— Твоя мама взяла кредит на шубу, а гасить его должна я со своей премии? Ты совсем совесть потерял? Я в этой шубе даже не хожу! Скажи своей матери, пусть сдает её в ломбард, продает дачу, делает что хочет, но я не дам ни копейки! Я не нанималась банкоматом для твоей родни! — визжала жена, услышав гениальный план мужа по спасению бюджета свекрови.
Юля стояла посреди кухни, сжимая в руках мокрое полотенце, которым только что вытирала тарелки. Её трясло. Буквально пять минут назад она вернулась домой, предвкушая спокойный ужин и просмотр сериала, а вместо этого получила ушат ледяной воды за шиворот. Анатолий сидел за столом, ковырял вилкой остывшую котлету и смотрел на супругу с выражением искреннего непонимания, словно она только что отказалась спасать котенка из горящего дома, а не оплачивать чужую прихоть.
— Юль, ну чего ты орешь-то сразу? Соседи же услышат, — поморщился он, откладывая вилку. — Никто тебя банкоматом не считает. Просто так обстоятельства сложились. Мама давно мечтала, ты же знаешь. Она женщина видная, ей перед подругами стыдно в пуховике ходить. Тем более, там акция была, "черная пятница" или что-то такое. Грех было не взять. Норка, поперечка, цвет "графит". Она когда мерила, даже продавщицы сказали — королева.
— Королева? — переспросила Юля, чувствуя, как внутри закипает бешенство. — Толя, твоей маме шестьдесят пять лет, она на пенсии. Какой к черту "графит"? Какой кредит? Ты мне месяц назад ныл, что у нас на замену масла в твоей развалюхе денег нет, а теперь выясняется, что маменька в мехарядится, рассчитывая на мой карман?
— Ну не на твой карман, а на наш семейный бюджет, — поправил её Анатолий назидательным тоном. — Мы же семья. У нас всё общее. Тем более, ты сама говорила, что тебе премию хорошую выписывают по итогам года. Там сумма приличная, я прикинул — как раз хватит, чтобы закрыть основной долг, и проценты не набегут. Мама же не знала, что там переплата дикая будет, ей в салоне мозги запудрили, страховку впарили. Она старый человек, её обмануть — раз плюнуть. Мы должны помочь, иначе её коллекторы со свету сживут.
Юля швырнула полотенце на столешницу. Звук получился глухой и неприятный. Она смотрела на мужа и не узнавала человека, с которым прожила пять лет. Или узнавала, но просто боялась себе признаться, что всегда видела в нём эту мелкую, липкую хитрость.
— Толя, ты меня слышишь вообще? — процедила она, стараясь говорить тише, но голос предательски срывался. — Эта премия — не "общая". Я на неё пахала как лошадь, задерживалась до ночи, брала чужие отчеты. Я эти деньги откладывала не на шубы, а на свои зубы! У меня мост шатается, мне импланты ставить надо, ты знаешь, сколько это стоит? Или мне без зубов ходить, зато твоя мама будет в норке щеголять?
— Ой, да ладно тебе прибедняться, — отмахнулся муж, снова принимаясь за котлету. — Зубы у тебя нормальные, не видно же ничего, когда улыбаешься. Можно и в обычной поликлинике сделать, по полису, бесплатно. А шуба — это вещь. Это вложение. И вообще, как ты себе представляешь: маме будут звонить какие-то бандиты, угрожать, а мы будем сидеть на деньгах и зубы лечить? Это эгоизм, Юля. Чистой воды эгоизм.
Анатолий говорил это с такой уверенностью, с таким спокойным превосходством, что Юле захотелось не просто кричать, а взять со стола тяжелую чугунную сковородку. Он действительно не понимал. Для него деньги жены были чем-то само собой разумеющимся, ресурсом, который просто существует в тумбочке, и которым он, как глава семьи (пусть и номинальный), имеет право распоряжаться.
— Значит, эгоизм... — медленно произнесла она, садясь на табурет напротив него. — А то, что твоя мама, зная, что у сына зарплата тридцать тысяч, идет и берет вещь за сто пятьдесят — это не эгоизм? То, что она даже не позвонила мне, не спросила, сможем ли мы потянуть, а просто поставила перед фактом — это забота о семье?
