Чайная ложка замерла на полпути к чашке — телефонный звонок разрезал тишину кухни, как бормашина. На экране высветилось фото сестры. Галина поморщилась: звонок от Людмилы в разгар рабочего дня напоминал сигнал воздушной тревоги — ничего хорошего ждать не стоило. Обычно сестра звонила либо пожаловаться, либо попросить денег, либо озадачить проблемами своего великовозрастного сына.
— Галь, привет, ты одна? — голос Людмилы звенел от возбуждения, словно она только что нашла кошелек с валютой.
— Обедаю. Что случилось?
— Слушай, не телефонный разговор. Ты когда дома будешь? Мне надо заскочить, дело на миллион. Ну, или около того.
— В шесть. Люда, не томи, что с мамой?
— С мамой всё отлично! Даже лучше, чем ты думаешь. Всё, в семь буду!
Галина медленно положила трубку. «С мамой всё отлично» в словаре Людмилы могло означать что угодно — от нового рецепта пирогов до очередной безумной идеи по переустройству дачи.
Сергей, муж Галины, пришёл раньше и уже гремел кастрюлями.
— Людмила звонила, — сообщила Галина, переодеваясь в домашнее. — Приедет вечером. Говорит, разговор серьезный.
— Денег просить будет, — буднично констатировал Сергей, пробуя суп. — Или на Дениса жаловаться.
— Не знаю. Голос был слишком радостный.
Людмила ворвалась в квартиру ровно в семь — благоухающая духами, в новом пальто, с укладкой. На человека с проблемами она походила меньше всего.
— Чай пить не буду, давайте сразу к делу, — она по-хозяйски уселась за стол, отодвинув сахарницу. — Вы же знаете, Денис женится.
— Слышали полгода назад, — кивнул Сергей, не отрываясь от телевизора, который специально сделал погромче.
— Ну вот. Свадьба в июне. Но тут загвоздка. Жить молодым негде. Настя из Подольска, там в однушке мать и брат, не вариант. А у нас вы знаете — трешка, но планировка дурацкая. Если они в Денисову комнату въедут, мы будем друг у друга на головах сидеть.
— И? — напряглась Галина.
— Мы тут посоветовались... — Людмила сделала паузу, набирая воздух. — Галь, давай маму к тебе перевезем? Временно.
Галина поперхнулась воздухом.
— Что значит «перевезем»?
— Ну, пока ребята ипотеку не возьмут или не накопят на первый взнос. Годик-полтора. У вас двушка, вы вдвоем, тишина, покой. Маме у вас лучше будет, чем в нашем балагане с молодоженами.
— Подожди, — Галина почувствовала, как кровь приливает к лицу. — Ты предлагаешь выселить мать из её дома, где она живет двадцать три года, чтобы освободить место молодым?
— Не выселить, а переместить в более комфортные условия! — обиделась Людмила. — Галь, ну не будь эгоисткой. Денису старт нужен. Ты же помнишь, как нам тяжело было.
— Я помню, как в 2005-м мы ремонт делали, полы вскрывали, и я просила тебя взять маму на три месяца. Ты отказала. Сказала, Денису уроки делать негде.
— Ой, ну ты вспомнила царя Гороха! Тогда Дениска маленький был, ему режим нужен. А сейчас ситуация другая.
— Конечно, другая, — вступил Сергей, выключая звук телевизора. — Теперь Дениске двадцать семь, и ему нужна отдельная хата для размножения.
— Сергей, не хами! — взвизгнула Людмила. — Это семейный вопрос!
— Вот именно. Мать — это семья. А ты её как старый диван, на дачу сплавляешь.
Людмила ушла, хлопнув дверью так, что посыпалась штукатурка.
— Год-полтора... — задумчиво протянул Сергей. — Знаем мы это «временно». Сначала ипотека, потом Настя забеременеет, потом «ребенку нужен покой». Это билет в один конец, Галя. Если мама переедет, она отсюда только вперед ногами выедет.
Галина молчала. Она понимала, что муж прав, но чувство вины, прививаемое с детства («ты старшая, ты должна уступать»), уже начало грызть изнутри.
Утром позвонила сама Нина Петровна.
— Галя, ты почему сестре отказала? — голос матери был ледяным.
— Мам, это не мешок картошки перевезти. Это серьезное решение.
— А что тут решать? Людочке тяжело. Денису жизнь устраивать надо. Ты в своей двушке как королева живешь, а сестра крутится.
— Мама, ты двадцать три года живешь с Людой. Это твой дом.
— Обстоятельства изменились, Галина. Не будь черствой. Я тебя вырастила.
Три дня Галина ходила сама не своя. Коллеги косились, но вопросов не задавали. А вечером четверга позвонила троюродная сестра Валя — главная сплетница района и, по совместительству, самый надежный источник информации.
— Галка, сидишь? Сядь. Я тут в поликлинике в очереди сидела, а за мной — Витька, муж Людмилин. С кем-то по телефону трепался.
— И что?
— А то. Он рассказывал, что они уже нашли квартирантов в комнату тещи. Двух студентов. За сорок тысяч в месяц!
— Каких квартирантов? Там же Денис с женой жить будут...
