– Марина, мне нужно тебе кое-что сказать.
Андрей отодвинул бокал. Мы сидели в том же ресторане, где познакомились три недели назад. Тот же столик у окна, те же свечи. Только лицо у него было другое.
Три свидания. Три вечера, когда я летала домой на крыльях, как девчонка. В сорок семь лет, после развода, после пяти лет одиночества — я снова поверила, что можно встретить нормального мужчину.
Андрей был идеальным. Внимательный, с седыми висками и ухоженными руками. Не перебивал. Не хвастался. Не лез целоваться на первом свидании. Спрашивал про мою работу и слушал ответы. За три встречи ни одного тревожного звоночка.
Ни одного.
– Я живу с мамой.
Я не сразу поняла. Подумала — ну, навещает часто. Или она болеет.
– В смысле — живёшь?
– В прямом. В одной квартире. Всегда жил.
Пятьдесят один год. Взрослый мужчина. Директор отдела в крупной компании. Машина, костюмы, рестораны. И — живёт с мамой. Всю жизнь. Ни разу не съезжал.
Я взяла салфетку. Промокнула губы. Руки не дрожали, но внутри что-то ухнуло вниз.
– Почему ты сразу не сказал?
– Боялся, что ты не захочешь встречаться.
Честно. По крайней мере — честно.
– А почему говоришь сейчас?
Он отвёл глаза. В первый раз за три недели — отвёл взгляд.
– Мама хочет с тобой познакомиться.
***
Я молчала. Официант прошёл мимо, покосился на нас. Наверное, мы выглядели странно: он — виноватый, я — застывшая с салфеткой в руке.
– Познакомиться?
– Да. Она знает, что мы встречаемся.
Три свидания. Я никому не рассказывала — боялась сглазить. А он уже доложил маме. Когда? После первого? После второго?
– Андрей, мы знакомы три недели.
– Мама говорит, этого достаточно, чтобы понять.
Мама говорит. Мама считает. Мама хочет.
Мне сорок семь. Я сама купила квартиру после развода. Сама выплатила ипотеку. Пять лет сама принимала решения — от выбора обоев до смены работы. Ни перед кем не отчитывалась.
И вот сижу напротив мужчины, который в пятьдесят один год спрашивает разрешения у мамы.
– Когда она хочет познакомиться?
– Сейчас.
Я подумала, что ослышалась.
– Что?
– Прямо сейчас. Она ждёт. Мы можем заехать после ужина. Это недалеко, пятнадцать минут на машине.
Ноль минут на подумать. Ноль секунд на решение. Мама ждёт — значит, едем.
Свечи на столе мигнули. Или мне показалось.
– Андрей, я не готова.
Он вздрогнул. Будто я сказала что-то страшное.
– В смысле — не готова?
– В прямом. Я не собираюсь ехать знакомиться с твоей мамой после четвёртого свидания. Вечером. Без предупреждения.
Он смотрел на меня так, будто я отказалась спасти тонущего котёнка.
– Но она ждёт.
– Значит, подождёт.
Официант снова прошёл мимо. Теперь уже не косился — слушал в открытую.
– Марина, ты не понимаешь. Мама очень переживает. Она волнуется за меня. После Светы...
Он осёкся.
– Кто такая Света?
– Неважно. Давняя история.
Давняя история. Которую он не хочет рассказывать. Которая как-то связана с мамой. После которой мама «переживает».
Я положила салфетку на стол. Аккуратно, рядом с тарелкой.
– Андрей, давай договоримся. Я не против познакомиться с твоей мамой. Но в нормальных условиях. Днём. С предупреждением. Когда я буду к этому готова.
Он достал телефон. Набрал номер. Я думала — отменяет встречу.
– Мам, она говорит — не сегодня. Да. Да, я объяснил. Нет, не знаю почему.
Он говорил при мне. Обо мне. С мамой. Объяснял ей, почему я — взрослая женщина — не хочу ехать к незнакомому человеку посреди ночи.