— Она не хотела тебя беспокоить, — буркнул Толя, не глядя ей в глаза. — Она мне позвонила. Сказала: "Сынок, я такую красоту нашла, сил нет, но пенсия маленькая". Я ей сказал — бери, мам, не переживай, мы с Юлькой решим. Я же мужчина, я слово дал. Ты хочешь, чтобы я перед матерью балаболом выглядел?
Юля закрыла лицо руками. Ей казалось, что она спит и видит дурной сон. "Я слово дал". За чужой счет. Как это было типично для Анатолия.
— Ты дал слово, ты и плати, — глухо сказала она сквозь ладони. — Иди в такси, грузчиком, сдавай кровь, почку продай. Меня это не касается. Моя премия пойдет на стоматолога и на отпуск. Я два года моря не видела, пока мы твои кредиты за машину гасили.
— На какой еще отпуск? — Анатолий поперхнулся и уставился на жену с нескрываемым возмущением. — Ты сейчас серьезно? У матери проблема, долг висит, проценты капают каждый день по тысяче рублей, а ты про море думаешь? Ты вообще человек или где? Мама, между прочим, для нас старается, говорит, потом эту шубу тебе отдаст... ну, или внукам оставит. Это наследство! А ты всё о своей шкуре печешься.
— О своей шкуре я пекусь, потому что в отличие от твоей мамы, я на неё зарабатываю сама, — Юля убрала руки от лица. Её глаза были сухими и холодными. — И давай-ка мы расставим точки над "і". Ты пообещал деньги, которых у тебя нет. Ты распорядился моей премией, даже не спросив меня. И теперь ты сидишь тут, жрешь мои котлеты и обвиняешь меня в том, что я не хочу спонсировать глупость твоей матери?
— Не смей называть маму глупой! — Анатолий стукнул кулаком по столу, да так, что подпрыгнула солонка. — Она женщина с запросами, она привыкла жить достойно! Отец её баловал, а я чем хуже? Я тоже хочу, чтобы моя мать ни в чем не нуждалась. И если моя жена получает больше меня, это не повод унижать мою семью.
— А я и не унижаю, — Юля встала, чувствуя, как усталость сменяется злой решимостью. — Я просто считаю. И цифры, Толя, совсем не в твою пользу. Твоя мама живет в своей квартире, получает пенсию, ты ей подкидываешь каждый месяц. А мы живем в моей квартире, коммуналку плачу я, продукты покупаю я, а ты свои копейки тратишь на бензин и пиво. И теперь ты требуешь, чтобы я отдала всё, что скопила за год, просто чтобы Тамара Игоревна пофорсила перед соседками?
Анатолий покраснел. Упоминание о том, кто в доме хозяин и добытчик, всегда действовало на него как красная тряпка на быка. Но крыть было нечем, поэтому он решил зайти с козырей морали.
— Знаешь, Юля, я думал, ты добрее. Думал, ты понимаешь, что такое семья. А ты... ты просто жадная. Тебе бумажки дороже отношений с родными людьми. Ну ничего, я маме так и скажу. Скажу, что невестка у неё — куркуль, и что ей плевать на здоровье свекрови. Пусть знает, кого мы пригрели.
— Пригрели? — Юля нервно рассмеялась. — Кто кого пригрел, Толя? Ты ничего не перепутал?
Разговор заходил в тупик, но Юля понимала — это только начало. Анатолий так просто не отступит, ведь он уже пообещал маме "сладкую жизнь", и признаться в собственной несостоятельности для него было страшнее, чем потерять уважение жены.
— Давай без громких слов про «пригрели», — холодно оборвала его Юля. Она резко выдвинула ящик стола, достала оттуда блокнот и ручку, с которыми обычно составляла список покупок, и с грохотом опустила их перед мужем. — Раз ты у нас такой щедрый сын и глава семьи, давай займемся математикой. Я люблю цифры, Толя. Они, в отличие от тебя, никогда не врут.
Анатолий напрягся, отодвигаясь от стола, словно ручка была ядовитой змеей.
— Зачем это? Опять ты начинаешь своё мелочное счетоводство? — скривился он. — В семье деньги должны быть общими, а не «твоё-моё». Это, знаешь ли, убивает всю романтику и доверие.