— Какая жена, Галя? — рассмеялась Валя. — Денис уже полгода как квартиру с Настей снимает на другом конце города! Они и не собирались к родителям въезжать. Людка просто хочет комнату сдать, чтобы кредит за машину закрыть и ремонт доделать. А мать ей мешает.
Галину словно ледяной водой окатило. Свадьба, «молодым негде жить», «временно» — всё это было ложью. Наглой, продуманной ложью ради сорока тысяч рублей в месяц.
Она перезвонила сестре.
— Люда, а зачем тебе сдавать комнату, если там будут жить молодые?
В трубке повисла тишина. Тяжелая, вязкая.
— Валька уже донесла? — голос сестры стал жестким. — Ну и что? Да, сдавать. Нам деньги нужны. Денису помогать надо, машину чинить. У вас с Сергеем зарплаты хорошие, вам не понять.
— Ты продала мать за сорок тысяч?
— Не продала, а рационально использую ресурсы! Мама не против!
— Мама знает про квартирантов?
— Конечно. Мы вместе решали.
Этот удар был сильнее. Мать знала. Мать участвовала в сговоре против старшей дочери.
— Я не возьму маму, Люда. Раз у вас бизнес-проект, решайте его без меня.
Но через два дня, в субботу утром, в дверь позвонили. На пороге стояла Нина Петровна с двумя клетчатыми сумками и чемоданом.
— Принимай гостей, — заявила она, втискиваясь в прихожую.
— Мама, мы же не договорились...
— А мне некуда идти. В моей комнате уже живут мальчики-студенты. Люда договор подписала, деньги взяла за два месяца вперед.
Сергей вышел из кухни, вытирая руки полотенцем. Увидев тещу с баулами, он побелел.
— Нина Петровна, это называется рейдерский захват.
— Называй как хочешь, зятек. Я к дочери приехала. Имею право по закону.
— По человеческому закону, — тихо сказала Галина, глядя матери в глаза, — детей не обманывают. Вы с Людой врали мне про свадьбу. Вы хотели сделать из меня дурочку.
— Цель оправдывает средства, — отрезала мать, снимая пальто. — Где я буду спать?
Две недели прошли как в аду. Нина Петровна установила свои порядки: переставила посуду («у тебя всё не под рукой»), критиковала еду Сергея («слишком жирное, печень посадишь»), громко смотрела сериалы до ночи. Но хуже всего было постоянное сравнение.
— Вот у Людочки занавески светлые, глаз радуется, а у тебя склеп.
— Вот Людочка всегда знала, как к матери подойти, а ты сухарь.
Сергей задерживался на работе. Дочь Оксана перестала приезжать по выходным. Семья трещала по швам.
В один из вечеров Галина не выдержала.
— Мама, если Люда такая хорошая, почему она выставила тебя ради сорока тысяч?
— Она не выставила. Ей нужно помочь.
— А мне помощь не нужна? Мне нужно сохранить мужа и нервы.
— Мужья приходят и уходят, а мать одна.
— Вот именно, мама. Одна. И сейчас она разрушает мою жизнь так же хладнокровно, как разрешила разрушить свой быт Людмиле.
Развязка наступила неожиданно. Позвонила Валентина.
— Галка, ты не поверишь. Весь дом гудит. Соседка Людмилы, баба Шура, увидела этих студентов и устроила скандал. Мол, как так, Нину Петровну, божьего одуванчика, выгнали, а чужих мужиков заселили! Там такое началось! Людку в магазине пристыдили, сказали, что опеку напустят, мол, стариков обижает. Для неё же мнение людей — святое.
— И что?
— Выгнала она студентов. Вчера съехали.
Вечером приехала Людмила. Выглядела она помятой и злой.
— Собирайся, мам. Поехали домой.
Нина Петровна, сидевшая перед телевизором, даже не повернула головы.
— Не поеду.
— В смысле? — опешила Людмила.
— Мне здесь нравится. Тихо, никто не орет, зять вежливый, хоть и смотрит волком. Я остаюсь.
Галина встала между ними.
— Нет, мама. Ты не остаешься.
Нина Петровна медленно подняла на неё глаза, полные искреннего удивления.
— Ты выгоняешь мать?
— Я возвращаю тебя туда, где ты, по твоим словам, была счастлива двадцать три года. К любимой дочери.
— Галя, как ты можешь? — всхлипнула Людмила, но в глазах читался страх: если мать не вернется, позор перед соседями будет вечным.
— Могу. Я больше не хочу быть удобной. Я хочу быть живой.
Сергей молча вынес чемодан к лифту. Нина Петровна уходила с прямой спиной, ни разу не оглянувшись. Людмила суетилась вокруг, пытаясь сохранить лицо, но в её движениях сквозила паника.
Когда дверь за ними закрылась, в квартире повисла звенящая тишина.
— Думаешь, простят? — спросил Сергей, обнимая жену за плечи.
— Нет, — покачала головой Галина. — Будут виноватить до конца жизни. И всем расскажут, какая я плохая дочь.
— Плевать, — сказал он. — Зато мы дома.
Галина подошла к окну. Внизу, у подъезда, Людмила усаживала мать в машину. Они о чем-то спорили. На душе было гадко, словно Галина прикоснулась к чему-то липкому, но впервые за много лет она почувствовала странную, забытую легкость. Свою ношу она наконец-то поставила на землю.