— Алина, ты разувайся быстрее, я там уже полстены закончила, надо мусор вынести, пока Дениска не пришёл, — голос свекрови донесся из глубины квартиры, глухой и будничный, словно она говорила о чистке картошки.
Алина застыла в прихожей, не донеся руку до молнии на сапоге. В воздухе висела густая, серая взвесь — запах бетонной крошки, старого клея и сухой штукатурки. Этот запах она ненавидела. Они с Денисом жили в нём последние два месяца, пока делали ремонт. Но неделю назад всё закончилось. Квартира была вылизана, проветрена и пахла лавандовым кондиционером, а не строительной пылью.
Из спальни донесся противный, скрежещущий звук. Шррр-хрясь. Будто гигантский коготь прошелся по сухой коже.
Алина, так и не сняв сапоги, бросила сумку на пол и рванула по коридору. Сердце ухнуло куда-то в желудок, предчувствуя недоброе, но реальность оказалась куда хуже любых фантазий о прорванной трубе или разбитом окне.
В дверях спальни она встала как вкопанная.
Галина Петровна, монументальная женщина с широкой спиной, обтянутой старым цветастым халатом, стояла на стремянке. В правой руке она сжимала широкий металлический шпатель. С методичностью отбойного молотка она загоняла острие инструмента под стык обоев и с силой, от которой тряслись её дряблые предплечья, рвала полотно вниз.
— Что вы делаете?! — крик вырвался из горла Алины сам собой, визгливый и сорванный.
Галина Петровна даже не обернулась. Очередной пласт тяжелого, дорогого винила с благородной велюровой фактурой отделился от стены с тоскливым треском и упал на паркет, свернувшись в уродливую темно-синюю трубку. Пол был усеян этими трубками. Стена над изголовьем кровати — та самая, акцентная, которую Алина искала по всем салонам города, — теперь напоминала ободранный лишайный бок. Серые пятна бетона чередовались с жалкими клочками синей бумаги, которые не поддались шпателю.
— О, увидела? — свекровь наконец соизволила повернуть голову. Лицо её было красным от натуги, а на лбу блестели бисеринки пота. В глазах не было ни капли вины, только деловитая озабоченность. — Ну и хорошо. Давай, не стой столбом. Бери мешки для мусора, они на кухне. Надо всё это убрать. Пылищи от этих твоих «дизайнерских» — жуть.
Алина перешагнула через кучу ободранных обоев, чувствуя, как хрустит под подошвой засохший клей. Она подошла к стремянке и схватила лестницу руками, словно пытаясь стряхнуть с неё свекровь.
— Слезайте! Слезайте немедленно! — закричала она, тряся алюминиевую конструкцию. — Вы что, с ума сошли? Прекратите это сейчас же!
Галина Петровна пошатнулась, ухватилась свободной рукой за голую стену, оставив на ней грязный след, и глянула на невестку сверху вниз, как на назойливую муху.
— Ты чего истеришь? Лестницу не тряси, навернусь — костей не соберешь. Я делом занимаюсь, исправляю то, что вы тут нагородили. Зашла сегодня цветы полить, глянула — и аж сердце прихватило. Темнотища! Как в гробу, честное слово. У меня аж давление скакнуло от этого вашего синего цвета. Это ж надо было додуматься — спальню в черный красить! Тут же жить невозможно, тут только вешаться.
— Это не черный! Это «Ночной океан»! Это итальянский винил! Четыре тысячи за рулон! — Алина задыхалась. Она смотрела на лохмотья на полу и физически ощущала, как рвутся её деньги, её нервы, её время. — Мы их клеили три выходных подряд! Мы стыки подгоняли по миллиметру!
— Вот именно, — хмыкнула Галина Петровна, снова занося шпатель. — Дураки вы, денег не считаете. Купили какую-то мрачную дрянь, а теперь кичитесь. Я, Алина, жизнь прожила. Я знаю, что в спальне должно быть светло и радостно. А это — склеп. Дениска придёт уставший с работы, ему отдыхать надо, а тут стены давят. Психику угнетают. Я читала в календаре, что темный цвет провоцирует депрессию и мужское бессилие. Тебе оно надо?
