— Я дома!
Лязг ключа в замочной скважине прозвучал как выстрел стартового пистолета. Катя, сидевшая на пуфике в прихожей и сжимавшая холодными пальцами собственные колени, вздрогнула. Она знала, что сейчас произойдет. Знала, но все равно надеялась на чудо, на то, что Роман, войдя в квартиру, увидит её состояние, поймет всё без слов и впервые в жизни встанет на её сторону.
Дверь распахнулась. Роман вошел с привычной хозяйской небрежностью, бросил мокрый зонт прямо в угол, не заботясь о том, что вода потечет на ламинат. Он шумно втянул носом воздух, пахнущий жареным луком и едва уловимой тревогой, которая, казалось, пропитала сами обои. Его взгляд метнулся к вешалке. Там, где еще утром висело грузное, пахнущее старым табаком и нафталином пальто дяди Миши, зияла пустота.
— Не понял, — Роман медленно стянул ботинок, наступая на пятку, и выпрямился, нависая над женой. — А где дядя? Он что, гулять пошел в такую погоду?
Катя поднялась. Ноги были ватными, но внутри, где-то в районе солнечного сплетения, горел злой, пульсирующий огонек. Она слишком долго терпела. Слишком долго закрывала глаза на липкие взгляды, на "случайные" касания в узком коридоре, на двусмысленные комплименты, от которых хотелось пойти в душ и тереть кожу мочалкой до красноты.
— Твой дядя пристает ко мне и отпускает сальные шуточки! Я не собираюсь терпеть этого старого извращенца в одной квартире с нашими детьми! Я собрала его сумку и выставила за дверь!
Тишина, повисшая в прихожей, была плотной, осязаемой. Роман смотрел на неё несколько секунд, словно пытаясь переварить услышанное, словно она сказала что-то на тарабарском языке. А потом его лицо начало наливаться дурной, темной кровью.
— Что ты сделала? — переспросил он тихо, и от этого тихого тона у Кати по спине побежали мурашки. — Ты выставила дядю Мишу? Человека, который меня вырастил? На улицу?
— Он лапал меня, Рома! — Катя сделала шаг назад, упираясь спиной в зеркало шкафа-купе. — Я мыла посуду, а он подошел сзади и… Он сказал такое, что у меня уши в трубочку свернулись. Это не гость, это животное!
Муж с размаху ударил кулаком в стену рядом с её головой.
Удар был такой силы, что штукатурка под обоями хрустнула, а зеркало за спиной Кати жалобно звякнуло. Она инстинктивно вжала голову в плечи, зажмурившись, но удара по лицу не последовало. Роман тяжело дышал, его ноздри раздувались, как кузнечные мехи. Он не видел перед собой перепуганную женщину, мать своих детей. Он видел врага, посягнувшего на святое — на его родню.
— Дядя Миша меня вырастил! — заорал он так, что в серванте в гостиной задребезжала посуда. — Когда отец сдох, он один нас с матерью тянул! Он мне, щенку, велосипед купил, он меня в институт устроил! А ты… Ты, неблагодарная дрянь, смеешь открывать рот на уважаемого человека?
— Он щипал меня за задницу! — крикнула Катя в ответ, понимая, что терять уже нечего. — Это твоя благодарность? Позволять ему унижать твою жену в твоем же доме?
— Ты всё выдумываешь, у тебя фантазия больная! — Роман ткнул пальцем ей в лицо, почти касаясь носа. — Дядя Миша — мужик простой, деревенский, он пошутил, может, неловко, а ты раздула трагедию! Ему шестьдесят лет, дура! Кому ты нужна, чтобы к тебе приставать? Посмотри на себя!
Эти слова ударили больнее кулака. Катя задохнулась от возмущения. Роман не просто не верил ей — он сознательно уничтожал её реальность, выворачивая факты наизнанку, чтобы оправдать того, кто был для него идолом.
— Я не пущу его обратно, — прошептала она, чувствуя, как по щекам все-таки начинают течь злые, горячие слезы, которые она обещала себе не лить. — Либо он, либо я и дети. Выбирай.
Роман схватил её за плечи и с силой встряхнул, так, что зубы клацнули.
