– Это тебе.
Коробочка с браслетом легла на стол рядом с моим кофе. Четвёртый подарок за неделю, и я уже сбилась со счёта — сколько их было до этого? Цветы каждый вечер. Серьги на третье свидание. Духи на пятое.
Я подняла глаза на Игоря, но в полумраке кафе лица толком не разглядела — только силуэт, широкие плечи, уверенные движения. Взгляд, который тогда казался мне тёплым.
Мы встречались вечерами, всегда поздно, всегда он выбирал место. Он был другом моего тогдашнего парня Серёжи, и это казалось мне романтичным — увёл, отбил, выбрал именно меня. Серёжа был хорошим, добрым, но скучным. А Игорь — уверенным, знающим, чего хочет.
– Тебе идёт, — сказал он, застёгивая браслет на моём запястье.
Четырнадцать дней подряд — цветы, украшения, кафе с приглушённым светом. Я чувствовала себя принцессой из тех фильмов, где богатый мужчина влюбляется в обычную девушку и меняет её жизнь навсегда.
Он и правда изменил мою жизнь. Только не так, как я представляла.
Через три месяца мы решили жить вместе. Своего жилья не было ни у него, ни у меня, и мои родители предложили нам комнату. Мама с папой жили в трёхкомнатной квартире, так что места хватало. Временно, сказали мы. Пока не встанем на ноги.
Временно растянулось на годы.
Игорь работал менеджером в строительной компании, я работала специалистом в call-центре. Первые месяцы прошли тихо — он уходил рано, возвращался поздно, по выходным мы гуляли в парке и строили планы.
А потом начались звонки.
Его мама, Фаина Петровна, звонила каждый день. Иногда дважды. Утром — узнать, как дела. Вечером — рассказать о своих. Разговоры длились по сорок минут, и после каждого Игорь смотрел на меня странно. Как будто измерял, взвешивал, сравнивал.
– Мама говорит, ты не умеешь готовить, — сказал он однажды за ужином.
Я готовила три часа. Запекала мясо с травами по рецепту из журнала, делала салат из свежих овощей, даже пирог с яблоками испекла — первый раз в жизни.
– Она же не пробовала, — ответила я, стараясь, чтобы голос звучал спокойно.
– Она знает. Она всегда знает.
Тонкие губы поджались — точь-в-точь как у его матери, я это потом заметила. Генетика не врёт.
Три-четыре раза в неделю — звонки с претензиями. Кира не так убирает. Кира не так воспитывает. Кира не так разговаривает. Кира слишком громко смеётся. Кира слишком мало улыбается. Кира, Кира, Кира.
При этом со мной Фаина Петровна общалась вежливо, даже ласково. Когда приезжала в гости — раз в месяц, как по расписанию — называла меня «доченькой», интересовалась здоровьем, хвалила причёску. А потом уезжала, и начинались звонки.
– Мама сказала, у тебя пыль на подоконнике. Позор.
Я встала и проверила. Пыли не было. Я вытирала подоконники каждое утро.
– Где пыль? — спросила я.
– Мама видела.
Спорить было бесполезно. Я быстро это поняла. Любое возражение превращалось в «ты не уважаешь мою маму», а это означало неделю молчаливого презрения. Поэтому я старалась соответствовать.
Вставала в шесть утра, чтобы успеть приготовить завтрак до работы. Гладила Игорю рубашки так, чтобы ни одной складочки — он проверял, водил пальцем по швам. Убирала квартиру каждый день, протирала каждую поверхность.
Моя мама однажды сказала:
– Ты себя загоняешь. Так нельзя.
– Всё хорошо, — ответила я. — Просто хочу, чтобы ему было комфортно.
Мама покачала головой, но промолчала. Она видела больше, чем я. Но разве дети слушают родителей?
Через год родилась Алиса.
Роды были тяжёлыми — двадцать часов, потом экстренное кесарево. Я лежала в палате, слабая, измученная, но счастливая. Моя дочь. Моя маленькая девочка.
Игорь приехал на следующий день. Взял Алису на руки, посмотрел на неё — и улыбнулся. Настоящей улыбкой, без той тени, которую я научилась замечать.
– Красивая, — сказал он. — Вся в меня.
Не в нас. В него.
Я списала это на волнение. Мужчины иногда говорят глупости, когда нервничают.
Выписались через пять дней. Мама встретила нас пирогом и накрытым столом, папа молча обнял и ушёл к себе — он у нас не любитель шума. Всё было хорошо.
А через неделю приехала Фаина Петровна.
Она осмотрела квартиру, заглянула в нашу комнату, провела пальцем по полке. Потом подошла к кроватке, где спала Алиса.