Телефон зашипел. Я не слышала слов, но слышала интонацию. Требовательную, резкую.
– Хорошо, мам. Хорошо. Передам.
Он положил телефон на стол. Экран погас.
– Мама говорит — она всё равно ждёт. Говорит, ей важно увидеть тебя сегодня. Пожалуйста, Марина. Пятнадцать минут — и мы уедем.
Пятнадцать минут. Ради его спокойствия. Ради маминого спокойствия.
Я посмотрела в окно. Фонари на улице качались от ветра.
Три идеальных свидания. Три вечера, когда я верила, что нашла нормального мужчину.
Три недели — и выяснилось, что мужчине пятьдесят один год, он живёт с мамой и не может сказать ей «нет».
– Хорошо. Едем.
Не знаю, зачем согласилась. Наверное, хотела увидеть своими глазами. Понять, во что вляпалась.
Мы вышли из ресторана. Андрей держал мою куртку, пока я одевалась. Открыл дверь машины. Всё как обычно — внимательный, заботливый.
Только в машине пахло женскими духами. Сладкими, навязчивыми.
– Мама ездила со мной вчера к врачу, — объяснил он, не дожидаясь вопроса.
Я кивнула. Пристегнула ремень.
Мы ехали молча. Я смотрела в окно и думала: а ведь он предупреждал. «Мама говорит». «Мама считает». Три свидания — и ни разу не сказал «я думаю». Всегда — «мама».
Я просто не слышала.
***
Дом был старый, сталинский. Высокие потолки, широкие лестницы. Андрей открыл дверь своим ключом.
– Мама, мы приехали!
В прихожей пахло борщом и теми же духами. На вешалке — его куртка, рядом — женский плащ. Два комплекта тапочек: его и её.
Валентина Петровна вышла из кухни. Семьдесят четыре года, как сказал Андрей в машине. Но выглядела моложе: прямая спина, острый взгляд, поджатые губы.
Она оглядела меня с головы до ног. Не скрываясь. Как товар на рынке.
– Так вот ты какая.
Не «здравствуйте». Не «приятно познакомиться». «Вот ты какая».
– Добрый вечер, Валентина Петровна.
– Проходи. Чай будешь?
Это не было вопросом. Она уже шла на кухню, не оборачиваясь.
Кухня была большая, с круглым столом посередине. На столе — три чашки. Три блюдца. Три ложки. Она знала, что мы приедем. Готовилась.
– Садись. Андрюша, налей гостье чай.
Андрюша. Пятьдесят один год, директор отдела, седина на висках — и Андрюша.
Он налил чай. Молча, не глядя на меня.
Валентина Петровна села напротив. Сложила руки на столе. Кольцо на пальце — обручальное. Муж умер двенадцать лет назад, сказал Андрей. Двенадцать лет — и она до сих пор носит кольцо.
– Сколько тебе лет?
– Сорок семь.
– Была замужем?
– Да. Пять лет в разводе.
– Дети?
– Нет.
Она скривилась. Едва заметно, уголком рта.
– В сорок семь — и без детей. Почему?
Почему. Почему я должна объяснять незнакомой женщине, почему у меня нет детей. Почему я должна оправдываться перед ней — на четвёртом свидании с её сыном.
– Не сложилось.
– А с моим сыном — сложится?
Андрей кашлянул.
– Мама, мы ещё не...
– Я спрашиваю её, Андрюша. Не тебя.
Он замолчал. Опустил глаза в чашку.
Я сделала глоток чая. Горячий, крепкий. Вкусный, если честно.
– Валентина Петровна, мы знакомы три недели. Рано говорить о том, что сложится.
– А мне не рано. Моему сыну пятьдесят один год. У него нет времени на «посмотрим».
Нет времени. Три свидания — и она уже считает меня кандидаткой в невестки. Или — претенденткой, которую нужно отсеять.
– Мама, пожалуйста...
– Андрюша, выйди. Нам с Мариной нужно поговорить.