— Ты мне условия ставишь? В моей квартире? — прорычал он. — Ты совсем страх потеряла? Дядя Миша приехал на неделю. И он будет жить здесь эту неделю. И ты будешь делать всё, чтобы ему было комфортно.
Он оттолкнул её. Катя ударилась бедром о тумбочку, но боли почти не почувствовала — адреналин глушил все физические ощущения. Роман метался по прихожей, хватая с полки ключи от машины, которые только что бросил.
— Верни его немедленно, — рявкнул он, не глядя на жену. — А нет, я сам его верну. Но если ты, тварь, хоть слово ему поперек скажешь, если хоть раз криво посмотришь… Он гость, и ты обязана его ублажать, стол накрывать и улыбаться. Поняла меня?
— Я не буду, — упрямо повторила Катя, сползая по стене на пол.
— Будешь, — Роман остановился в дверях. Его лицо исказила гримаса презрения. — Куда ты денешься. Ты здесь никто, Катя. Ты здесь только потому, что я тебе разрешаю. А дядя Миша — это моя кровь. Ты меня опозорила перед семьей, выставила старика как собаку.
Он рывком распахнул дверь.
— Беги за ним, падай в ноги и проси прощения! — крикнул он уже с лестничной клетки, не заботясь о том, что слышат соседи. — Если он уедет обиженным, я тебе жизни не дам! Я тебя так прижму, что ты на улицу выйти побоишься!
Дверь с грохотом захлопнулась, оставив Катю одну в полумраке прихожей. Сквозь шум в ушах она слышала, как Роман быстро сбегает по ступеням, слышала звук заводящегося двигателя во дворе. Он поехал искать его. Он вернет его обратно. И этот кошмар, который длился последние два дня, не просто продолжится — он перейдет на новый, еще более страшный уровень. Потому что теперь дядя Миша будет знать: хозяин в этом доме не Роман и уж тем более не Катя. Хозяин здесь — он, и ему позволено всё.
Катя медленно поднялась, держась за ушибленный бок. В детской было тихо — девочки, притаившись, сидели в своей комнате, наверняка слыша каждое слово отца. Ей нужно было зайти к ним, успокоить, сказать, что всё хорошо. Но она не могла. Её трясло от омерзения и бессильной ярости. Она посмотрела на свои руки — они дрожали.
— Хорошо, Рома, — прошептала она в пустоту квартиры, и её голос звучал сухо, как треск ломающейся ветки. — Привози. Только не удивляйся потом.
Она пошла на кухню, где на столе остывал ужин, приготовленный для "дорогого гостя". Нож, которым она резала хлеб, все еще лежал на доске. Холодный металл блеснул в свете лампы. Катя смотрела на него, и в её голове не было ни одной мысли о примирении. Только холодный расчет загнанного зверя.
Прошло сорок минут — сорок минут вязкого, липкого ожидания, от которого сводило скулы. Катя не пошла к детям. Она осталась на кухне, механически переставляя солонку с места на место, прислушиваясь к звукам подъезда. Когда замок снова щелкнул, она даже не вздрогнула. Внутри всё замерзло, покрылось ледяной коркой равнодушия, под которой прятался страх.
Они вошли громко. Сначала появился Роман, распахивая дверь настежь, словно конвоир, вводящий в камеру особо важного заключенного. Следом, шаркая, вплыл дядя Миша. Вид у него был мастерски скорбный: плечи опущены, в руках — та самая спортивная сумка, которую Катя час назад выставила на лестничную площадку. С его болоньевой куртки капала вода, оставляя на полу темные кляксы, но он даже не попытался отряхнуться.
— Проходи, дядь Миш, не разувайся, холодно, — суетился вокруг него Роман, бросая на жену испепеляющие взгляды. — Сейчас согреешься. Катька дура, у неё гормоны играют, не обращай внимания.
Дядя Миша тяжело вздохнул, картинно прижав руку к груди, там, где под слоями засаленной одежды должно было находиться сердце.
— Да я бы пошел, Ромка... На вокзале бы перекантовался. Зачем семью рушить? — его голос дрожал, но глаза — маленькие, водянистые глазки под нависшими веками — цепко бегали по прихожей, фиксируя свою победу. В них не было ни обиды, ни грусти. Там плескалось откровенное, наглое торжество. Он вернулся. Он победил.
