке, ковырял в зубах зубочисткой и всем своим видом показывал, что вопрос решенный. Мой когда-то ласковый Игорек, который обещал мне горы свернуть, теперь превратился в Игоря — человека, который считал, что раз он живет в моей квартире, то имеет право распоряжаться её квадратными метрами.
– Игорь, послушай меня внимательно, – я прислонилась к мойке, чувствуя холод металла через домашнюю футболку. – Московская прописка — это не просто штамп. Это право проживания. Это коммуналка, которая вырастет. Это, в конце концов, твоя мама, которая спит и видит, как бы перебраться поближе к «любимому сыночку». Если я её пропишу, она завтра же приедет с баулами.
– Ну и что? – он даже не повернул головы. – Места много. В большой комнате диван разложим. Тебе что, корона упадет, если пожилой человек в тепле поживет? Ты какая-то меркантильная стала, Лен. Всё деньги считаешь, метры свои жалеешь. Фу, противно даже.
В этот момент я поняла, что у него в голове уже всё выстроено. План готов. И я в этом плане — просто инструмент, досадное препятствие, которое нужно продавить.
Конфликт зрел давно. Последние полгода Галина Петровна, свекровь моя, названивала Игорю каждый вечер. Жаловалась на давление, на цены в магазинах, на то, что крыша в их тамбовском доме подтекает. Я слышала её голос из трубки — такой елейный, когда она знала, что я рядом, и такой требовательный, когда думала, что мы не слышим.
– Сыночка, – ворковала она, – ну как же так, ты в столице шикуешь, а мать на старости лет концы с концами сводит. Леночка же у тебя добрая, она поймет. Пропишите меня, я вам мешать не буду, в уголке примощусь.
Леночка понимала. Леночка прекрасно знала, что Галина Петровна — мастер спорта по «примащиванию». Сначала прописка, потом «ой, я на недельку заеду подлечиться», а потом — здравствуйте, я ваша тетя, и теперь я решаю, какого цвета шторы будут в вашей гостиной.
– Игорь, я не буду её прописывать, – сказала я твердо. – И тема закрыта.
– Ах, так? – он вскочил, опрокинув стул. – Значит, ты против моей семьи? Значит, ты хочешь, чтобы моя мать в нищете подыхала? Да ты знаешь, кто ты после этого? Ты эгоистка! Ты стерва холодная!
Он вылетел из кухни, громко хлопнув дверью. Я осталась стоять у раковины. В ушах звенело от крика телевизора и его воплей. Я посмотрела на свои руки — они мелко дрожали. Но не от страха. От ярости.
Эта квартира была моим единственным безопасным местом. Моя бабушка, Сашка и Танюша — мои родители, которые всю жизнь пахали, чтобы у меня был свой угол — они вкладывали в эти стены душу. Когда мы с Игорем поженились, я сразу сказала: живи, пользуйся, но хозяйка здесь я. Он тогда кивал, заглядывал в глаза: «Конечно, Малыш, мне ничего не надо, лишь бы ты была рядом».
Ага, Малыш. Прошло три года, и Малыш превратился в дойную корову, которую можно доить ради блага тамбовской родни.
Развитие событий пошло по нарастающей. Игорь начал применять тактику «холодной войны». Перестал со мной разговаривать, демонстративно заказывал еду только на себя, спал на диване в гостиной. В квартире воцарилась тяжелая, липкая атмосфера. Запах немытой посуды — он перестал её за собой убирать — смешивался с ароматом его дешевых сигарет, которые он начал курить прямо в окно на кухне, зная, что я ненавижу табачный дым.
– Слушай, Лен, – сказал он через три дня, когда я пришла с работы, едва волоча ноги. – Я тут с мамой поговорил. Она согласна платить тебе часть своей будущей пенсии за аренду «угла». Ну, чтобы ты не переживала за коммуналку. Видишь, какой она человек? Последнее готова отдать, лишь бы тебе угодить.
– Игорь, дело не в деньгах, – я медленно ставила сумку на пол, чувствуя, как внутри всё стягивается в тугой узел. – Дело в принципе. Это мой дом. Я не хочу здесь видеть никого постороннего на постоянной основе.
– Постороннего? – он аж захлебнулся. – Мать — посторонний человек? Ну ты и дрянь, Лена. Значит так: либо ты её прописываешь завтра, либо...