Скрежет металла о бетон снова резанул по ушам. Свекровь поддела еще один кусок, прямо на уровне глаз Алины, и с наслаждением потянула вниз. Звук разрываемой плотной бумаги был похож на хруст ломаемых костей.
В голове у Алины что-то щелкнуло. Лопнула та пружина, которая заставляла её быть вежливой, улыбаться на семейных ужинах и терпеть бесконечные советы о том, как правильно жарить котлеты. Она рванулась вперед и вцепилась в руку свекрови, сжимающую шпатель.
— Отдайте! — прошипела она, дергая инструмент на себя.
— Ты что творишь, ненормальная?! — рявкнула Галина Петровна, неожиданно сильно дернув рукой. Шпатель она не выпустила. — Руки убрала! Я ещё этот угол не дочистила!
Они замерли в нелепой позе: свекровь на стремянке, Алина внизу, вцепившись в её запястье обеими руками. Глаза Галины Петровны налились бычьей яростью.
— Вы ободрали обои в нашей спальне, потому что они показались вам слишком мрачными?! Вы в своем уме?! Мы потратили на этот ремонт все отпускные! Убирайтесь из моего дома немедленно, и чтобы я вас здесь больше не видела!
— Твоего тут — только грязь под ногтями! — выплюнула свекровь, и резким движением оттолкнула Алину.
Не удержавшись на каблуках, Алина отступила назад, споткнулась о рулон сорванных обоев и больно ударилась бедром о комод. Шпатель звякнул о стену, выбив облачко белой пыли.
— Ишь, раскомандовалась, — Галина Петровна поправила сбившийся халат и снова повернулась к стене, демонстративно игнорируя присутствие невестки. — Квартира на сына записана. А сын — это моя кровь. Значит, я здесь хозяйка не меньше твоего. А может, и побольше, потому что у меня вкус есть и житейская мудрость.
Она снова вонзила шпатель под остатки синего полотна.
— Я сейчас всё дочищу, грунтовкой пройдусь, у меня с собой банка была, — бубнила она себе под нос, словно Алины в комнате уже не было. — Сохнет быстро. А завтра с утречка поклеим нормальные. Светленькие. Я на рынке взяла, бежевые в розочку. Дешево и сердито, и глаз радуется. Уютно будет, как у людей.
Алина стояла, прижавшись спиной к комоду. Её трясло. Ярость, горячая и плотная, поднималась к горлу, мешая дышать. Она смотрела на широкую спину этой женщины, которая методично уничтожала её дом, её личное пространство, её выбор, и понимала: разговоры кончились. Слова здесь больше не работали. Эта танк в цветочном халате не понимал языка людей.
— Не смейте, — тихо сказала Алина, и в этот момент входная дверь хлопнула.
В коридоре послышались тяжелые шаги.
— О, Дениска пришел! — радостно возвестила со стремянки Галина Петровна, не прекращая работы. — Вот сейчас он тебе, истеричке, мозги-то вправит. Иди, встречай мужа, чего встала?
Алина сжала кулаки так, что ногти впились в ладони. Она шагнула в коридор, навстречу звукам снимаемой куртки, надеясь, что сейчас, через минуту, этот кошмар закончится. Денис увидит. Денис поймет. Денис выгонит эту сумасшедшую. Ведь он тоже выбирал этот цвет. Ему тоже нравилось.
— Ден! — крикнула она, выбегая в прихожую. — Ден, иди сюда срочно! Мама твоя... она совсем рехнулась!
Денис стоял, расшнуровывая ботинки. Он поднял на жену усталый, равнодушный взгляд и медленно выпрямился.
Алина схватила мужа за рукав куртки, словно утопающий за соломинку, и потащила его в сторону спальни. Денис шёл тяжело, неохотно, не вынимая второй руки из кармана джинсов. Он выглядел как человек, которого оторвали от важного дела ради сущей ерунды, вроде перегоревшей лампочки.
— Смотри! Просто посмотри! — задыхаясь от возмущения, Алина втолкнула его в дверной проем. — Она уничтожила всё!
Денис остановился на пороге. Его ботинок сорок пятого размера с хрустом наступил на длинную полосу темно-синего винила, скрученную спиралью, словно мертвая змея. Он медленно обвел взглядом комнату: голые пятна бетона, кучи мусора, белую пыль, осевшую на дорогом ламинате, и мать, возвышающуюся на стремянке подобно статуе Командора в цветастом халате.