— Какой вокзал! Ты что! — Роман выхватил у него сумку. — Ты дома. А ну, марш на кухню. Катя!
Катя вышла в коридор. Она смотрела не на мужа, а на дядю. Тот встретил её взгляд и на долю секунды позволил себе улыбнуться — одним уголком рта, гадко и плотоядно, так, чтобы видел только она.
— Накрывай на стол, — приказал Роман, голос его был жестким, не терпящим возражений. — И достань ту бутылку, что с Нового года осталась. Дяде Мише надо стресс снять после твоих выходок. И извинись.
Катя сжала кулаки так, что ногти впились в ладони.
— Я не буду извиняться, — тихо произнесла она.
Роман сделал шаг к ней. Его лицо потемнело, желваки заходили ходуном. В воздухе запахло насилием — тяжелым, мускусным запахом агрессивного самца, готового утвердить свою власть любой ценой.
— Ты извинишься, — процедил он сквозь зубы, наклоняясь к её уху. — Или я прямо сейчас зайду в детскую и расскажу девочкам, что мама выгнала дедушку Мишу на улицу умирать. И заберу у тебя телефон. И карты. Ты меня знаешь, Катя. Я сделаю.
Это был удар ниже пояса. Шантаж детьми был его любимым приемом, безотказным оружием. Катя посмотрела на дверь детской. Там было тихо. Девочки наверняка прижались ушами к двери.
Она сглотнула ком в горле, чувствуя вкус желчи.
— Извините, дядя Миша, — выдавила она, глядя в пол. — Я погорячилась.
— Ну вот и славно, — прокряхтел старик, делая шаг вперед и оказываясь вплотную к ней. Он якобы хотел пройти на кухню, но проход был широким, и тесниться не было нужды. Тем не менее, он прошел так близко, что его бедро плотно прижалось к её бедру, а рука, опущенная вниз, скользнула по её ягодице. Это было быстро, почти неуловимо, как случайное касание в давке метро.
Катя отшатнулась, как от ожога, врезавшись спиной в косяк. Она вскинула глаза на мужа, ища защиты, но Роман уже был на кухне, гремел тарелками, ничего не видя и не желая видеть.
— Нервная ты, Катюха, — подмигнул ей дядя Миша шепотом, обдавая запахом несвежего дыхания и дешевого табака. — Лечиться тебе надо. Мужика тебе надо ласкового, а то Ромка-то грубоват, видать, не справляется...
Он прошел мимо неё на кухню, усаживаясь на её любимое место у окна.
Катя стояла в коридоре, чувствуя, как кожа в месте его прикосновения горит огнем. Ей хотелось содрать с себя одежду, залезть под кипяток, смыть эту грязь. Но вместо этого она пошла к плите.
На кухне воцарилась атмосфера фальшивого уюта. Роман суетился, доставал запотевшую бутылку водки из морозилки, резал соленые огурцы. Дядя Миша сидел, развалившись на стуле, расставив ноги так широко, что занимал половину прохода.
— Давай, хозяюшка, мечи на стол, — скомандовал он, когда Катя подошла с кастрюлей супа. — А то у меня с голодухи аж живот подвело. Пока ты меня по лестницам гоняла, весь аппетит нагулял.
— Сейчас, дядь Миш, сейчас, — поддакивал Роман, разливая водку по стопкам. — Кать, ну что ты копаешься? Хлеб где? Майонез где? Двигайся живее.
Катя двигалась как во сне. Она ставила тарелки, резала хлеб, доставала майонез, стараясь не смотреть на гостя. Но она физически ощущала его взгляд. Он ползал по ней, липкий и тяжелый, ощупывал спину, задерживался на бедрах, скользил по ногам.
— Хорошая у тебя баба, Ромка, — вдруг громко сказал дядя Миша, опрокинув первую стопку и смачно захрустев огурцом. — Фигуристая. Только строптивая больно. Но это ничего. Мы в деревне таких кобыл быстро объезжали. Главное — вожжи не отпускать.
Роман загоготал, накладывая себе суп.
— Это точно! Строгость любит. Да, Кать?
Катя поставила перед дядей тарелку с супом. Рука дрогнула, и капля бульона упала на скатерть.
