Я всегда считала, что между мной и мамой секретов нет. Ну, почти нет.
Мы могли поговорить обо всем: о моих детских страхах, о первых победах, о разбитом сердце в шестнадцать.
После того как я вышла замуж, эта ниточка доверия, как мне казалось, не порвалась, а только окрепла.
Маме нравился мой муж. Она говорила, что Борис – «настоящий». Когда у нас родилась Лизонька, она светилась от счастья. Привозила овощи с дачи, покупала тонны одежды, ворковала над внучкой.
Помню, как я говорила мужу:
– Видишь? У нас самая лучшая мама на свете, – и он с улыбкой кивал в ответ.
И вдруг, совершенно случайно выяснилось, что «самая лучшая мама на свете» все эти годы носила в себе бомбу замедленного действия из разочарований и горечи. Я была в шоке.
Случилось это осенью. Мама приехала, как обычно, с полным багажником дачных гостинцев – морковь, зелень, яблоки, банки с соленьями.
– Зачем столько? – вздохнула я, помогая разгружать богатство, – мы же с Лизой вдвоем столько не съедим: Борис на вахту уехал.
– Соседям или подружкам раздашь, – отмахнулась мама, целуя Лизу в макушку. – и потом: моей внучке нужно только самое лучшее и натуральное!!
Я ушла на кухню ставить чайник, а мама утащила Лизу в комнату, чтобы уложить спать.
Минут через десять я пошла к ним и вдруг замерла в коридоре. Из гостиной доносился мамин голос. Низкий, взволнованный и… совершенно незнакомый.
– Да я не жалуюсь, Лен, просто сердце кровью обливается. Как можно так жить? Он – на вахтах, привозит копейки. А она… Сидит. Представляешь?! Дочке почти два года, давно пора в садик отдавать и бегом на работу. А она – дома сидит и сюси-пуси разводит: «Лиза еще маленькая, она не готова». Лентяйка! Сидят у меня на шее, еще и ногами болтают. Что?! Конечно, помогаю. Одежду покупаю, продукты привожу. А они уже и не отказываются, привыкли. Я понимаю, конечно. Но ведь это же тупик! И ладно бы любовь у них была… А то… Борис – сильно изменился, холодный какой-то стал, внимания на нее совсем не обращает. Нет, она ничего не говорит, не жалуется, но я же вижу…
В ушах зазвенело. Показалось, что пол проваливается под ногами. Я стояла в прихожей, прижавшись спиной к холодной стене, и слушала, как родной человек перемалывает мою жизнь в жалкую, серую труху.
«Копейки». «Сидят на шее». «Холодный». Каждое слово было как удар хлыстом. Я почему-то уставилась на свои руки – руки, которые целый день носят, кормят, баюкают дочь, готовят, убирают, гладят, лепят из пластилина смешных зверюшек... Руки «лентяйки».
А в гостиной продолжал литься ядовитый поток. Мама говорила о каких-то своих подозрениях, о том, что я «потеряла форму» и «ничего не хочу». Наконец, я не выдержала. На цыпочках, как вор, отступила в спальню, закрыла дверь и села на кровать, обхватив голову. Лиза тихонько сопела в кроватке. Ее ровное дыхание было единственной реальностью в этом внезапно перевернувшемся мире.
Что делать? Ворваться, кричать, плакать? Выставить ее за дверь? Внутри все застыло. Глухая, ледяная пустота. И тогда я сделала то, чему научилась за два года материнства, – включила автопилот: вытерла лицо, глубоко вдохнула, выдохнула, успокоилась и пошла на кухню.
Через десять минут мама закончила разговор. Вошла сияющая, будто сбросила тяжкий груз.
– Ой, извини, с Ленкой заговорилась! – сказала она, садясь за стол. – А Лиза сама заснула, пока куклу укладывала. Ой, а чай-то мой – давно остыл...
Я налила ей свежей заварки. Рука не дрогнула.
– И о чем это вы так долго болтали? – спросила я, – почти сорок минут! Случилось что-то?
Мама оживилась, глаза заблестели. Это был тот самый блеск, который я раньше считала искренним интересом к людям.
– Представляешь, Ленкина невестка, эта… как ее… Маринка, хочет новую машину! И Ленка жалуется, что сын все деньги на нее тратит, а мать даже с Новым годом не поздравил. Совсем детки от рук отбились!
В мамином голосе слышалось сладкое сочувствие подруге и то самое праведное негодование, с которым она только что обсуждала меня.
Меня чуть не стошнило от этой фальши.
– Зачем ты сплетничаешь? – спросила я, тише, чем планировала, – какое тебе дело до чужой невестки? У нее, может, сотня обстоятельств!
Мамино лицо мгновенно изменилось. Сияние сменилось обидой и высокомерием.
– Какие сплетни? – произнесла она ледяным тоном. – Это моя подруга, я должна ее поддержать, выслушать. Ты ничего не понимаешь в отношениях между близкими людьми.
Ирония этой фразы буквально убила. «Близкие люди» ...
Я посмотрела на нее и впервые увидела не маму, а постороннюю женщину. Женщину, которой нужна драма, чтобы чувствовать себя живой. Женщину, которая, возможно, годами копила в себе раздражение от моей «неидеальной» жизни. От того, что я не следую сценарию, который она мне придумала.