В комнате повисла тишина. Только слышалось тяжелое дыхание Алины и тихий шелест оседающей штукатурки. Алина ждала. Ждала взрыва, крика, защиты. Сейчас он скажет матери, что она перешла все границы. Сейчас он выставит её за дверь. Ведь они вместе выбирали этот оттенок, вместе смеялись, представляя, как будут засыпать под «цветом ночного океана».
Денис медленно выдохнул носом, снял шапку и бросил её на комод, прямо в кучу бетонной крошки.
— Ну, наконец-то, — произнес он спокойно, и голос его прозвучал глухо в оголенных стенах.
Алина моргнула, решив, что ослышалась.
— Что? — переспросила она севшим голосом.
— Я говорю: наконец-то светлее стало, — Денис прошел вглубь комнаты, пнул носком ботинка кучу оборванных обоев и посмотрел на мать. — Привет, мам. Ты когда приехала?
— Да вот, час назад, сынок, — Галина Петровна просияла, вытирая потную руку о бедро. — Зашла цветы полить, смотрю — темнотища. Душа аж заболела. Думаю, дай-ка я детям помогу, пока они на работе горбатятся. А то Алинка твоя, вишь, прибежала и давай орать, как резаная. Никакого уважения к труду.
Денис кивнул, словно соглашаясь с неоспоримым фактом. Затем он медленно повернулся к жене. В его глазах не было ни сочувствия, ни злости на мать. Там был лишь холодный, расчетливый цинизм хозяина, которому наконец-то угодили.
— Не смей орать на маму, — произнес он ровно, чеканя каждое слово. — Она права. Цвет был ужасный. Как в склепе. Я тебе говорил, что мне не нравится, но ты же у нас дизайнер, ты же лучше всех знаешь. Я месяц просыпался как в могиле. Давило на башку так, что домой идти не хотелось.
Алина отступила на шаг, чувствуя, как земля уходит из-под ног. Это предательство было страшнее, чем вид ободранных стен.
— Ты... ты же сам говорил, что тебе нравится, — прошептала она. — Мы же в магазине... ты кивал... ты платил...
— Я платил, чтобы ты заткнулась и отстала, — перебил ее Денис, и лицо его скривилось в гримасе раздражения. — Ты меня затаскала по этим магазинам. Мне было проще дать карту, чем слушать твое нытье про оттенки индиго и фактуру велюра. А по факту мама права. Это не спальня, а депрессивная нора. Нормальные люди в таком не живут.
— Нормальные люди?! — Алина почувствовала, как к горлу подкатывает горячий ком. — Мы потратили на этот ремонт шестьдесят тысяч! Это были наши общие деньги! А твоя мать только что спустила их в унитаз своим шпателем! И ты стоишь и говоришь ей спасибо?
— Ой, да не тряси ты деньгами, мелочная какая, — подала голос со стремянки Галина Петровна, снова принимаясь скрести стену. — Деньги — дело наживное, а здоровье сына дороже. Он у тебя бледный ходит, круги под глазами. Это всё от твоей черноты. А я вот светленькие купила, копейки стоят, зато душа радуется.
— Закрой рот! — крикнула Алина, поворачиваясь к свекрови. — Не смейте решать, какие у нас будут стены!
Она рванулась к стремянке, намереваясь выбить шпатель из рук старухи, прекратить этот сюрреалистичный вандализм. Но не успела сделать и двух шагов.
Тяжелая рука Дениса легла ей на плечо, больно сжала пальцы и с силой отшвырнула назад. Алина не удержалась на ногах, налетела спиной на дверной косяк и сползла вниз, больно ударившись локтем.
— Я сказал: не смей открывать рот на мать, — Денис навис над ней. Его лицо налилось кровью, глаза сузились. — Ты здесь никто, чтобы голос повышать. Мама заботится о нашем доме, о моем комфорте. А ты, если тебе не нравится мамин вкус, можешь валить на балкон. Или вообще к своей мамаше.