– Либо что? – я подняла бровь.
– Либо я подаю на развод и раздел имущества. И не думай, что твоя добрачная квартира останется в безопасности. Я в ремонт вложил кучу денег, чеки у меня есть. Я отсужу у тебя долю, и тогда мама пропишется здесь уже по моему праву. Поняла?
Я посмотрела на него как на насекомое. Какие деньги он вложил? Пять тысяч на обои в коридоре, которые мы клеили вместе, и три тысячи на новый кран? Чеки он собирал, надо же. Какой предусмотрительный оказался Игорек.
– Иди, подавай, – ответила я тихо. – Удачи.
Вечер прошел в тишине. Только гудел холодильник да шумела вода в трубах. Я сидела в спальне, глядя в окно на огни города. В голове было пусто и холодно. Я вспоминала наше начало. Как мы гуляли по парку, как он дарил мне ромашки, как мы мечтали о детях. Блин, как же быстро всё это превратилось в гниль. Как же легко человек меняет любовь на квадратные метры и надбавки к пенсии.
Точка кипения наступила на следующий день. Я была дома — взяла отгул, потому что чувствовала себя совершенно разбитой. Игорь думал, что я на работе. Я услышала, как он вошел в квартиру, и замерла в спальне. Он был не один.
– Ну вот, проходи, мамуль, – услышала я его голос. – Видишь, как хорошо. Места полно. Лена попсихует и успокоится, куда она денется. Я уже и паспорт твой взял, завтра пойдем в МФЦ, у меня там знакомый сидит, за шоколадку всё оформит без её согласия, типа она заявление подписала. Я почерк её подделаю, делов-то.
Я стояла за дверью и чувствовала, как по спине ползет ледяной холод. Без моего согласия. Подделать подпись. Знакомый в МФЦ. Значит, Галина Петровна уже здесь. С баулами.
– Ой, Игорек, – раздался елейный голос свекрови. – А не выгонит она меня? Уж больно она у тебя крутая.
– Не выгонит. Я ей сказал про раздел имущества, она притихла. Поймет, что со мной спорить бесполезно. Давай, располагайся пока в зале. Я сейчас чайку соображу.
Я медленно выдохнула. Больше никакой дрожи. Никакой жалости. Внутри включился холодный, расчетливый механизм выживания.
Я вышла из спальни. В гостиной уже стояли два огромных полосатых баула, а Галина Петровна в тапочках (моих!) по-хозяйски усаживалась в кресло.
– Ой, Леночка! – она притворно всплеснула руками. – А ты дома? А Игорек сказал, ты на работе.
Игорь, застывший в дверях с чайником, выглядел как вор, пойманный с поличным. Его глаза бегали, лицо пошло пятнами.
– Лен, а мы тут... это... мама вот приехала на разведку...
– На разведку, значит, – я прошла мимо них к тумбочке в прихожей. Взяла свой телефон. – Галина Петровна, у вас пять минут, чтобы собрать свои баулы и выйти за дверь. Игорь, тебя это тоже касается.
– Да ты что себе позволяешь! – заорал Игорь, бросая чайник на стол. – Ты на кого голос повышаешь? Это и мой дом тоже!
– Нет, Игорь. Это мой дом. И сейчас я вызываю полицию. И сообщаю, что в моей квартире находятся посторонние люди, которые пытаются совершить мошеннические действия с моими документами. Я всё слышала, Игорек. Каждое слово про подделку подписи и знакомого в МФЦ. Запись на диктофон я уже сделала.
Я действительно нажала кнопку записи, как только услышала их голоса в коридоре. Современные телефоны — великая вещь.
Лицо мужа из красного стало землистым. Он понял, что перегнул. Сильно перегнул.
– Лен, ну ты чего... я пошутил... – начал он заикаться.
– Шутить будешь в суде. Вон отсюда. Оба.
Галина Петровна, поняв, что «московская сказка» заканчивается, не дождавшись первой пенсии, взвизгнула:
– Игорек! Ты посмотри на неё! Она же ведьма! Она родную мать твою на улицу гонит!
– Вашу мать, Галина Петровна, а не мою, – ответила я, открывая входную дверь. – И на улицу вы выходите вместе со своим сыном. У вас три минуты.
