Контейнер был синий, с тонкой трещиной на крышке. Саша уронил его однажды, но выбрасывать не стал. Сказал – пусть живёт, он же не протекает. И правда не протекал.
Лена сняла крышку, проверила – борщ ещё горячий. Густой, тёплый, с едва уловимой кислинкой. Саша такой любил. И мать его любила – по крайней мере, Лена так думала.
Она накинула куртку, подхватила пакет с хлебом и вышла из квартиры. Март выдался холодным, ветер бил в лицо, но идти было недалеко – два квартала по прямой, потом направо, и вот она, хрущёвка Зинаиды Павловны.
Три года Лена ходила этим маршрутом. Каждый день, кроме воскресений. Тысяча с лишним раз – если считать. Она не считала.
Пять ступенек вверх, потом площадка, потом ещё пять. Дверь обшарпанная, звонок не работает с девяносто восьмого года. Лена стучала – три коротких удара, как условились.
Ключ у неё был. Саша дал, ещё когда они только поженились. На всякий случай, сказал. Мало ли что с мамой. Но Лена ни разу этим ключом не воспользовалась. Стучала и ждала.
Дверь открылась. Зинаида Павловна стояла в дверном проёме – худая, с серо-желтоватым лицом, в вязаной кофте, которую Лена помнила ещё с их первой встречи. Голос у свекрови был низкий, с хрипотцой, и слова она роняла медленно, будто каждое весило.
– Принесла.
Не вопрос. Констатация.
– Борщ, – Лена протянула контейнер. – И хлеб свежий.
Зинаида взяла. Пальцы скользнули по крышке, задержались на трещине – всего на секунду, но Лена заметила.
– Ладно.
И дверь закрылась.
Ни спасибо. Ни до свидания. Ни как дела. За три года Зинаида Павловна ни разу не сказала спасибо. Ни разу не пригласила войти. Ни разу не спросила, как Лена справляется одна.
Лена спустилась по лестнице, вышла на улицу. Ветер ударил в лицо, но она не заметила. Она думала о том, что завтра приготовит. Может, котлеты. Или рыбу – Саша говорил, мать любит рыбу.
Саша много чего говорил.
***
В тот вечер, три года назад, они поссорились. Лена уже не помнила, с чего началось. Кажется, она сказала, что устала. Что работает допоздна, а он даже посуду не помоет. Глупость какая-то. Мелочь.
Но Саша вспылил. Он вообще легко вспыхивал – и так же легко остывал, только в тот раз она не дала ему остыть. Продолжала и продолжала, выплёскивая всё, что накопилось за месяцы.
– Я к маме поеду, – сказал он. – Проветрюсь.
– В десять вечера?
– А когда ещё? Ты же меня достала.
Хлопнула дверь. Потом – шаги на лестнице. Потом – звук мотора.
А через два часа позвонили из полиции.
Гололёд. Встречная полоса. Грузовик.
Саша даже до матери не доехал.
Лена стояла в коридоре с телефоном в руке и не могла пошевелиться. Если бы я не начала тот разговор. Если бы не сказала, что устала. Он бы не уехал. Не сел в машину. Не выехал на встречку.
Эта мысль поселилась в ней и осталась. Три года – а она всё ещё просыпалась с ней по ночам.
На похоронах Зинаида Павловна не сказала ей ни слова. Стояла у гроба, прямая как палка, и смотрела на сына. Лена подошла – хотела обнять, сказать что-то, но свекровь отступила на шаг. Будто Лена была заразная.
После кладбища Лена долго сидела дома. Не знала, что делать, куда себя деть. А потом приготовила борщ.
Тот самый, который Саша любил.
И понесла свекрови.
Зинаида открыла дверь, посмотрела на контейнер, потом на Лену. Ничего не сказала. Просто взяла и закрыла дверь.
На следующий день Лена пришла снова. И на следующий. И ещё.
Это стало ритуалом. Смыслом. Единственным, за что можно было держаться. Она несла еду женщине, которая её, судя по всему, ненавидела. Несла, потому что не могла иначе. Потому что это была хоть какая-то связь. Хоть какой-то способ искупить то, что искупить невозможно.
***
Мусоровоз сломался во вторник.