— Романтику убивает то, что твой вклад в бюджет заканчивается ровно через неделю после зарплаты, — парировала Юля, открывая чистую страницу. — Смотри внимательно. Пишем: «Доходы Анатолия». Тридцать пять тысяч рублей. Чистыми. Иногда сорок, если премия, но это редкость, как снег в июле. Теперь расходы. Бензин для твоей «ласточки», которая жрет как танк, — восемь тысяч. Сигареты, обеды на работе, пиво по пятницам с друзьями — ещё десятки. Запчасти? В прошлом месяце ты купил какой-то генератор за двенадцать. Итого? У тебя остается дай бог пять тысяч на еду. На твою еду, Толя. Про коммуналку, интернет и бытовую химию я молчу.
Она быстро писала цифры, подчеркивая их жирными линиями. Бумага чуть не рвалась под нажимом.
— Ты утрируешь! — взвизгнул Анатолий, чувствуя себя неуютно под её пристальным взглядом. — Машина нам нужна! Мы на ней на дачу ездим! И вообще, я не виноват, что на заводе сейчас заказов мало. Я ищу варианты!
— Ты ищешь варианты уже три года, лёжа на диване с телефоном, — Юля не дала ему перехватить инициативу. — А теперь давай посчитаем мои доходы. Моя зарплата — девяносто. Премия, на которую ты раззявил рот, — сто пятьдесят. Квартира, в которой ты живешь, — моя. Ремонт, который мы делали два года назад, оплачен мной. И теперь, внимание, вопрос: на каком основании ты, человек, который едва себя кормит, решаешь распорядиться моими ста пятьюдесятью тысячами? Ты не просто «слово дал», ты распорядился чужим имуществом. Это как если бы я продала твою почку, потому что пообещала подруге новый айфон.
Анатолий вскочил, опрокинув стул. Его лицо пошло красными пятнами.
— Ты… ты меркантильная стерва! — выплюнул он. — Ты мне сейчас куском хлеба попрекаешь? Я муж твой! Я, может, и не миллионер, но я стараюсь! А ты считаешь каждую копейку, как бабка на базаре. Да, я пообещал маме! Потому что она — мать! Она меня вырастила! И если ей на старости лет захотелось пожить по-человечески, я расшибусь, но сделаю!
— Так расшибись! — Юля тоже повысила голос, глядя на него снизу вверх, но с таким презрением, что он осекся. — Расшибись сам! Иди возьми кредит на себя. Ах да, тебе же не дадут. У тебя кредитная история испорчена ещё теми микрозаймами на ставки, которые мы гасили два года назад. Помнишь? Или память отшибло?
— Это было давно и неправда, — буркнул он, отводя глаза. — Сейчас речь не обо мне. У мамы ситуация критическая. Она не просто купила шубу… Там, в общем…
Анатолий замялся, теребя край футболки. Юля прищурилась. Она знала этот жест — он всегда так делал, когда скрывал что-то совсем уж паскудное.
— Что «там в общем»? Договаривай, — потребовала она.
— Ну… Она когда шубу купила, она так радовалась… — начал он неуверенно. — Позвала тетю Люду и тетю Галю, чтобы обмыть покупку. Ну, знаешь, примета такая, чтобы носилась долго. Посидели они в кафе, отметили… В общем, с пенсии у неё ничего не осталось. Вообще. Даже на хлеб. Ей жить не на что до следующего месяца, не то что кредит платить. Первый взнос уже через три дня, а у неё в кошельке мышь повесилась.
Юля смотрела на мужа и чувствовала, как реальность вокруг начинает плыть от абсурда.
— То есть, подожди… — медленно проговорила она. — Твоя мама взяла в долг двести тысяч под бешеный процент, а потом на остатки пенсии пошла бухать с подружками, празднуя, какая она богатая барыня? А теперь я должна не только оплатить её понты, но и, видимо, кормить её весь месяц?
— Не бухать, а культурно посидеть! — обиделся за мать Анатолий. — И не двести, а сто восемьдесят… Плюс страховка. Юль, ну войди в положение! Она же пожилой человек, ей эмоции нужны. Она мне звонила, плакала. Говорит: «Толенька, я так счастлива была, как в молодости, а теперь в холодильнике пусто и коллекторы скоро начнут названивать». Как я мог ей отказать? Я сказал, что мы переведем ей завтра.