Дальше был цирк. Игорь орал, свекровь причитала, они пытались хватать меня за руки, но я просто стояла у двери и смотрела на часы. Когда я начала набирать номер полиции, Игорь понял, что я не блефую. Он схватил баулы, Галина Петровна, сыпля проклятиями, вылетела в подъезд.
– Ты пожалеешь, Лена! – крикнул Игорь напоследок. – Ты одна останешься, кошек заведешь! Кому ты нужна, сухарь сушеный!
Я захлопнула дверь и провернула ключ. Дважды. Лязг металла прозвучал как музыка.
Первым делом я позвонила мастеру. Через час у меня уже были новые замки. Потом я села на диван — тот самый, на который Галина Петровна покушалась — и просто смотрела в стену.
В квартире воцарилась тишина. Настоящая. Без криков из телевизора, без запаха дешевых сигарет. Только мерный гул холодильника.
Я понимала, что завтра начнется ад. Игорь действительно подаст на развод. Он будет пытаться отсудить у меня всё, до чего дотянутся его жадные руки. Ремонт, мебель, технику. Ему будет плевать на то, что мы когда-то любили друг друга. Для него я теперь — враг, которого нужно обобрать.
Мне придется платить адвокату. Придется ходить по судам, доказывать, что чеки на три тысячи за кран не дают права на долю в квартире стоимостью в десять миллионов. Придется выслушивать гадости от общих знакомых, которым Галина Петровна уже, наверное, раззвонила о моей «жестокости».
Я посмотрела на пустую кухню. Там всё еще стояли его грязные тарелки. Я встала, подошла к столу, сгребла всю посуду в пакет для мусора и просто вынесла в контейнер на улице. Не хочу мыть. Не хочу прикасаться.
Вернулась домой, заварила себе крепкий чай. Без сахара.
Как я буду одна? Ну, во-первых, я и так была одна всё это время. Кто платил за квартиру? Я. Кто покупал продукты? В основном я, потому что Игорь «вкладывался в бизнес». Кто планировал наше будущее? Я. Он только потреблял.
У меня осталась работа. У меня остались друзья — настоящие, те, что не отвернутся. У меня остались родители — Сашка и Танюша, которые всегда за меня горой. Мама, когда я ей позвонила и всё рассказала, только вздохнула: «Наконец-то, доченька. Мы боялись тебе сказать, но Игорек твой... гнилой он человек. Справимся».
И мы справимся.
Завтра я пойду к юристу. Подам заявление на развод первой. Напишу заявление в полицию о попытке мошенничества — на всякий случай, чтобы у Игоря было меньше желания лезть со своими претензиями. Заблокирую все его номера и номера его тамбовской свиты.
Будет ли мне грустно? Наверное. Три года жизни не вычеркнешь просто так. Иногда, по вечерам, мне будет не хватать того Игорька, который когда-то умел смеяться. Но того человека больше нет. Есть Игорь — чужой, злой и жадный. И прописывать его маму в своей жизни я больше не собираюсь.
Я прошла в спальню, легла на кровать. Растянулась звездочкой. Господи, как же много места! Никто не толкается, не храпит, не тянет одеяло на себя. Тишина за окном стала какой-то прозрачной, легкой.
Я закрыла глаза и впервые за долгое время уснула мгновенно. Без мыслей о том, что я сделала не так и как угодить свекрови.
Утром я проснулась от солнца. Оно заливало всю комнату, отражаясь в зеркалах. Я встала, сделала себе кофе, вышла на балкон. Город жил своей жизнью — шумный, суетливый, московский. И в этом городе я теперь была сама по себе.
И знаете что? Это было чертовски приятное чувство. Чувство свободы.
Пусть Игорь ищет себе другую «добрую Леночку» с московской пропиской. А я... я, пожалуй, куплю себе те самые шторы, которые он называл «слишком дорогими». И буду жить так, как хочу я. В своем доме. По своим правилам.
А Галина Петровна... Ну, пусть получает свою тамбовскую пенсию. Говорят, свежий воздух в деревне очень полезен для давления. Особенно когда не тратишь силы на интриги в чужих квартирах.
Я допила кофе и улыбнулась своему отражению в окне. Жизнь продолжается. И она, блин, прекрасна, когда в ней нет места паразитам.
А вы бы прописали свекровь в своей квартире ради её пенсии?