– Не так пелёнки сложила, — сказала она, не оборачиваясь. — Мой Игорёк привык к порядку.
Игорёк. Ему было двадцать шесть лет.
Я промолчала. Переложила пелёнки так, как она показала. Фаина Петровна кивнула — одобрительно, как дрессировщик, который добился от животного нужного трюка.
– Молодец, — сказала она. — Учишься.
Через три дня я узнала от соседки Тамары Васильевны, что свекровь жаловалась ей на меня два часа подряд. Неумеха. Лентяйка. Не ценит моего сына. Ребёнка родила, а сама — ни рыба ни мясо.
Тамара Васильевна рассказала это с сочувствием, но мне от этого легче не стало.
Две недели я не могла смотреть Фаине Петровне в глаза. А она продолжала называть меня «доченькой» и улыбаться этими тонкими поджатыми губами.
– Почему ты мне не сказал, что твоя мама так обо мне говорит? — спросила я Игоря ночью, когда Алиса уснула.
Он лежал спиной ко мне, уставившись в телефон.
– Мама имеет право на своё мнение, — ответил он, не оборачиваясь. — И вообще, может, стоит прислушаться? Она жизнь прожила, знает.
– Но это несправедливо! Я стараюсь, я...
– Ты споришь, — перебил он. — Вот именно поэтому мама и недовольна. Ты всё время споришь.
Я хотела возразить. Хотела сказать, что это первый раз за полгода, когда я вообще открыла рот. Но посмотрела на его спину, напряжённую, отстранённую, и снова проглотила слова.
В ту ночь Алиса плакала до четырёх утра. Колики, сказала педиатр. Обычное дело. Пройдёт через пару месяцев.
Я укачивала дочку, ходила по комнате кругами, пела колыбельные, которые помнила с детства. Игорь спал в соседней комнате с берушами — «мне завтра на работу, я не могу не высыпаться».
Утром он вышел на кухню свежий, выбритый, в отглаженной рубашке.
– Ты ужасно выглядишь, — сказал он, наливая кофе. — Мама была права — ты не справляешься.
Пальцы сжались на краю стола. Ногти впились в ладонь — я потом обнаружила красные полумесяцы на коже. Не справляюсь? Я одна встаю к ребёнку каждую ночь, готовлю, убираю, пытаюсь работать удалённо между кормлениями — и я не справляюсь?
Слова поднялись к горлу, но я их удержала. Хорошие жёны не скандалят. Хорошие жёны понимают. Хорошие жёны терпят.
Я была хорошей женой.
Когда Алисе исполнилось два, родился Миша. Вторые роды прошли легче, но восстанавливалась я дольше — организм уже не тот, сказала врач.
Игорь к тому времени получил повышение и стал начальником отдела. Зарплата выросла, он чаще улыбался, и я подумала — вот, теперь всё будет хорошо.
А потом Фаина Петровна решила начать новую жизнь.
Она позвонила вечером, когда я кормила Мишу. Игорь говорил с ней сорок минут, и по обрывкам фраз я понимала — что-то серьёзное.
– Мама продаёт квартиру, — объявил он, положив трубку. — Уезжает в Краснодар. Там теплее, там море рядом, там дешевле жить.
– Она продаёт квартиру? — переспросила я. — Единственную?
– Там купит другую. Всё просчитано.
Фаине Петровне было пятьдесят семь лет. Одинокая женщина, без опыта переездов, с завышенными ожиданиями. Мне было тревожно, но я ничего не сказала — какое моё дело? Это же его мама.
Первые полгода всё шло неплохо. Звонки стали реже — раз в неделю вместо ежедневных. Претензий убавилось. Я даже начала дышать свободнее, научилась не вздрагивать от телефонных звонков.
А потом Фаина Петровна позвонила в слезах.
Всё пошло не так. Квартира в Краснодаре оказалась с проблемами — то ли документы не те, то ли соседи ужасные, то ли вообще обман. Работу она не нашла — кому нужен бухгалтер на пенсии? Деньги от продажи московской квартиры таяли. Мечта о море и тепле превратилась в кошмар.
– Маме нужно вернуться, — сказал Игорь тем вечером. — Ей нужны деньги на билеты и первое время. Пока не устроится.
– Сколько? — спросила я.
– Всё, что есть.
Я была в декрете со вторым ребёнком. Декретные — сорок семь тысяч рублей, то что осталось. Это были все мои деньги. На эти деньги я планировала купить Алисе зимнюю куртку — она выросла из старой. Мише — новый комбинезон. Заплатить за интернет и телефон. Отложить хоть что-то на чёрный день.