— Ты сказал «завтра»? — тихо переспросила Юля.
— Ну да. Ты же сегодня премию получила. Я думал, мы вечером сядем, спокойно переведем, и мама успокоится. А ты устроила истерику из-за бумажек.
— Из-за бумажек… — эхом повторила она. Внутри что-то окончательно оборвалось. Жалость к этим годам, потраченным на перевоспитание инфантильного мужика, испарилась, уступив место ледяной ярости. — Знаешь, Толя, это уже не просто наглость. Это диагноз. Ты реально считаешь, что мои зубы, моё здоровье, мой отдых — это ничто по сравнению с тем, что твоя мама захотела пустить пыль в глаза подружкам и нажраться коньяка?
— Дались тебе эти зубы! — всплеснул руками муж. — Ну походишь пока так! Никто же не видит, что там у тебя во рту, если рот не разевать! А шуба — это статус! Это вещь, которую видно издалека! Мама в ней в поликлинику пойдет, в магазин… Все увидят, что у неё сын — достойный человек, который мать обеспечивает!
— Сын обеспечивает? — Юля усмехнулась, и эта улыбка была страшнее крика. — То есть ты хочешь купить себе репутацию хорошего сына за мои деньги? Гениально. Просто браво.
Она снова села за стол, взяла ручку и на том же листке с расчетами жирно перечеркнула всё написанное крест-накрест.
— Значит так, «достойный сын». Математика простая. Моя премия уже лежит на вкладе. Снять я её не могу без потери процентов, да и не собираюсь. У нас в холодильнике еды на три дня. Твоя зарплата будет через две недели. У мамы денег ноль. Кредит горит. Решай задачу.
— В смысле «не могу снять»? — побелел Анатолий. — Ты же сказала, что она на карте!
— Я передумала. Пока ты мне тут про статус рассказывал, я поняла, что статус «жены лоха» меня больше не устраивает. Так что крутись. Ты же обещал. Мужик сказал — мужик сделал.
— Ты врешь! — заорал он, делая шаг к ней. — Ты просто из вредности! Ты хочешь мою мать опозорить! Ты специально! Где деньги?!
— Деньги там, где им и место — подальше от твоих липких рук, — спокойно ответила Юля, глядя ему прямо в переносицу. — И если ты сейчас продолжишь орать, я напомню тебе про ещё одну статью расходов. Аренда жилья. Которую ты здесь не платишь, но вполне можешь начать платить в другом месте.
Анатолий замер. Упоминание о выселении всегда действовало на него отрезвляюще, но сейчас страх перед матерью и собственным пустым обещанием был сильнее. Он загнанно огляделся по кухне, словно ища поддержку у стен, но те молчали, равнодушно взирая на семейную драму.
— Ты не посмеешь, — просипел он. — Мы семья. Ты не можешь вот так бросить нас в беде. Это подло.
— Подло — это пропивать последние деньги, когда у тебя кредитная удавка на шее, — жестко отрезала Юля. — И ещё подлее — требовать от жены, чтобы она жертвовала своим здоровьем ради чужой глупости. Выбор за тобой, Толя. Или ты сейчас же звонишь маме и говоришь, что денег не будет, и пусть она сдает эту шубу обратно, пока не поздно. Или…
— Или что? — с вызовом спросил он, хотя в глазах уже плескался панический ужас.
— Или ты идешь жить к маме. Вместе с шубой. Там как раз тепло, наверное. Норка греет.
Анатолий стоял, сжимая и разжимая кулаки. В его голове не укладывалось, как покорная и удобная Юля вдруг превратилась в эту расчетливую фурию. Он же всё продумал! Мама должна была быть счастлива, он — горд собой, а Юля… Юля должна была просто понять и простить. Как обычно.
— Послушай, ну чего ты уперлась рогом? — Анатолий сменил тактику. Вместо угроз он решил включить режим «рационального хозяина», который всегда раздражал Юлю больше всего. Он снова поднял упавший стул, демонстративно отряхнул его и сел, сложив руки в замок. Вид у него был такой, словно он объясняет неразумному ребенку, почему нельзя есть конфеты перед обедом. — Давай рассуждать логически, без бабских эмоций.