Алина смотрела на него снизу вверх и видела перед собой чужого человека. Того, кто еще вчера обнимал её в этой самой спальне, теперь стоял плечом к плечу со своей матерью, образуя единый, непробиваемый фронт. Она была врагом. Захватчиком, который посмел навязать свои правила в их родовом гнезде.
— Ты меня ударил... — прошептала она, потирая ушибленное плечо.
— Я тебя отодвинул, чтобы ты маму не уронила, — холодно бросил Денис. — Не придумывай. Вставай и не мешайся. Мам, тебе помочь? Там наверху крепко сидит, может, намочить надо?
— Да я справлюсь, сынок, тут немного осталось, — ласково отозвалась Галина Петровна. — Ты бы лучше клея развел. Я там в коридоре ведро поставила и пачку клея. Как раз успеем загрунтовать, пока сохнуть будет, чайку попьем. А эта... пусть проветрится.
Денис перешагнул через ноги сидящей на полу Алины, словно перешагивал через мешок с мусором. Он подошел к стене, провел ладонью по шершавому бетону, с которого свисали жалкие ошметки синей бумаги, и удовлетворенно кивнул.
— Вот так гораздо лучше. Простор чувствуется. Воздух появился.
Алина медленно поднялась, опираясь о стену. Боль в локте пульсировала, но боль в душе была куда острее. Она смотрела на то, как её муж деловито сгребает ногой в кучу остатки её мечты об идеальном доме. Он не просто уничтожал ремонт. Он уничтожал их брак, стирая его слой за слоем, как старую краску.
— Ты понимаешь, что ты делаешь? — спросила она тихо, но твердо. — Если ты сейчас продолжишь... если ты наклеишь это... мы не будем здесь жить. Я не буду здесь жить.
Денис обернулся. На губах его играла презрительная усмешка.
— Ты мне условия ставишь? В моей квартире? — он рассмеялся, коротко и зло. — Алина, ты попутала берега. Мама здесь будет решать, какой у нас будет интерьер, потому что у мамы есть вкус, в отличие от тебя. А ты возьми веник и убери мусор. Хоть какая-то польза от тебя будет.
Он отвернулся и вышел в коридор. Через секунду Алина услышала звук льющейся воды и звон ведра. Он пошел разводить клей.
Галина Петровна на стремянке победоносно хмыкнула и с удвоенной энергией вонзила шпатель в последний целый кусок темно-синих обоев.
— Вот и умница, Дениска, — проворковала она. — Сейчас мы тут красоту наведем. А то ишь, выдумала — синий. Тьфу.
Алина стояла посреди руин своей семейной жизни. Запах пыли стал невыносимым. Она понимала: это не просто ссора. Это оккупация. И если она сейчас промолчит, если возьмет веник, то до конца жизни будет лишь бесправной приживалкой при муже и его мамочке, спящей в комнате с обоями в розовый цветочек. Но внутри у неё, вместо страха и слез, начала подниматься холодная, расчетливая злость. Злость человека, которому больше нечего терять.
Галина Петровна с кряхтением слезла со стремянки, отряхнула халат от белой пыли и с торжествующим видом потянулась к пакету, который принесла с собой. Пластик зашуршал в наступившей тишине вызывающе громко.
— Дениска, неси клей, я пока разложу, прикинем рисунок, — скомандовала она, вытаскивая на свет первый рулон.
Она раскатала его прямо поверх строительного мусора, не утруждая себя уборкой. Алина смотрела на это и чувствовала, как к горлу подступает тошнота. Это было не просто безвкусно. Это было убожество, возведенное в абсолют. Тонкая, дешевая бумага грязно-бежевого цвета, усыпанная мелкими, ядовито-розовыми бутонами в обрамлении неестественно зеленых листиков. От одного взгляда на этот «веселенький ситчик» начинало рябить в глазах. Эти обои пахли дешевой типографией и тоской провинциальных гостиниц.
— Вот! — Галина Петровна с гордостью разгладила бумагу ладонью. — Гляди, какая прелесть. Называется «Утро в саду». И комната сразу заиграет, и светлее станет в два раза. А то жили, как кроты.
В комнату вошел Денис с пластиковым ведром. От ведра разило кислым запахом дешевого обойного клея, который разводят в холодной воде. Он поставил ведро на пол, и мутная жижа плеснула через край, оставив на ламинате склизкую лужу.