Лена узнала об этом случайно – увидела объявление на двери подъезда, когда шла к Зинаиде. Баки переполнены, просьба выносить мусор только в крайнем случае, машина приедет в четверг.
Она не придала этому значения. Поднялась на третий этаж, постучала, отдала контейнер с гречкой и курицей. Зинаида взяла молча, как обычно. Дверь закрылась.
Лена пошла домой. И почему-то решила срезать через двор.
Мусорные баки стояли у забора – четыре штуки, все переполненные. Пакеты валялись вокруг, воняло кислятиной. Лена поморщилась, хотела обойти, но взгляд зацепился за что-то синее.
Контейнер.
Синий пластиковый контейнер с тонкой трещиной на крышке.
Лена остановилась. Потом подошла ближе.
Контейнеров было много. Синих – четыре штуки, и все её. Она узнала каждый – вот этот с отбитым уголком, вот этот с наклейкой, которую она так и не отодрала. А вот тот самый, Сашин, с трещиной.
Она наклонилась, открыла крышку.
Гречка. Нетронутая. Даже корочки не было.
Следующий контейнер – борщ. Загустевший, покрытый плёнкой жира. Тоже нетронутый.
Третий – котлеты с пюре. Четвёртый – рыба с рисом.
Всё нетронутое. Всё выброшенное.
Лена выпрямилась. Руки тряслись. Плечи сами собой приподнялись – как всегда, когда она ждала удара.
Три года. Она носила еду три года. Готовила каждый день, старалась, выбирала рецепты. А Зинаида Павловна просто выбрасывала. Не ела ни разу. Ни единого куска.
Лена развернулась и пошла прочь. Быстро, почти бегом. В голове было пусто и звонко, как после удара.
Дома она села на кухне, положила руки на стол и просидела так до темноты.
***
Она не понесла еду на следующий день. И на следующий. Приготовила по привычке – запеканку с творогом, Саша такую любил в детстве – и оставила в холодильнике.
Пусть стоит. Пусть пропадёт. Какая разница.
На третий день позвонила мать.
– Ты как? Голос какой-то не такой.
– Нормально, – соврала Лена.
– Точно? К свекрови ходишь?
Лена промолчала.
– Лена?
– Мам, я потом перезвоню.
Она сидела у окна и смотрела на двор. Где-то там, за домами, была хрущёвка Зинаиды Павловны. Где-то там женщина, которая выбрасывала её еду три года подряд, сидела в пустой квартире.
И Лена вдруг подумала – а если она голодная?
Глупость. Она же выбрасывала. Значит, было что выбрасывать. Значит, ела что-то другое.
Но мысль не уходила.
На четвёртый день Лена достала запеканку, разогрела и понесла.
Пять ступенек вверх. Площадка. Ещё пять. Три коротких удара.
Дверь открылась дольше обычного. Зинаида выглядела ещё хуже – кожа будто натянута на кости, под глазами тени. Голос совсем тихий.
– Принесла.
– Запеканка, – Лена протянула контейнер. – Творожная.
Зинаида взяла. Пальцы скользнули по крышке, но в этот раз не задержались на трещине – это был другой контейнер, без трещины.
– Ладно.
Дверь закрылась.
Лена стояла на площадке и не могла уйти. Она смотрела на обшарпанную дверь и думала – ты только что отдала еду человеку, который её выбросит. Ты это знаешь. И всё равно отдала. Зачем?
Она не знала.
***
Вера жила этажом выше. Лена сталкивалась с ней иногда на лестнице – грузная женщина за пятьдесят, с широким шагом и уверенной походкой.
В пятницу они столкнулись у подъезда.
– О, Лена! – Вера улыбнулась. – Опять к Зинаиде?
– Да. Обед принесла.
– Молодец ты. Я ей говорю – повезло тебе с невесткой. Другая бы давно плюнула.
Лена натянуто улыбнулась. Плюнула. Да, другая бы давно плюнула.
– А она что?
Вера махнула рукой.
– Да что она. Молчит. Ты же знаешь, какая она. Но я вижу – ждёт тебя. Каждый день к окну выходит, смотрит. А как ты появляешься – отходит.
Лена нахмурилась.
– Ждёт?
– Ну да. Я ж напротив живу, балконы рядом. Вижу. Она за час до твоего прихода уже у окна торчит.
– А потом?