А ее помощь! Эти бесконечные овощи и невпопад купленные кофточки! Это же не проявление любви, а плата за право осуждать! «Я помогаю, значит, имею право говорить».
Хотела я ей все это сказать, но сдержалась. Да и ни к чему это было: мама, похоже, поняла, что ее вывели на чистую воду! Она уехала, обиженно хлопнув дверью. Я осталась одна в тишине квартиры. Пустота сменилась сначала гневом, потом болью, а потом странным, щемящим осознанием.
Я вспомнила ее молодость. Вспомнила, как она одна тянула меня после развода с отцом. Как гордилась, когда устроилась на хорошую работу. Как ее главным страхом всегда было «что скажут люди?».
Она выстроила свою жизнь в непрерывной борьбе за статус, за уважение, за видимость благополучия. И моя жизнь – жизнь в уютной, небогатой, но наполненной любовью и теплом семье, мой выбор быть с ребенком, а не гнаться за карьерой – для нее был немым укором. Признаком слабости. Провалом. Она не могла этим гордиться перед «тетей Ирой» или «Ленкой». Ей нужна была история успеха, а я подсунула простую историю жизни…
На следующий день пришло сообщение: «Прости, если вчера обидела. Ты же знаешь: я тебя люблю».
Стандартная отмазка. Раньше я бы бросилась мириться. Сейчас – положила телефон и не ответила. Продолжение, которого я, может, и ждала, но не в такой форме, случился через неделю.
Ко мне приехала та самая «Ленка» – мамина подруга Елена Петровна. Смущаясь, объяснила, что у нее в моем районе были дела. Явно надеялась, что я не замечу ее неловкости и не пойму, что она – засланный казачок.
Мы пили чай, играли с Лизой. И вдруг, глядя на то, как дочка старательно собирает пирамидку, Елена Петровна вздохнула:
– Хорошо у тебя… Тихо. Уютно. Совсем не похоже на «тупик».
Я никак не отреагировала. Она помолчала, глядя в окно.
– У меня сын с невесткой в другом городе. Очень успешные. Кредиты, ипотека, вечная гонка. Внука раз в полгода вижу. А ты… здесь. Живешь. Знаешь, твоя мама… она просто боится.
– Чего? – не удержалась я.
– Что она тебе не нужна. Что ее опыт, ее борьба – никому не интересны. Ты выбрала другой путь, и он для нее – как упрек. Ей проще найти в твоей жизни изъяны и обсуждать их, чем признать, что ты счастлива по-своему. А эти злосчастные овощи… Они… тот самый, возможно, единственный мостик, который дает ей хоть какое-то право быть в твоей жизни судьей, а не зрителем.
Я слушала и понимала, что передо мной – не враг, а такой же запутавшийся человек. Женщина, которая, возможно, сама устала от роли «сплетницы» в маминых драмах.
– Зачем вы мне это говорите? – тихо спросила я.
– Чтобы ты не держала на маму зла. Она… просто потерялась. Потерпи. Но границы поставь. Твердо.
Елена Петровна ушла. А я поняла главное: мамино восприятие – это ее реальность. Не моя!
Моя – это Борис, который, вернувшись с вахты, первым делом обнимает нас с Лизой и шепчет: «Соскучился страшно».
Это наша скромная, но своя квартира, ипотеку за которую мы выплачиваем без чьей-либо помощи. Это мое право выбирать, когда выходить на работу и отдавать ли в садик такого маленького, привязанного ко мне человека. Это мое право – жить без оглядки на чужое мнение.
Я не стала устраивать разборок. Я постепенно начала строить новые границы. Перестала делиться с мамой тем, что можно перевернуть и использовать против меня.
На ее критичные замечания («Все уже на работу вышли!») я спокойно отвечаю:
– Мы с Борей все продумали, не переживай.
На ее попытки купить очередную гору ненужного, я говорю: «Спасибо, но лучше возьми один самый красивый пазл и подари его Лизе лично, когда вы будете вместе».
Я возвращаю ее из роли спонсора и судьи в роль бабушки. Это сложно. Мама сопротивляется, обижается.
Но иногда, пусть пока очень редко, когда мы вместе печем печенье и Лиза обсыпает нас обеих мукой, я ловлю мамин взгляд. В нем я вижу не грозного судью, а просто бабушку, которая любуется своей внучкой.
Может, этот мостик – из муки, сахара и детского смеха – спасет нас?
***
А урок этот я выучила на всю жизнь.
Самые глубокие, болезненные раны наносят не враги. Их наносят те, от кого мы ждем защиты. И самое важное после такого ранения – не ожесточиться, а перевязать себя правдой о себе самой. О том, что ты – не та картинка, которую кто-то нарисовал в своем воображении. Ты – живой человек, который имеет право на свою, пусть не идеальную, но настоящую жизнь.
***
Борис, когда я ему все рассказала, просто обнял меня и сказал:
– А знаешь, давай в следующем месяце махнем в отпуск? Пусть наша принцесса, наконец, увидит море! Настоящее! Живое!
И в его глазах я увидела то самое «немного», которого, по словам мамы, нам так не хватает. Целый океан.
P. S. Ставьте лайк и подписывайтесь на наш канал