— Осторожнее! — рявкнул Роман. — Скатерть новая! Руки-крюки.
— Ничего-ничего, — дядя Миша вдруг перехватил руку Кати. Его ладонь была горячей, влажной и шершавой. Он сжал её запястье — не больно, но властно, удерживая на месте. — Волнуется девочка. Стыдно ей. Правда, Катюш?
Он смотрел ей прямо в глаза, и в этом взгляде было всё: «Ты никто. Ты ничего не докажешь. Ты будешь терпеть, потому что я так хочу». Он погладил её запястье большим пальцем — медленно, по-хозяйски.
Катя рванула руку на себя, вырываясь из захвата.
— Не трогайте меня, — прошипела она.
— Ты чего дергаешься? — удивился Роман, жуя хлеб. — Человек тебя успокоить хочет, а ты как дикая.
— Да ладно, Ром, — дядя Миша отпустил её руку и лениво потянулся за ложкой. — Не ругайся. Бабы — они ж как дети неразумные. Им ласка нужна, даже когда они дурят. Я вот на тебя зла не держу, Катерина. Садись с нами, выпей, подобреешь.
— Я не буду пить, — отрезала Катя, отступая к раковине.
— Будешь, — Роман стукнул ладонью по столу. — Сядь и поддержи компанию. Не порти вечер. Дядя Миша к нам раз в год выбирается, а ты морду воротишь.
Катя посмотрела на мужа. В его глазах читалась тупая, непробиваемая уверенность в своей правоте. Он действительно не понимал. Или не хотел понимать. Для него мир был прост: есть старший родственник, которого надо уважать, и есть жена, которая должна обслуживать. Всё, что выходило за рамки этой схемы — её капризы и больная фантазия.
Она медленно опустилась на табуретку, стараясь сесть как можно дальше от дядиных ног. Вечер только начинался, водка в бутылке была еще холодной, а взгляд дяди Миши становился всё более мутным и откровенным. Ловушка захлопнулась окончательно.
К началу одиннадцатого кухня напоминала прокуренный тамбур плацкартного вагона. В воздухе висел тяжелый, спертый дух дешевой водки, маринованного чеснока и мужского пота. Вторая бутылка «беленькой» уже была ополовинена. Роман и дядя Миша сидели друг напротив друга, раскрасневшиеся, с расстегнутыми верхними пуговицами рубашек, и напоминали двух заговорщиков, делящих добычу. Добычей в этой комнате была Катя.
Она сидела на краешке табурета у холодильника, сжавшись в комок, словно пытаясь стать невидимой. Но стать невидимой ей не позволяли. Она была нужна им как зритель, как объект для самоутверждения, как безмолвная декорация их пьяного единства.
— А помнишь, Ромка, Люську с мехзавода? — дядя Миша подцепил вилкой скользкий гриб, но в рот не отправил, а начал размахивать им в воздухе. — Вот это была баба! Кровь с молоком! Грудь — во! Не то что нынешние… сушеные воблы. Ни пощупать, ни глазу зацепиться.
Он нарочито медленно перевел мутный взгляд на Катю, бесстыдно осматривая её с ног до головы, словно оценивал товар на базаре.
— Да, дядя Миш, были времена, — пьяно хихикнул Роман, подливая себе в стопку. — Люську помню. Гром-баба.
— Вот именно! — дядя Миша отправил гриб в рот и смачно чавкнул. — А ты, племяш, я смотрю, вкус потерял. Взял себе эту… Царевну Несмеяну. Сидит, морду воротит, будто мы тут не водку пьем, а помои хлебаем. Ты бы её воспитал, что ли. Или ремня дал для профилактики. Баба без вожжей — это, брат, беда в доме.
Катя почувствовала, как кровь приливает к лицу. Это было уже не просто хамство, это было публичное унижение при полной поддержке мужа.
— Прекратите обсуждать меня в третьем лице, я здесь сижу, — тихо, но отчетливо сказала она.
Роман резко повернул голову. Его глаза, затуманенные алкоголем, вдруг стали ледяными и чужими.
