Я открываю глаза в 7:00 утра. Будильник еще не доиграл свою оптимистичную мелодию, а я уже чувствую это знакомое, тягучее раздражение. Не яростную вспышку, нет. Это скорее похоже на гул холодильника или шум вентиляции. Монотонный, низкочастотный звук, к которому привыкаешь настолько, что замечаешь его только тогда, когда он вдруг исчезает. Но он не исчезает.
Я лежу и думаю: когда злость перестала быть событием и стала средой обитания? Раньше, чтобы разозлиться, нужен был повод. Кто-то наступил на ногу, обсчитали в магазине, начальник самодур. Это была реакция. Вспышка. Химия. Адреналин ударил — ты рявкнул — адреналин ушел.
Сейчас я замечаю другое. Мы не становимся злыми. Мы просыпаемся в этом состоянии, а потом в течение дня просто ищем поводы, чтобы легализовать этот внутренний гул.
Утренняя зарядка ненавистью
Я выхожу из подъезда. Человек, припарковавший машину на тротуаре, — «мудак». Это не оценочное суждение, это констатация, которая вылетает у меня в голове автоматически, как «доброе утро». Женщина с собакой, которая не убирает за своим питомцем, — враг народа. Курьер на электровелосипеде, пролетающий в миллиметре от моего плеча, — потенциальный убийца, которому я мысленно желаю красочного падения в сугроб.
Я ловлю себя на том, что этот поток внутренней брани даже не портит мне настроение. Он и есть мое настроение. Это мой допинг. Если бы я вышел на улицу и все было идеально — птички, чистый асфальт, вежливые водители — я бы, наверное, запаниковал. Я бы решил, что умер или попал в какое-то шоу Трумана. Злость заземляет. Она дает ощущение реальности: «Всё нормально, мир по-прежнему сопротивляется мне, а я — ему».
Спускаюсь в метро. Я вижу эти лица. Вы их тоже видите каждый день. Это не лица людей, которые едут на любимую работу. Это лица спартанцев перед Фермопилами. У нас не принято улыбаться — это известно. Но сейчас речь не об отсутствии улыбки. Речь о взгляде, который говорит: «Только тронь меня, только задень рюкзаком, и я взорвусь».
Мы стоим, плотно прижавшись друг к другу, и я чувствую, как вагон вибрирует не от стука колес, а от коллективного, спрессованного раздражения. Мы как статические разряды в шерстяном свитере — искрим при любом касании.
Цифровой Колизей
Прихожу в офис, наливаю кофе, открываю интернет. Казалось бы, вот оно — окно в мир. Но я вижу не окно, а амбразуру.
Замечаю удивительную вещь: любой контент, абсолютно любой, теперь служит триггером для агрессии.
Новость: «Ученые нашли новый вид бабочек».
Комментарий №1: «Лучше бы рак лечили, дармоеды».
Комментарий №2: «На это идут наши налоги?!»
Комментарий №3: «Да вы посмотрите на их рожи, сразу видно — ворье».
Я читаю это и ловлю себя на том, что киваю. Да, действительно, почему бабочки? Какого чёрта?
Потом останавливаюсь. Стоп. Мне плевать на бабочек. Мне плевать на бюджет энтомологов. Но мне очень, жизненно необходимо куда-то слить тот самый утренний «гул холодильника». И интернет идеально подходит.
Я вижу, как злость стала валютой общения. Если ты не возмущен — ты либо дурак, либо равнодушный циник. Спокойный тон воспринимается как слабость или высокомерие.
— «Мне кажется, этот фильм неплохой».
— «Неплохой?! Ты что, слепой? Это провал, это позор, режиссера надо расстрелять!»
Градус дискуссии о рецепте борща такой же, как при обсуждении геополитики. Мы разучились спорить. Мы умеем только уничтожать. Сарказм стал нашим вторым языком, и я сам владею им в совершенстве. Это удобно. Сарказм — это бронежилет. Ты вроде бы пошутил, но на самом деле ударил. И тебя не в чем упрекнуть.