— Нормально, — буркнул он, мельком глянув на розочки. — Пойдет. Главное, что не черное. Мам, давай мазать, время идет, мне завтра на работу.
Они принялись за дело так слаженно, словно делали это каждый день. Галина Петровна отмеряла полосу, прикладывая её к стене, а Денис уже макал валик в ведро. Алина стояла у шкафа, превратившись в невидимку в собственной спальне. Её присутствие игнорировали с оскорбительной легкостью. Она была мебелью, досадной помехой, которую можно обойти.
— Вы не будете это клеить, — сказала Алина. Голос её дрожал, но в нём уже звенели металлические нотки истерики, переходящей в действие.
Денис даже не обернулся. Он с чмокающим звуком прокатал валиком по стене, оставляя жирный мокрый след грунтовки вперемешку с клеем.
— Мам, ножницы дай, — бросил он.
— Держи, сынок, — Галина Петровна протянула ему инструмент. — Отрезай с запасом, там плинтус прикроет.
Это полное, тотальное игнорирование стало последней каплей. Алина сорвалась с места. Она подлетела к лежащему на полу раскатанному рулону и со всей силы пнула его. Тонкая бумага порвалась, край смялся гармошкой.
— Я сказала — нет! — заорала она, хватая второй, еще нераспечатанный рулон. — Я не позволю превратить мою квартиру в колхозный барак!
Она замахнулась рулоном, собираясь швырнуть его в открытое окно, но не успела. Денис среагировал мгновенно. Он бросил валик, который с глухим стуком упал на пол, разбрызгивая клей, и в два прыжка оказался рядом с женой.
Его пальцы стальным капканчиком сомкнулись на её запястье. Он дернул руку Алины вниз так резко, что она вскрикнула от боли. Рулон выпал из её ослабевших пальцев и покатился в угол.
— Ты совсем страх потеряла? — прошипел Денис ей в лицо. Его глаза были белыми от бешенства. — Ты что, сука, делаешь? Материн подарок портишь?
Он не ударил её, нет. Он сделал хуже. Он с силой толкнул её в грудь, впечатывая спиной в дверцы платяного шкафа. Шкаф гулко отозвался, вешалки внутри жалобно звякнули. Денис навис над ней, блокируя выход, лишая пространства, давя своим весом и агрессией.
— Это и мой дом! — выдохнула Алина, пытаясь оттолкнуть его, но её руки скользили по его футболке. — Я имею право...
— Никаких прав ты здесь не имеешь! — рявкнул он, брызгая слюной. — Ты здесь живешь, пока я тебе разрешаю. Пока ты ведешь себя нормально. А сейчас ты ведешь себя как истеричная дура. Сиди тихо и смотри, как мама создает уют, раз сама безрукая и безвкусная.
— Дениска, не тронь её, вонять больше будет, — подала голос Галина Петровна. Она стояла с куском обоев в руках, поджав губы. В её взгляде читалось брезгливое торжество. — Пусть постоит в углу, подумает. А мы пока начнем. Клей стынет.
Денис с силой ткнул Алину пальцем в ключицу, словно ставил точку.
— Услышала? Шаг сделаешь — вышвырну в подъезд. Будешь там ночевать.
Он развернулся к ней спиной, всем своим видом показывая, что разговор окончен. Подошел к матери, взял у неё промазанный клеем лист бумаги с розочками и полез на стремянку.
— Давай, мам, подавай край. Ровненько держи.
Алина сползла по гладкой поверхности шкафа вниз, но не села на пол. Внутри у неё больше не было слез. Не было обиды. Всё выгорело. Осталась только холодная, черная пустота, которую нужно было чем-то заполнить. Она смотрела, как её муж бережно разглаживает на стене эту уродливую, мокрую бумагу. Как он старается, чтобы розочки совпали. Как он слушает советы матери: «Чуть левее, сынок, вот так, умница».
Они строили свой маленький, уродливый мирок прямо поверх руин её жизни. Они не просто клеили обои. Они заклеивали её мнение, её желания, её существование в этом доме.
— Криво пошло, — заметила Галина Петровна, прищурившись. — Денис, отлепи и переклей, пока не схватилось.
— Сейчас, мам.