Он встал. Без возражений, без споров. Вышел из кухни, как послушный мальчик.
Валентина Петровна посмотрела ему вслед. Потом повернулась ко мне.
– Я вижу, ты самостоятельная. Это хорошо. Но у Андрюши была одна такая — самостоятельная. Светой звали. Думала, что умнее всех. Думала, что заберёт его от меня.
Света. Та самая «давняя история».
– Что с ней стало?
– Ушла. Через полгода. Поняла, что мой сын — мой. И будет моим до конца.
Она сказала это спокойно. Без злости, без торжества. Как факт.
Я поставила чашку на блюдце. Фарфор звякнул.
– Валентина Петровна, я не собираюсь никого забирать.
– Все так говорят. Сначала. А потом — «Андрей, давай снимем квартиру», «Андрей, переезжай ко мне», «Андрей, почему ты каждый день звонишь маме».
Она наклонилась вперёд. Глаза — жёлтые, как у кошки.
– Я тебе скажу честно, Марина. Мой сын — хороший мальчик. Добрый. Но он слабый. Ему нужна женщина, которая не будет его ломать. Которая примет нас вместе — его и меня.
Нас вместе. Пакетное предложение. Два по цене одного.
– А если не приму?
Она улыбнулась. Губы тонкие, сухие.
– Тогда ты сама уйдёшь. Как Света. Как другие. Они все уходят.
Все. Сколько их было? Сколько женщин сидели на этой кухне, пили чай из этих чашек, слушали эти слова?
Дверь скрипнула. Андрей заглянул на кухню.
– Всё в порядке?
– В порядке, мой мальчик. Иди, иди.
Мой мальчик. Пятьдесят один год — и всё ещё её мальчик.
Я встала.
– Спасибо за чай, Валентина Петровна. Мне пора.
– Уже? Но мы ещё не договорили.
– Договорили.
Я вышла в прихожую. Андрей стоял у вешалки — ждал.
– Марина, ты куда?
– Домой.
– Но... мама хотела...
– Андрей.
Я повернулась к нему. Он был красивый. Правда красивый — с этой сединой, с этими руками. Три свидания я смотрела на него и думала, что мне повезло.
– Твоя мама — сильная женщина. Я её понимаю. Но я — не Света. Я не буду полгода ждать, пока меня выживут.
– Что? Нет, ты не так поняла. Мама просто...
– Она сказала, что ты — её. И будешь её до конца. Это её слова.
Он побледнел. Открыл рот, закрыл. Как рыба.
Из кухни вышла Валентина Петровна. Встала в дверях, скрестив руки на груди.
– Что тут происходит?
– Марина уходит, — сказал Андрей.
– Вижу. Марина, ты всё неправильно поняла. Я просто хотела...
– Я всё поняла правильно. Спокойной ночи.
Я взяла куртку с вешалки. Натянула — руки не дрожали, нет. Только внутри было пусто.
– Марина!
Это был Андрей. Он схватил меня за руку. Пальцы тёплые, сильные.
– Подожди. Давай поговорим. Не здесь — внизу, в машине. Пожалуйста.
Я посмотрела на него. Потом на Валентину Петровну. Она стояла в дверях и смотрела на нас — как хозяйка, которая ждёт, когда гости уйдут.
– Хорошо. В машине.
***
В машине было тихо. Фонари качались за окном, бросая жёлтые пятна на приборную панель.
– Марина, прости. Мама иногда... она просто волнуется за меня.
– Андрей, сколько женщин до меня сидели на той кухне?
Он молчал. Барабанил пальцами по рулю.
– Три. Нет, четыре.
Четыре женщины. Четыре кандидатки. И все — «сами ушли».
– Света была последней?
– Да. Два года назад.
Два года. Он не встречался два года — потому что после Светы мама «переживает». Потому что мама должна сначала одобрить.
– Андрей, ты когда-нибудь думал съехать?
Он вздрогнул. Как будто я предложила что-то неприличное.