Юля молча смотрела на него, чувствуя, как внутри разливается ледяная пустота. Гнев перегорел, оставив после себя лишь брезгливость и четкое, звенящее понимание: перед ней сидит чужой человек.
— Вот смотри, — продолжил он, воодушевленный её молчанием. — Ты говоришь про зубы. Импланты, коронки, керамика... Это всё маркетинг, Юль. Развод на бабки для таких доверчивых, как ты. У меня вон дядя Витя в районной поликлинике весь рот сделал бесплатно по ОМС. Ну да, цементные пломбы, ну жужжали громко, зато ни копейки не отдал! И ничего, жует, не жалуется. А ты хочешь полтинник, а то и сотню выкинуть просто за то, чтобы тебе в красивом кресле поковырялись? Это же глупо.
— Глупо — это экономить на здоровье, чтобы купить шкуру мертвого зверька, — тихо произнесла Юля, но Анатолий её перебил, махнув рукой.
— Не перебивай. Я тебе дело говорю. С зубами разобрались — идешь в государственную, там врачи те же самые, только без пафоса. Теперь отпуск. Ты собралась в Турцию или куда там? Снова деньги на ветер. Кормить чужих дядей, лежать тюленем на пляже... Зачем? У мамы дача стоит! Воздух свежий, лес рядом, речка — во! А главное — бесплатно. Поедем туда, поможем ей огород вскопать, забор подправить. И отдохнем, и польза делу. А сэкономленные деньги — как раз на погашение кредита. Видишь? Всё сходится! И овцы целы, и волки сыты.
Анатолий самодовольно откинулся на спинку стула, сияя, как начищенный пятак. Он искренне верил, что только что решил все мировые проблемы и спас семью от финансового краха. В его картине мира это был идеальный план: Юля терпит боль в кресле районного коновала, потом пашет на грядках его мамы вместо того, чтобы пить коктейли у моря, а Тамара Игоревна щеголяет в обновке.
Юля медленно встала и подошла к окну. На улице было темно и сыро, как и у неё на душе последние полчаса.
— Толя, ты себя слышишь? — спросила она, не оборачиваясь. — Ты предлагаешь мне вместо отпуска, которого я ждала год, вместо лечения, на которое я копила, поехать копать картошку к женщине, которая только что спустила двести тысяч на ветер? Ты предлагаешь мне мучиться в бесплатной стоматологии, где мне в прошлый раз занесли инфекцию, только ради того, чтобы твоя мама чувствовала себя «королевой»?
— Ты опять всё передергиваешь! — возмутился он, вскакивая и начиная нервно ходить по кухне. — Это временно! Трудности закаляют! Мы семья или кто? Почему ты думаешь только о своем комфорте? Мама старенькая, ей радости в жизни мало осталось. А ты молодая, ты еще сто раз на свои моря съездишь. Потерпишь годик, не развалишься!
— Я не развалюсь, Толя. Я уже разваливаюсь от того, что тащу на себе этот воз, — Юля повернулась к нему. В её взгляде было столько холода, что Анатолий невольно поежился. — Знаешь, как это выглядит со стороны? Жалко. Твоя мать в этой шубе будет ездить в маршрутке, толкаться с пенсионерами с тележками, пачкать подол грязью. Это не статус, Толя. Это клоунада. Старая женщина в кредитной норке, у которой в холодильнике пусто, а сын стреляет у жены деньги на сигареты — это смешно. И стыдно.
Лицо Анатолия пошло багровыми пятнами. Он мог стерпеть упреки в свой адрес, он привык пропускать мимо ушей претензии по поводу денег, но оскорбление его «святой» матери стало тем триггером, который сорвал резьбу.
— Заткнись! — рявкнул он, брызгая слюной. — Не смей открывать свой рот на маму! Она жизнь положила, чтобы меня вырастить! Она заслужила эту шубу, слышишь? Заслужила! А ты... ты просто завистливая, мелочная баба! Тебе жалко, что у свекрови будет вещь лучше, чем у тебя! Вот где собака зарыта! Зависть тебя гложет!