– А твоя зарплата? — спросила я осторожно.
Игорь отвёл глаза.
– Меня сократили. На прошлой неделе.
На прошлой неделе. Семь дней он приходил домой, ужинал, смотрел телевизор — и ни слова. Семь дней я думала, что всё нормально.
– Почему ты не сказал раньше?
– Не хотел тебя расстраивать.
Расстраивать. А теперь — отдай все деньги, и это нормально?
– Мы справимся, — добавил он. — Главное — маме помочь. Она же для меня всё сделала. А ты? Ты для меня что сделала?
Восемь лет. Семь лет брака, двое детей, бессонные ночи, готовка, уборка, работа — всё это ничего не значило. Я была функцией, приложением к его жизни. Удобной. Послушной. Незаметной.
Я отдала деньги.
Сорок семь тысяч — всё, что было. Алиса проходила ту зиму в куртке на размер меньше. Миша донашивал комбинезон, который протёрся на коленях. Но Фаина Петровна вернулась.
И знаете, что она сказала мне при встрече?
– Ты хорошая девочка, Кира. Послушная.
Послушная. Как собачка, которая приносит тапочки.
Внутри что-то хрустнуло. Еле слышно, как веточка под ногой в осеннем лесу.
После возвращения Фаина Петровна поселилась у своей сестры — временно, пока не найдёт жильё. Игорь нашёл новую работу через два месяца, зарплата оказалась даже выше прежней. Всё вроде бы налаживалось.
Но он изменился.
Раньше Игорь возвращался к семи вечера, мы ужинали вместе, он читал Алисе сказки перед сном. Теперь — задержки «на работе» до десяти, до одиннадцати. Встречи с коллегами, которых я никогда не видела. Командировки, которых раньше не было.
– Ты где был? — спрашивала я в полночь, когда он появлялся на пороге.
– С клиентами. Переговоры затянулись.
Он пах чужими духами. Не сильно, но я чувствовала — что-то сладкое, цветочное, совсем не похожее на мой простой дезодорант.
Три раза в неделю — «переговоры». Он почти не бывал дома по вечерам.
– Может, мне познакомиться с твоими коллегами? — предложила я однажды. — Устроим вечеринку?
– Зачем? — он посмотрел с недоумением. — Это работа. Тебе там нечего делать.
Нечего. Я жена, мать его детей, и мне нечего делать в его жизни.
Фаина Петровна приходила в гости каждую субботу. Проверяла квартиру, играла с внуками, критиковала мою стряпню. Однажды она принесла солянку — «настоящую, как Игорёк любит».
– Попробуй, — сказала она мне. — Научись готовить.
Я попробовала. Солянка была пересолена.
– Вкусно, — сказала я.
– Вот видишь, — Фаина Петровна улыбнулась. — А ты так не умеешь.
Игорь съел три тарелки и похвалил маму пять раз. Мою запеканку, которую я готовила два часа, он даже не попробовал.
– Не хочу, — сказал он. — Сыт уже.
Вечером, когда дети уснули, я стояла на кухне и мыла посуду. Руки в мыльной пене, спина ноет, глаза слипаются. Три часа сна за ночь, у Мишы резались зубы и он плакал.
Игорь зашёл за стаканом воды.
– Ты опять ничего не приготовила нормального, — сказал он, открывая холодильник. — Мама за три часа такой стол накрывает...
– Я работаю, — ответила я тихо. — У меня двое детей. Я не высыпаюсь.
– Я тоже работаю. И что?
Что — я не знала. Я не знала, что отвечать, что делать, как быть. Просто существовала день за днём, растворялась в быту, забывала, кем была до всего этого.
Когда-то я любила читать. Могла за выходные проглотить роман. Теперь не помнила, когда в последний раз брала книгу в руки.
Когда-то я рисовала акварелью. Пейзажи, цветы, портреты. Краски засохли в коробке на антресолях.
Когда-то у меня были подруги. Юля, Маша, Катя — мы встречались по пятницам, болтали часами. Теперь я не помнила их номеров телефонов.
Я стала тенью. Функцией. Хорошей женой, которая ничего не просит и всё отдаёт.
Телефон я нашла случайно.
Игорь забыл его на кухонном столе, когда выбежал в магазин за сигаретами. Обычно он носил его с собой везде, даже в ванную. А тут - оставил.
Экран загорелся от моего прикосновения. Переписка была открыта.
«Скучаю по тебе, котик» — писала какая-то Лена.
«Я тоже, малыш. Скоро буду свободен» — отвечал мой муж.
Свободен.