— А тебе кто слово давал? — рявкнул он, ударив ладонью по столу так, что подпрыгнули тарелки. — Сидишь — сиди. Уважай старших. Дядя Миша жизнь прожил, он дело говорит. А ты ведешь себя как королева. "Выставила она"... До сих пор стыдно перед человеком!
— Да ладно тебе, Ром, не кипятись, — елейным голосом пропел дядя Миша, подмигивая племяннику. — Молодая она, глупая. Горячая. Я таких люблю. С перчинкой. Знаешь, как они в постели потом отрабатывают, когда их усмиришь?
Катю затошнило. Физически, до спазма в горле.
— Роман, он говорит гадости про твою жену, а ты сидишь и смеешься? — её голос сорвался на крик.
— Он шутит! — заорал Роман в ответ, вскакивая со стула. — У тебя чувства юмора нет, курица! Дядя Миша — мужик! А ты истеричка! Налей водки, быстро!
— Не буду, — Катя встала, намереваясь выйти из кухни. Ей нужно было уйти, закрыться в ванной, где угодно, лишь бы не видеть этих сальных глаз и оскала собственного мужа.
— Стоять! — Роман схватил её за локоть и с силой дернул обратно, усаживая на табурет. — Никуда ты не пойдешь, пока мы не закончим. Ты хозяйка, ты должна следить за столом. Наливай, я сказал!
Катя дрожащими руками взяла бутылку. Горлышко звякнуло о край рюмки. Она наливала водку, стараясь не смотреть на дядю Мишу, но чувствовала, как его колено под столом прижалось к её ноге. Она отодвинула ногу. Он придвинулся снова, настойчиво, жестко вжимаясь своим бедром в её бедро, давая понять: отступать некуда.
— Вот так, умница, — прохрипел старик, когда она наполнила его стопку. — Ручки у тебя нежные, Катюха. Такие ручки целовать надо... или привязывать.
Роман загоготал, опрокидывая водку в глотку. Для него это был просто мужской разговор, "приколы". Он напрочь отказывался видеть ту липкую паутину домогательств, которую его родственник плел вокруг его жены.
— Закуску подай, огурцы кончились, — скомандовал муж, вытирая губы рукавом. — Что ты замерла? В холодильнике банка.
Катя встала. Чтобы достать банку, ей нужно было пройти мимо дяди Миши — проход между столом и гарнитуром был узким. Она сделала шаг, стараясь вжаться в шкафы, чтобы не коснуться его.
В тот момент, когда она поравнялась со стулом гостя, дядя Миша резко откинулся назад. Его рука метнулась вниз и с силой, наотмашь, шлепнула Катю по ягодице. Звук шлепка был звонким, хлестким, перекрывшим даже гул холодильника. И сразу после этого его пальцы сжались, больно ущипнув её через ткань домашних брюк.
Катя вскрикнула и отпрыгнула, выронив банку с огурцами, которую успела достать. Банка с грохотом ударилась об пол, но, к счастью, не разбилась, лишь глухо покатилась к плите.
— Ты что творишь, старый козел?! — закричала она, оборачиваясь. В её глазах стояли слезы боли и унижения.
Дядя Миша сидел с абсолютно невинным видом, разводя руками.
— Ой, прости, дочка! — воскликнул он с притворной заботой. — Споткнулся я, равновесие потерял, рукой махнул, чтоб не упасть. А ты уж сразу орать. Нервная, точно нервная. Ромка, лечи жену!
— Ты меня ударил! Ты меня ущипнул! — Катя повернулась к мужу. — Рома, ты видел?! Он меня ударил по заднице! Прямо при тебе!
Роман медленно поднял тяжелый взгляд. Он видел. Он не мог не видеть и не слышать этого звука. Но алкоголь и вбитая с детства установка "дядя — святой человек" сделали своё дело. В его глазах не было сочувствия. Там была лишь глухая злоба на жену, которая портит им праздник.
— Хватит врать! — рявкнул он, стукнув кулаком по столу. — Дядя Миша сказал — споткнулся. Тесно тут у нас. А ты, как всегда, драму устраиваешь. Сама, небось, задом крутишь перед носом у мужика, провоцируешь, а потом святошу из себя строишь!
— Что?.. — Катя задохнулась. Мир перевернулся окончательно. Муж не просто не защитил её — он обвинил её в том, что к ней пристают.