— Чему завидовать? — Юля горько усмехнулась. — Глупости? Безответственности? Или тому, что она воспитала не мужчину, а великовозрастного паразита? Ты ведь не муж, Толя. Ты просто придаток к маминой юбке. Ты даже сейчас орешь на меня не потому, что тебе маму жалко, а потому что ты боишься ей признаться, что ты — ноль. Что ты не можешь решить её проблему сам.
Анатолий задохнулся от ярости. Он подлетел к ней, сжал кулаки, но ударить не решился. Вместо этого он схватил со стола сахарницу и с силой швырнул её в раковину. Послышался звон разбитого фарфора, сахар белым песком рассыпался по нержавейке.
— Ах так?! Придаток, значит? Ноль, значит? — зашипел он, нависая над ней. — Ну всё. Ты доигралась. Я этого терпеть не буду. Раз я такой плохой, раз я тебе не нужен, то и живи одна со своими деньгами! Подавись своей премией! Я ухожу!
Он выпалил это с торжествующим видом, ожидая, что Юля сейчас испугается. Ведь раньше это всегда работало. Стоило ему надуть губы и начать собирать вещи, как она тут же шла на попятную, извинялась, уговаривала остаться. Он был уверен, что она не сможет без него, без «мужского плеча», пусть и такого ненадежного.
— Уходишь? — переспросила Юля. Её голос не дрогнул. Наоборот, в нем прозвучало странное облегчение, которого Анатолий никак не ожидал.
— Да! Ухожу! К маме! — крикнул он, направляясь в коридор. — Вот увидишь, как тебе одной будет хреново! Сама будешь розетки чинить, сама будешь сумки таскать! А я... я найду ту, которая будет меня ценить и уважать мою семью! А ты сиди тут, чахни над своим златом, как Кощей!
— Розетки? — Юля пошла за ним следом, наблюдая, как он хаотично хватает с вешалки куртку, роняя шарфы и шапки. — Толя, ты розетку в спальне чинишь уже полгода. А сумки я и так таскаю сама, пока ты в машине ждешь, потому что у тебя «спина ноет».
— Всё, хватит! — он судорожно пихал ноги в ботинки, даже не развязывая шнурков. — Я сейчас уеду, и ты меня больше не увидишь! И не звони мне потом, не умоляй вернуться! Когда маме помогу, когда мы всё решим, ты приползешь, но будет поздно!
Он схватил с полки ключи от машины, потом на секунду замер, вспомнив про ключи от квартиры. По закону жанра их надо было швырнуть ей в лицо, но в последний момент практичность взяла верх — вдруг придется возвращаться за вещами, когда она не будет пускать? Он сунул связку в карман.
— Ты думаешь, я шучу? — он обернулся у самой двери, взявшись за ручку. Ему нужно было последнее слово, последний удар, чтобы она почувствовала свою вину. — Ты сейчас семью рушишь! Из-за тряпки, как ты говоришь! Из-за бумажек!
— Я семью не рушу, Толя, — устало ответила Юля, опираясь плечом о косяк. Она смотрела на него, как смотрят на старый, вытертый ковер, который давно пора выкинуть, но всё было жалко. — Семьи у нас давно нет. Есть только я и два иждивенца — ты и твоя мама. И я устала вас кормить.
— Дура! — выплюнул Анатолий и с грохотом распахнул дверь. — Пожалеешь! Ох, как ты пожалеешь!
Он выскочил на лестничную площадку, уверенный, что сейчас она окликнет его. Но дверь за его спиной не захлопнулась сразу. Юля стояла и смотрела ему вслед.
— Ключи оставь, — спокойно сказала она.
Анатолий замер на полпути к лифту.
— Что?
— Ключи от квартиры. Оставь. Ты же уходишь к маме. Вот там и живи. А сюда ты больше не вернешься.
— Ты не имеешь права! — взвизгнул он, чувствуя, как почва уходит из-под ног. — Я тут прописан... то есть... я тут жил пять лет!
— Жил. Ключевое слово. В гостях. Прописки у тебя тут нет и никогда не было, спасибо моему папе, который настоял. Так что давай, Толя, ключи на тумбочку. Или я вызываю полицию и говорю, что в квартиру ломится посторонний пьяный мужчина. А ты ведь выпил пива перед ужином, запашок есть.