– Куда?
– В своё жильё. Отдельно от мамы.
– Марина, она одна. Ей семьдесят четыре года. Я не могу её бросить.
Бросить. Он сказал — бросить. Съехать в соседний дом, навещать каждый день — это для него «бросить».
– А если бы у тебя появилась семья? Жена, дети?
Он смотрел в окно. Долго. Потом повернулся ко мне.
– Мама говорит, что жена должна войти в нашу семью. Не создавать новую.
Мама говорит. Мама считает. Мама решает.
Я расстегнула ремень безопасности.
– Андрей, ты хороший человек. Правда. Но я не буду входить в вашу семью. Я хочу свою.
– Марина...
– Нет, послушай. Мне сорок семь лет. Я знаю, чего хочу. И я знаю, чего не хочу. Я не хочу быть третьей в отношениях. Я не хочу каждый вечер отчитываться, где была и что делала. Я не хочу просить разрешения — у тебя или у твоей мамы.
Он смотрел на меня. Глаза — большие, растерянные. Как у ребёнка, которому сказали, что Деда Мороза не существует.
– Ты даже не хочешь попробовать?
– Андрей, я уже попробовала. Один раз — с мужем, который тоже не мог отлепиться от мамы. Знаешь, чем закончилось? Разводом. После восьми лет. Потому что его мама решала, когда нам заводить детей. И решила — что никогда.
Он открыл рот. Закрыл.
– Я не знал...
– Теперь знаешь.
Я открыла дверь машины. Холодный воздух ударил в лицо.
– Подожди. Я отвезу тебя домой.
– Не нужно. Вызову такси.
– Марина, пожалуйста. Дай мне хотя бы...
Из окна на третьем этаже смотрела Валентина Петровна. Силуэт за занавеской. Ждёт.
Я вышла из машины.
– Прощай, Андрей.
Захлопнула дверь. Достала телефон. Вызвала такси — три минуты.
Он не вышел следом. Сидел в машине, смотрел на меня через стекло.
Мне было холодно. И пусто. И почему-то — легко.
Такси приехало через четыре минуты. Я села на заднее сиденье, назвала адрес. Машина тронулась.
Я не обернулась.
***
Дома было тихо. Я сняла куртку, повесила на крючок. Прошла на кухню. Поставила чайник.
Руки не дрожали. Сердце билось ровно. Как будто ничего не случилось.
А ведь ничего и не случилось. Четыре свидания. Три недели. Никаких обещаний, никаких планов.
Чайник закипел. Я налила себе чай — в свою чашку, в своей квартире, за своим столом.
Одна.
Как последние пять лет.
Телефон зазвонил. Андрей.
Я смотрела на экран, пока он не погас. Не ответила.
Через минуту — сообщение: «Марина, прости. Давай встретимся, поговорим».
Я выключила звук. Положила телефон экраном вниз.
Пила чай и смотрела в окно. Там был мой двор, мои деревья, моя скамейка. Пять лет я смотрела в это окно одна.
И знаете что? Мне было хорошо. Спокойно.
Лучше одной — чем третьей.
***
Прошло две недели.
Андрей написал три раза. Я не ответила. Он не позвонил больше.
Подруга Лена сказала — жестоко. Сказала — могла бы дать шанс. Сказала — он же не виноват, что мать такая. Может, ради тебя съехал бы.
Может — и съехал бы. А может — нет. Может, через полгода я сидела бы на той кухне, пила чай из тех чашек и слушала, как Валентина Петровна объясняет, почему мне нельзя забирать её мальчика на выходные.
Не знаю.
Знаю одно: три идеальных свидания — это ещё не отношения. Это витрина. Красивая, блестящая. А за витриной — мама с поджатыми губами, которая решает, кому быть с её сыном.
Вчера видела его фото в соцсетях. С какой-то женщиной. Улыбаются, обнимаются.
Интересно, её уже возили на кухню?
Поторопилась я тогда, что ушла сразу?