— Что слышала! — Роман встал, шатаясь. Он подошел к ней вплотную, нависая пьяной глыбой. — Подними банку. Помой. И поставь на стол. И улыбайся, тварь. Улыбайся дяде, он гость. Еще раз пикнешь — я тебе сам врежу, чтоб неповадно было на родственников клеветать.
Дядя Миша наблюдал за этой сценой, откинувшись на спинку стула и ковыряя в зубах спичкой. На его лице играла довольная, сытая улыбка хищника, который понял: вожак стаи на его стороне, и теперь с жертвой можно делать всё, что угодно.
Катя медленно наклонилась за банкой. Внутри неё что-то оборвалось. Та последняя тонкая нить, которая еще связывала её с этим браком, с этим человеком, с надеждой на нормальную жизнь, лопнула со звоном, который слышала только она. Она выпрямилась, держа холодную банку в руках. Страха больше не было. Была только ледяная, кристальная ясность.
Катя молча поставила банку с огурцами на стол. Стекло глухо стукнуло о столешницу. Внутри неё, там, где еще минуту назад билась паника и обида, теперь разлилась пугающая, мертвая тишина. Это было похоже на затишье перед ураганом, когда птицы перестают петь, а воздух становится тяжелым, как свинец.
— Вот так бы сразу, — самодовольно хмыкнул Роман, не замечая перемены в жене. Он снова наполнил стопки, чувствуя себя дрессировщиком, успешно укротившим строптивого зверя. — Видишь, дядя Миша? Понимает, когда с ней по-мужски.
Дядя Миша, развалившись на стуле, расстегнул ремень на брюках, чтобы дать свободу набитому животу. Он смотрел на Катю с откровенной, липкой усмешкой победителя. В его взгляде читалось обещание: «Это только начало, девочка. Теперь я буду делать с тобой всё, что захочу, и твой муж мне слова не скажет».
— Хорошая баба, послушная, — протянул он, беря огурец грязными пальцами. — Ты, Ромка, не серчай на неё. Вечером я с ней сам поговорю, по-родственному, объясню политику партии. Чтобы улыбалась искренне, а не из-под палки. Да, Катюха?
Он протянул руку, намереваясь снова ущипнуть её, на этот раз за бедро, неприкрыто, нагло.
Катя не отшатнулась. Она даже не моргнула. Она просто шагнула к плите, где на маленьком огне томилась большая кастрюля с наваристым борщом, который она варила для них два часа назад.
— Тебе добавки, дядя Миша? — спросила она. Голос её был ровным, лишенным интонаций, механическим.
— А давай! — гоготнул старик. — Люблю, когда горяченькое.
— Горяченькое, — эхом повторила Катя.
Она взялась за ручки кастрюли, обмотанные полотенцем. Борщ был огненным, жирным, густым. Она развернулась. Одно движение — резкое, выверенное, в которое она вложила всю свою боль, всё унижение последних дней, всю ненависть к этому вертепу, в который превратился её дом.
Она не стала наливать суп в тарелку. Она шагнула к столу и с размаху перевернула содержимое кастрюли прямо на голову и грудь «уважаемого гостя».
Время словно остановилось. Густая, багровая жижа, пахнущая свеклой и чесноком, накрыла дядю Мишу тяжелой волной. Капустные листья повисли на ушах, кусок мяса шлепнулся на колени, жирный бульон залил лицо, шею, впитался в свитер и брюки.
Секунду в кухне стояла гробовая тишина. А потом дядя Миша заверещал.
— А-а-а! Сука! Сварила! Глаза! — он вскочил, опрокидывая стул, и начал бестолково махать руками, разбрызгивая борщ по стенам, по занавескам, по лицу опешившего Романа. Маска благообразного старика слетела мгновенно. — Тварь паскудная! Убью, блядь! Ромка, она меня ошпарила!
Роман застыл, глядя на дядю, превратившегося в красное, дымящееся чучело. Его мозг отказывался верить в происходящее. Но крик боли был настоящим.
— Ты что наделала?! — взревел Роман, и его лицо исказилось от бешенства. Он вскочил, отшвырнув стол так, что бутылки с водкой полетели на пол, разбиваясь вдребезги. Запах спирта смешался с запахом супа.