Анатолий заскрипел зубами. Он понял, что блеф не удался. Юля не шутила. В её глазах не было ни страха, ни любви, ни даже злости. Только глухое безразличие. Он с ненавистью выудил связку из кармана и швырнул её на пол к её ногам.
— Подавись! — крикнул он и нажал кнопку вызова лифта, молясь, чтобы тот приехал быстрее. Ему нужно было срочно позвонить маме. Мама поймет. Мама поддержит. Мама пустит. У них ведь теперь есть шикарная шуба и... и больше ничего.
Щелчок замка прозвучал в гулкой тишине подъезда как выстрел контрольного в голову его прошлой жизни. Анатолий несколько секунд стоял, тупо уставившись в обивку двери, которую он сам когда-то выбирал в строительном магазине, считая это невероятным вкладом в уют. Он ждал. Он был уверен, что сейчас, через минуту, ну максимум через две, замок снова щелкнет, дверь приоткроется, и заплаканная Юля позовет его обратно, бормоча извинения.
Но дверь оставалась глухой и немой. С той стороны не доносилось ни звука — ни рыданий, ни шагов. Только тихий, едва слышный гул лифта где-то на верхних этажах нарушал эту давящую тишину.
— Ну и черт с тобой, — громко сказал он, чтобы подбодрить самого себя. Голос предательски дрогнул. — Потом сама приползешь, да поздно будет. Номер сменишь, чтобы дозвониться.
Он пнул коврик у двери, подхватил свою спортивную сумку, в которую впопыхах побросал всё, что попалось под руку — от носков до зарядки от телефона, и нажал кнопку лифта. Внутри кипела злость, смешанная с обидой. Как она могла? После всего, что было? Выгнать мужа из-за каких-то денег? Меркантильная, бездушная... Он перебирал в голове эпитеты, пока кабина лифта ползла вниз, но на первом этаже, выйдя в холодный, пахнущий сыростью и кошачьей мочой холл, он вдруг почувствовал укол страха. Идти было некуда.
Денег на карте — кот наплакал. На гостиницу не хватит, да и зачем тратиться, если есть мама? Мама, ради которой он, собственно, и пострадал. Мама, которая всегда говорила, что он — её единственная опора и свет в окошке. Анатолий достал телефон. Пальцы слегка дрожали, когда он искал в контактах «Мамуля».
Гудки шли долго. Он уже начал нервничать, представляя, что она легла спать или забыла телефон в другой комнате, но наконец трубку сняли. На фоне играла музыка и слышались веселые голоса. Видимо, «обмывание» покупки всё ещё продолжалось, перекочевав из кафе в квартиру.
— Алло, сынок! — голос Тамары Игоревны был звонким и слегка пьяным. — А мы тут с тетей Людой меряем! Ты не представляешь, какая красота! Люда просто позеленела от зависти, хоть и улыбается. Ты когда деньги переведешь? А то мне смс от банка пришла, напоминание, я что-то занервничала.
Анатолий прислонился спиной к ледяной стене подъезда и закрыл глаза.
— Мам, слушай... Тут такое дело. Я к тебе еду.
— Едешь? — голос матери слегка изменился, в нем проскользнула настороженность. — В смысле, в гости? А Юля? Вы деньги привезете? Наличкой решили? Ой, ну вы даете, в наше время с наличкой таскаться. Ну ладно, приезжай, торт купи по дороге.
— Нет, мам. Без Юли. И без торта. Мы... мы поругались. Сильно. Я ушел. Насовсем.
На том конце провода повисла пауза. Музыка на фоне стала казаться неуместно громкой.
— В каком смысле «ушел»? — голос Тамары Игоревны стал трезвым и жестким. — А деньги?
— Мам, какие деньги?! — Анатолий почти кричал, не стесняясь эха. — Она меня выгнала! Сказала, что ни копейки не даст на твой кредит! Сказала, чтобы ты сама разбиралась или шубу продавала! Она вообще ключи отобрала! Я на улице стою с сумкой!
Тишина в трубке стала звенящей. Анатолий ожидал взрыва негодования в адрес невестки, слов поддержки, утешения. Он ждал фразы: «Бедный мой мальчик, приезжай скорее, я тебя накормлю».