Я пролистала выше. Фотографии - она присылала ему свои снимки. Молодая, лет двадцать пять, длинные волосы, яркая помада. Планы на будущее - они собирались вместе в отпуск. Обсуждение нашей семьи - «когда ты уже разведёшься с этой занудой?».
Занудой. Восемь лет я была занудой, которая мешала его счастью.
Телефон выпал из рук. Экран треснул о плитку, и в этом треске было что-то окончательное. Как будто не стекло разбилось, а что-то во мне.
Я стояла посреди кухни и не могла пошевелиться. Колени дрожали, перед глазами плыло. Восемь лет — все эти годы я старалась быть хорошей женой. Терпела критику, отдавала последние деньги, вставала ночами к детям, отказывала себе во всём. И он — свободен?
Дверь хлопнула. Игорь вернулся.
Он увидел телефон на полу, потом моё лицо. И сразу всё понял.
– Это не то, что ты думаешь, — сказал он.
Классика всех изменников.
– Я подаю на развод, — ответила я.
Голос не дрожал. Руки — да, тряслись, но голос был ровный. Как будто не я говорила, а кто-то другой, сильнее меня. Та Кира, которая была до него. Та, которую я забыла.
Игорь смотрел с изумлением. Потом с раздражением. Потом с презрением.
– Ты без меня пропадёшь, — сказал он. — Ты же ничего не умеешь. Кто тебя возьмёт — разведёнку с двумя детьми?
Разведёнку. Как будто это клеймо, а не статус.
– Уходи, — сказала я.
– Ты пожалеешь.
– Может быть. Но не сегодня.
Он собрал вещи за час. Две сумки — и восемь лет нашей жизни уместились в две сумки. Ушёл, хлопнув дверью так, что задрожали стены.
Алиса проснулась от шума.
– Мама? Что случилось?
– Ничего, солнышко. Папа уехал по делам.
Она кивнула и уснула снова. Дети - они верят родителям. Это потом они перестают.
Я просидела на кухне до рассвета. Смотрела, как темнота за окном сменяется серым, потом розовым, потом голубым. Первое утро без него.
И знаете что? Я дышала. Впервые за много лет — глубоко, полной грудью.
Два года прошло.
Развод оформили через три месяца. Игорь не стал бороться за детей, они его не интересовали. Алименты платит, но нерегулярно и меньше, чем должен. Я не судилась, не было сил.
Он живёт с той Леной. Они переехали в квартиру, которую ему купила мама - продала что-то, заняла у родственников. Говорят, счастливы. Фаина Петровна обожает новую невестку: «вот она умеет готовить, не то что некоторые».
А я?
Я поднимаю наших детей одна. Две работы — кассиром днём, фрилансером вечерами. Алисе уже восемь, она пошла в школу. Мише шесть, он ходит в садик. Они спрашивают про папу редко — раз в месяц он забирает их на выходные, и этого им хватает.
Тяжело? Очень.
Денег не хватает. Времени не хватает. Сил не хватает. Иногда я падаю на кровать в полночь и не могу вспомнить, ела ли сегодня.
Но знаете что?
Я свободна.
Свободна от масок хорошей жены. Свободна от бесконечных попыток соответствовать чужим ожиданиям. Свободна от его холодного взгляда и материнских звонков с претензиями. Свободна от ощущения, что я — прислуга без права голоса.
Иногда ночью я вспоминаю те первые две недели. Рестораны с приглушённым светом, подарки, браслеты и серьги. Он купил меня тогда, как вещь. Красивую обёртку, за которой я так и не разглядела, что внутри. Может, потому и встречались вечерами, в полумраке — чтобы я не увидела раньше времени?
Его деньги не сделали меня счастливой. Его подарки не означали любовь. Они означали: ты теперь моя, ты должна соответствовать, ты должна быть удобной.
Восемь лет я была удобной. И забыла, кто я.
Сейчас вспоминаю. По кусочкам, медленно, с трудом — но вспоминаю.
Вчера достала краски. Засохли, конечно, но я купила новые. Алиса рисует рядом, и это счастье.
Позавчера позвонила Юле. Она обрадовалась. Мы встречаемся в пятницу.
Я учусь жить заново. Без оглядки на чужое мнение. Без страха сказать «нет». Без необходимости быть хорошей для кого-то.
Мне тридцать, у меня двое детей, съёмная квартира и кредит на стиральную машинку. По меркам Фаины Петровны, я - неудачница.
По моим меркам - я наконец-то живу.
А вы бы терпели ради семьи? Или я сама виновата, что так долго молчала?
История из реальной жизни. Имена изменены. Любые совпадения случайны.