1958 год. Советский историк А. С. Зёрнова выпускает монументальный каталог московских книг XVI–XVII веков — 498 изданий, годы работы в библиотеках Москвы и Ленинграда, труд, который до неё никто не осилил.
Каталог становится библией для поколений студентов. И вот профессор Н. П. Киселёв, человек серьёзный и уважаемый, листает эти страницы — и приходит к выводу: «Вот видите? Азбук почти нет. Значит, первые Романовы народную грамотность не жаловали. Печатали книги исключительно для церковного культа».
Вывод логичный. Обоснованный. И — как выяснилось спустя полвека — насквозь ложный.
Детектив начинается там, где кончаются полки библиотек.
Ирина Викторовна Поздеева, исследователь нашего времени, пошла дальше: вместо того чтобы искать книги среди сохранившихся, она полезла в архив Приказа книгопечатных дел. И обнаружила то, чего не увидела Зёрнова не по своей вине — просто потому, что книги исчезли (чуть ниже поясню как).
Азбуки Московского печатного двора выходили тиражами, от которых голова кругом: не менее 58 изданий, общий тираж — свыше 290 тысяч экземпляров. Для сравнения: вся «высокая» духовная литература набирала куда скромнее. Азбука стоила копейку-другую (от одной до двух денег), состояла из 8 листов — и её читали до дыр. Буквально: дети учились по ней, пока бумага не превращалась в макулатуру. Родители передавали её из рук в руки, пока от корешка ничего не оставалось.
Итог? Из четверти миллиона азбук до нас дошло… четыре экземпляра. Один — в Ярославле, один — в Лондоне, два — в Копенгагене. Четыре против 290 000. Меньше 0,0014 процента.
Мораль не для моралистов
Для тех, кто верит цифрам: со времени, когда по приказу Ивана IV Грозного первый книгоиздатель Иван Федоров и его помощник Пётр Тимофеев, использовавшие типографские станки и до того, как Петр ворвался в эпоху с секатором в руках, Печатный двор успел выпустить 190 учебников — от простецкой «Азбуки» до богослужебного «Часослова» и «Учебной псалтыри».
Суммарный тираж? 640 366 экземпляров. Почти каждое третье издание, сошедшее с наборного стола старой типографии, было предназначено не для вельмож и попов, а для тех, кто только учился читать. Цифры не врут — они извлечены из пыльных фолиантов Архива Приказа книгопечатного дела, где бумага помнит каждый заказ, каждый лист и каждую копейку.
История эта — не про «власти заботились о просвещении». Это про другое: как наука строит картину прошлого из того, что случайно уцелело.
Книги для богатых и церквей — толстые, в переплётах, берегли как реликвии. Книжонки для простых людей — тонкие, дешёвые, их читали до полного износа. И когда историк приходит в библиотеку спустя триста лет, он видит лишь «реликвии». А массовую культуру — не видит. Она растворилась в руках тех, для кого печаталась.
Так что следующий раз, когда услышите: «В старой России народ был тёмный» — вспомните про эти четыре азбуки. И про 290 тысяч, которые исчезли не потому, что их не печатали, а потому, что их прочитали. До конца. Как и положено настоящей книге.