Сервис как поле битвы
Я захожу в магазин вечером. Кассирша смотрит на меня так, будто я лично виноват в ее двенадцатичасовой смене и низкой зарплате. А я смотрю на нее так, будто она специально пробивает этот товар так медленно, чтобы украсть минуты моей единственной жизни.
Мы — два заряженных орудия, направленных друг на друга.
— «Пакет нужен?» — спрашивает она тоном, которым обычно зачитывают приговор.
— «Нет», — отвечаю я так, словно отказываюсь от сотрудничества с оккупантами.
В этом нет ничего личного. Если бы мы встретились в другой ситуации, может быть, мы бы мило поболтали. Но здесь и сейчас мы — функции, которые трутся друг о друга, высекая искры. Я замечаю, что мы перестали прощать ошибки. Официант перепутал блюдо? Это не ошибка, это личное оскорбление. Таксист пропустил поворот? Он идиот, который хочет меня разорить.
Я требую идеальности от мира, хотя сам далеко не идеален. Но моя злость дает мне право судить. Это очень приятное чувство — быть прокурором. Злость делает меня значимым. Когда я ору (или злобно молчу), я чувствую вес. Я существую.
А где остальные эмоции?
Я пытаюсь вспомнить, когда я в последний раз испытывал чистую радость. Без примеси злорадства («ха, у соседа машина не завелась, а у меня завелась») или облегчения («фух, пронесло»). Просто радость.
Сложно.
Радость стала какой-то подозрительной. Если человек радуется, значит, он чего-то не знает. Или он дурачок. Или он наворовал.
Спокойствие вообще стало роскошью. Быть спокойным сейчас — это как носить белый костюм в осеннюю слякоть. Нереально и вызывающе. Тебя обязательно забрызгают.
Я вижу, как мы подменили понятие «неравнодушие» понятием «истерика». Нам кажется, что если мы не орем, не возмущаемся, не пишем гневные посты, то мы смирились. Злость стала синонимом совести. «Я злюсь — значит, я хороший человек, я вижу несовершенство мира».
Защитный купол
Может быть, это защита? Я часто задаю себе этот вопрос.
Мир стал слишком быстрым, слишком громким, слишком непредсказуемым. Количество информации, которое вливается в меня ежедневно, не может переварить ни один нормальный мозг. Войны, эпидемии, курсы валют, новые законы, старые проблемы, скандалы звезд, проблемы экологии...
Психика просто не вывозит. И она включает режим «ежа». Иголки наружу. Не подходи — уколю.
Злость — это самый простой способ выстроить границы. Когда я злой, я чувствую себя в безопасности. Ко мне лишний раз не подойдут с глупым вопросом. Злость создает дистанцию. А дистанция — это то, чего нам всем дико не хватает в переполненных городах и чатах.
Я ловлю себя на том, что отдыхаю, только когда злюсь на кого-то виртуального. Это безопасный сброс давления. Посмотрел видео с очередным «автохамом», написал гадость, почувствовал себя борцом за справедливость — и вроде полегчало. На пять минут. А потом гул возвращается.
Финал без морали
Я не знаю, что с этим делать.
Сказать себе «дыши глубже»? Пробовал. Выглядит глупо, помогает плохо.
Перестать читать новости? Тогда тревога от неизвестности становится сильнее злости от известности.
Улыбаться людям? Пару раз пробовал — смотрят как на городского сумасшедшего, и от этого я злюсь еще больше.
Иногда, очень редко, бывает момент тишины. Например, ночью, когда город затихает, и этот гул внутри тоже немного стихает. Я сижу на кухне, смотрю в темное окно и понимаю, как же я устал. Не физически, а вот этой самой душевной мышцей, которая отвечает за оборону.
Я понимаю, что эта фоновая злость сжирает меня изнутри, как ржавчина. Что я трачу колоссальное количество энергии просто на то, чтобы поддерживать этот градус кипения. Что я пропускаю жизнь, пока ищу в ней поводы для раздражения.
Но наступает утро. Звенит будильник. Я открываю глаза. Сосед сверху роняет что-то тяжелое на пол.
И я чувствую, как ржавые шестеренки снова приходят в движение. Щелк. Гул пошел.
Я не знаю правильного ответа. Но делать вид, что вопроса нет, у меня уже не получается.