Алина перевела взгляд на ведро с клеем, стоящее посреди комнаты. Рядом валялся валик. А чуть дальше, у входа, стояла банка с розовой грунтовкой, которую Галина Петровна притащила «на всякий случай». Крышка была приоткрыта.
Она медленно выпрямилась. Боль в запястье отрезвляла. Денис стоял на стремянке спиной к ней, занятый подгонкой шва. Галина Петровна, задрав голову, командовала процессом. Они были так увлечены своим триумфом, что забыли про врага за спиной.
— Уют, говорите? — прошептала Алина. — Светленькое?
Она шагнула к ведру. Её движения стали плавными и точными, как у хирурга перед разрезом. Страха не было. Было только желание уничтожить эту насмешку над здравым смыслом. Уничтожить так, чтобы восстанавливать было нечего.
— Алина, не мешайся, отойди от света! — буркнул Денис, заметив краем глаза её тень.
— Я не мешаю, — сказала она громко и отчетливо. — Я помогаю.
Она схватила ведро с клеем за ручку. Жидкая, серая масса колыхнулась. Алина размахнулась, вложив в это движение всё своё отчаяние, всю свою ненависть к этим розочкам, к этому халату, к этому предателю на стремянке.
— Лови! — крикнула она.
И прежде чем они успели обернуться, содержимое ведра широким, липким веером полетело прямо на свеженаклеенный лист, на стремянку, на спину Дениса и на лицо Галины Петровны.
Вязкая, холодная тишина продержалась в комнате ровно полсекунды — столько времени потребовалось клейстеру, чтобы стечь с лица Галины Петровны за шиворот. Жижа с глухим шлепком накрыла всё: «веселенькие» обои, которые тут же потемнели и поползли вниз под собственной тяжестью, лысину Дениса и цветастый халат свекрови.
— А-а-а! Глаза! — взвыла Галина Петровна, хватаясь руками за лицо. Клей был безобидный, но эффект неожиданности сработал как разряд шокера. Она замахала руками, потеряла равновесие и всем телом навалилась на стремянку.
Алюминиевая конструкция жалобно скрипнула и поехала по мокрому ламинату. Денис, ослепленный стекающей со лба серой массой, попытался ухватиться за стену, но ладони лишь проскользили по склизкой бумаге. С грохотом, от которого, казалось, подпрыгнули соседи снизу, стремянка рухнула, увлекая за собой и сына, и мать. Они свалились в кучу мусора и мокрых обоев, барахтаясь, как жуки в банке с вареньем.
— Ты сдохла! Ты слышишь, тварь, ты сдохла! — заорал Денис, пытаясь встать. Ноги его разъезжались на клеевой луже. Он выглядел жалко и страшно: перекошенное лицо, белесая жижа на ресницах, мокрая футболка, облепившая тело.
Алина не стала ждать, пока он обретет равновесие. Внутри у неё бушевал ледяной ураган. Страха не было. Было лишь желание закончить начатое, выжечь это место дотла, чтобы ни один цветочек здесь больше никогда не пророс.
Она подскочила к банке с розовой грунтовкой. Это была едкая, химическая дрянь глубокого проникновения, которую свекровь притащила для «надежности». Алина схватила банку двумя руками.
— Хотели розового? — крикнула она, чувствуя, как голос срывается на хрип. — Получайте! Чтобы вам тут жилось светло и радостно!
Она не стала плескать. Она просто перевернула банку над полом, прямо там, где лежал дорогой, уложенный «елочкой» паркет, которым Денис так гордился. Ядовито-розовая лужа мгновенно растеклась, смешиваясь с клеем, впитываясь в стыки, навсегда уничтожая покрытие. Дерево обреченно впитывало влагу.
— Нет! Паркет! — Денис, наконец вставший на четвереньки, увидел розовое море и взревел раненым зверем.
Он бросился на Алину. Не как мужчина на женщину, а как враг на врага. Он сбил её с ног ударом плеча. Алина отлетела к комоду, больно ударившись бедром, но боли не почувствовала — адреналин глушил всё.
— Убила! Она нас убила! — голосила в углу Галина Петровна, размазывая клей по лицу и пытаясь оттереть халат куском сорванных обоев. — Дениска, гони её! Милицию зови! Она бешеная!