— Так... — протянула мать ледяным тоном. — То есть, денег не будет?
— Мам, ты слышишь меня?! Мне жить негде! Я к тебе еду!
— Куда ко мне? — взвизгнула Тамара Игоревна, и в этом визге не было ни капли материнской любви, только панический страх за собственный комфорт. — Ты с ума сошел? У меня «однушка»! Куда я тебя положу? На кухню? Там не развернуться! А в комнате у меня теперь... вещи!
— Какие вещи? Мам, я твой сын! Я ради тебя с женой разосрался! Я на улице!
— Не ори на мать! — рявкнула она. — Ради меня он разосрался... А толку?! Ты обещал! Ты бил себя в грудь, что всё решишь! А теперь что? Ты мне предлагаешь эту шубу обратно нести? Да её не примут уже, я бирки срезала! И вообще, она мне нравится!
Анатолий сполз по стене на корточки. В голове не укладывалось.
— Мам, но мне реально некуда идти... Пусти хоть на пару дней, пока я зарплату получу, сниму что-нибудь...
— На пару дней?! А кормить я тебя чем буду? У меня в холодильнике мышь повесилась, всё на стол ушло! А ты, здоровый лось, жрешь как не в себя! И вообще, у меня давление поднялось от твоих новостей! Я только жить начала, только почувствовала себя человеком, а ты мне тут свои проблемы на шею вешаешь! Ты мужик или кто?
— Мама...
— Не мамакай! Решай вопрос с женой! Ползи к ней на коленях, умоляй, валяйся в ногах, но деньги достань! Мне коллекторы не нужны! И ты мне тут, в моей квартире, не нужен со своими грязными носками! Я для себя пожить хочу, ясно тебе?! Всё, не звони мне, пока деньги не найдешь! У меня сердце колет!
В трубке раздались короткие гудки. Анатолий смотрел на погасший экран телефона, не веря своим ушам. «Я для себя пожить хочу». Фраза крутилась в голове, как заезженная пластинка.
Он медленно поднялся. Ноги были ватными. Он вышел из подъезда в темную, холодную ночь. Ветер швырнул ему в лицо горсть мокрого снега. Где-то вдалеке выла сигнализация.
Анатолий поднял голову и посмотрел на окна своей... нет, уже чужой квартиры. Свет на кухне горел. Он представил, как Юля сидит там, пьет чай, может быть, даже плачет. Надежда слабой искрой вспыхнула в груди. Может, вернуться? Позвонить в домофон? Сказать, что был не прав?
Он сделал шаг к двери, но тут свет в окне погас. Резко. Окончательно. Словно кто-то подвел черту.
В кармане завибрировал телефон. Анатолий с надеждой схватил его, думая, что это мама одумалась или Юля пишет. Но это было смс от банка: «Уважаемый клиент, напоминаем о задолженности по кредитной карте...»
Он злобно рассмеялся, и этот смех, похожий на лай побитой собаки, эхом отразился от бетонных стен домов. Он остался один. С сумкой грязного белья, без денег, без жилья и без семьи. Зато у мамы была шуба. Норковая. Поперечная. Цвета «графит».
Анатолий побрел в сторону круглосуточного магазина, чтобы купить на последние деньги самую дешевую водку. Холодало, и греться ему предстояло только этим.
А в квартире на третьем этаже Юля допила остывший чай, спокойно вымыла кружку и поставила её в шкаф. Затем она взяла телефон, зашла в банковское приложение и перевела всю сумму премии на закрытый депозит без возможности снятия в ближайшие полгода. После этого она открыла контакты, нашла номера «Муж» и «Тамара Игоревна» и, не дрогнув ни единым мускулом лица, нажала кнопку «Заблокировать».
Она выключила свет в прихожей, прошла в спальню и впервые за долгие годы легла посередине большой двуспальной кровати, раскинув руки и ноги. Ей не было грустно. Ей было просторно. И этот простор стоил гораздо дороже любой шубы…
СТАВЬТЕ ЛАЙК 👍 ПОДПИСЫВАЙТЕСЬ НА КАНАЛ ✔✨ ПИШИТЕ КОММЕНТАРИИ ⬇⬇⬇ ЧИТАЙТЕ ДРУГИЕ МОИ РАССКАЗЫ