Он бросился на жену. Не разговаривать, не выяснять — карать.
Катя не пыталась бежать. Она стояла с пустой кастрюлей в руках, глядя на дело рук своих с мрачным удовлетворением. Удар Романа пришелся в плечо — тяжелый, сбивающий с ног. Она отлетела к холодильнику, ударилась головой, выронив кастрюлю. Грохот металла по кафелю смешался с матерной бранью дяди Миши, который скакал по кухне, стряхивая с себя горячие овощи.
— Ты больной?! — заорал Роман, хватая Катю за волосы и рывком поднимая на ноги. — Ты человека покалечила! Ты моего дядю сварить решила?!
Он ударил её еще раз — наотмашь, ладонью по лицу. Удар был такой силы, что у Кати во рту сразу стало солоно от крови. Губа лопнула. Но она не плакала. Она смеялась. Это был страшный, истерический смех человека, которому больше нечего терять.
— Жри, дядя Миша! — крикнула она, сплевывая кровь на пол. — Нравится угощение? Улыбаться мне теперь?
— Убери эту сумасшедшую! — визжал дядя Миша, пытаясь вытереть лицо скатертью. — Она мне глаза выжгла! Ментов зови, пусть в дурку её везут! Я её посажу! Шкура подзаборная!
Роман поволок Катю к выходу из кухни. Он тащил её, как мешок с мусором, не заботясь о том, что она ударяется о косяки.
— Пошла вон! — рычал он, его глаза были налиты кровью, в них не осталось ничего человеческого. — Вон отсюда! Чтобы духу твоего здесь не было, пока я не разрешу!
Он с силой толкнул её в коридор. Катя упала на четвереньки, содрав кожу на ладонях. Из детской донесся испуганный вскрик — девочки всё-таки проснулись и, видимо, приоткрыли дверь.
— Папа, не надо! — раздался тоненький голосок старшей дочери.
— Цыц! — рявкнул Роман в сторону детской так, что дверь мгновенно захлопнулась. — Сидеть тихо, если не хотите, чтобы и вам досталось! Мать ваша с ума сошла!
Он повернулся к Кате, возвышаясь над ней.
— Запрись в комнате и не высовывайся, — прошипел он, брызгая слюной. — Если выйдешь — убью. Завтра будешь на коленях ползать, прощения вымаливать. А сейчас я буду дядю лечить. Ты за всё заплатишь, тварь. За каждую каплю.
Он развернулся и ушел на кухню, хлопнув дверью.
Катя медленно поднялась. Всё тело болело, голова кружилась, губа распухла. Она слышала, как на кухне дядя Миша продолжает извергать потоки отборного мата, проклиная её и весь женский род, а Роман суетится вокруг него, предлагая то холодную воду, то полотенце, то новую стопку водки "для анестезии".
— Ничего, дядь Миш, ничего... — доносился голос мужа, полный подобострастия и вины. — Мы её приструним. Она у меня кровью умоется. Ты только не уезжай. Ты же видишь, она больная.
Катя дошла до своей спальни. Вошла, закрыла дверь и повернула защелку. Потом пододвинула к двери тяжелый комод, царапая ламинат. Баррикада.
Она сползла по стене на пол, обхватив колени руками. Из кухни доносился звон стекла — они открывали новую бутылку. Теперь они были союзниками, скрепленными "общей бедой" и "бабьей дуростью". Роман сделал свой выбор окончательно и бесповоротно. Между безопасностью жены и комфортом хамоватого родственника он выбрал второе.
Катя провела языком по разбитой губе. Вкуса крови она почти не чувствовала. Внутри была пустота. Выжженная земля. Семьи больше не было. Был только пьяный угар за стеной, перепуганные дети в соседней комнате и четкое понимание: завтрашнего дня в этом доме для неё не существует. Но, по крайней мере, сегодня дядя Миша больше не будет улыбаться…
СТАВЬТЕ ЛАЙК 👍 ПОДПИСЫВАЙТЕСЬ НА КАНАЛ ✔✨ ПИШИТЕ КОММЕНТАРИИ ⬇⬇⬇ ЧИТАЙТЕ ДРУГИЕ МОИ РАССКАЗЫ