Денис схвил Алину за ворот свитера и рывком поднял на ноги. Ткань затрещала. Он тряхнул её так, что у неё клацнули зубы.
— Пошла вон, — прохрипел он ей в лицо, брызгая слюной и клеем. — Вон из моей квартиры! Сейчас же!
— Руки убери, урод, — прошипела Алина, глядя ему прямо в глаза. В её взгляде было столько презрения, что Денис на секунду опешил. — Я сама уйду. Но жить вы здесь будете в дерьме. Как и заслуживаете.
Он потащил её к выходу. Не дал даже взять сумку. Просто толкал в спину, пинал ногами, словно выгонял нашкодившую собаку. Они пролетели коридор, сбивая по пути обувницу и вешалку. Куртки упали на пол, кто-то наступил на шапку.
— Чтобы духу твоего здесь не было! — орал Денис, открывая входную дверь. — За вещами пришлешь грузчиков! Если сама появишься — с лестницы спущу!
Он с силой вытолкнул её на лестничную площадку. Алина вылетела в подъезд, чудом удержавшись на ногах, и впечаталась плечом в грязную стену.
— И ключи! — рявкнул Денис.
Алина сунула руку в карман джинсов, нащупала связку. Ей хотелось швырнуть их ему в лицо, выбить глаз, сделать больно. Но она просто разжала пальцы и уронила ключи на бетонный пол подъезда. Металлический звон прозвучал как финальный гонг.
— Подавись своим уютом, маменькин сынок, — сказала она тихо.
— Пошла на хер! — Денис с грохотом захлопнул тяжелую металлическую дверь.
Лязгнул замок. Один оборот. Второй. Щелкнула ночная задвижка.
Алина осталась стоять в холодном подъезде. Без куртки, без сумки, без телефона, в грязном свитере и одном тапке — второй слетел в коридоре во время борьбы. Сквозняк пробирал до костей. Пахло жареной рыбой от соседей и застарелым табаком.
За дверью, в квартире, которая еще утром была её домом, продолжался ад. Слышались истеричные всхлипывания Галины Петровны, мат Дениса, звук чего-то падающего и шуршание тряпок. Они пытались спасти паркет. Они пытались отмыть стены. Но Алина знала — грунтовка уже въелась. Ламинат уже вздулся. Запах химии и ненависти пропитал каждый квадратный сантиметр бетона.
Она медленно сползла по стене и села на корточки, обхватив себя руками. Дрожь била крупная, неуемная. Но это была не дрожь от плача. Глаза были сухими.
Внутри, на месте той Алины, которая выбирала шторы и пекла пироги по выходным, теперь была выжженная пустыня. Пустая, ровная, спокойная. Она посмотрела на свои руки — ногти сломаны, на коже ссадины, пятна розовой краски.
Из-за двери донесся голос свекрови, приглушенный металлом, но всё еще пронзительный: — Дениска, ничего, сынок! Мы сейчас всё отмоем! Новый купим, еще лучше будет! Линолеум постелим, он надежнее! Главное, что этой змеи тут больше нет!
Алина криво усмехнулась. Линолеум. Конечно. Самый дешевый, в клеточку. Идеально для склепа.
Она поднялась, морщась от боли в ушибленном бедре. Нажала кнопку вызова лифта. Ей было всё равно, куда ехать. Главное — подальше от этой двери, за которой два человека сейчас ползали на коленях в розовой жиже, пытаясь склеить обломки своего уродливого мирка.
Лифт звякнул и открыл двери. Алина вошла в кабину, нажала кнопку первого этажа и увидела своё отражение в зеркале: растрепанная, грязная, с синяком, наливающимся на скуле. Но в глазах больше не было вопроса «за что?». Там был только холодный, жесткий ответ.
Двери закрылись, отсекая прошлое. Вниз. К выходу. В темноту, которая была честнее и уютнее, чем их светленькие обои в цветочек…
СТАВЬТЕ ЛАЙК 👍 ПОДПИСЫВАЙТЕСЬ НА КАНАЛ ✔✨ ПИШИТЕ КОММЕНТАРИИ ⬇⬇⬇ ЧИТАЙТЕ ДРУГИЕ МОИ РАССКАЗЫ