– Потом не знаю. Я ж не слежу за ней каждую минуту.
Лена помолчала. Потом спросила – сама не знала, зачем:
– Вера, а вы не знаете, она вообще ест что-нибудь?
Вера перестала улыбаться. Посмотрела на Лену долгим взглядом, будто решала что-то.
– Ты не знаешь, да?
– Чего не знаю?
– Про Зинаиду.
Лена почувствовала, как внутри что-то сжалось.
– Что с ней?
Вера оглянулась – никого – и понизила голос.
– У неё онкология. Третья стадия. Химия. Она почти ничего не ест уже год. Не может. Тошнит её от всего.
Лена стояла и не могла вдохнуть.
– Что?
– Желудок у неё. Или кишечник, я не поняла толком. Врачи сказали – оперировать поздно, только химия. А от химии её выворачивает. Она мне говорила – на еду смотреть не может, не то что есть.
– Но почему она мне не сказала?
Вера пожала плечами.
– А ты бы сказала? Гордая она. Не хочет, чтоб её жалели. И потом, знаешь, она мне говорила – боится, что ты перестанешь приходить.
– Перестану приходить?
– Ну да. Если узнаешь, что она еду выбрасывает. Подумаешь – зачем носить, если она не ест. А она ждёт тебя. Понимаешь? Ждёт. Это единственное, что у неё осталось.
Лена прислонилась к стене. Ноги не держали.
– Я видела контейнеры. В мусорке. Нетронутые.
– Вот. Она выбрасывает, когда накопится. А контейнеры твои хранит. У неё на балконе коробка целая – все твои контейнеры. Моет, складывает. Говорит – это память.
– Память?
– О Саше. Он же их покупал, да? Она мне рассказывала. Что сын подарил. Что она их хранит.
Лена закрыла глаза. Синий контейнер с трещиной. Саша уронил его однажды, но выбрасывать не стал.
– Я не знала.
– Она не хотела, чтоб ты знала. Говорит – Лена и так себя грызёт. Не надо ей ещё и этого.
– Она знает?
– Что ты себя винишь? Конечно, знает. Она не дура. Три года ходишь как на работу, молчишь, терпишь её фырканье. Любая бы давно сорвалась. А ты ходишь. Значит, виноватой себя чувствуешь.
Лена открыла глаза.
– И она думает, что я виновата?
Вера покачала головой.
– Нет. Она думает, что это она виновата.
– Она?
– Она же позвонила ему тогда. Вечером. Сказала – приезжай, поговорить надо. Он и поехал.
Лена замерла.
– Что?
– Саша сам рассказал, когда заезжал к ней на той неделе. До аварии. Говорит – мама позвонила, сказала, что плохо себя чувствует. Он волновался. Хотел проведать. А потом вы поссорились, и он решил – заодно и к маме заеду.
Лена смотрела на Веру и не могла понять, что чувствует. Три года она думала, что это её вина. Что если бы не ссора – он бы не уехал. А выходит, он всё равно бы уехал. К матери.
– Она знает, что я думаю, что это я виновата?
– Знает. И молчит. Потому что если скажет – ты поймёшь, что это она позвонила. И тогда ты или уйдёшь навсегда, или будешь её жалеть. А она не хочет ни того, ни другого.
Вера вздохнула.
– Вы обе дуры. Три года молчите. Три года тащите каждая своё. А поговорить – нет, это слишком просто.
Лена ничего не ответила. Развернулась и пошла домой.
***
Она не спала всю ночь. Лежала в темноте, смотрела в потолок и пыталась сложить куски в целое.
Зинаида Павловна больна. Умирает, может быть. Не ест – не может. А еду берёт и выбрасывает, потому что боится, что Лена перестанет приходить.
И ещё она знает, что Лена себя винит. И молчит – потому что если скажет правду, придётся признать, что это она позвонила Саше в тот вечер.
Получается, они обе три года несут одну и ту же вину. Только с разных сторон.
Лена села в кровати. За окном светало – серое мартовское утро, ни солнца, ни тепла.
Она пошла на кухню, достала тот самый синий контейнер – другой, не Сашин, Сашин остался у Зинаиды – и начала готовить. Борщ. Густой, тёплый, с едва уловимой кислинкой.
***
Пять ступенек вверх. Площадка. Ещё пять.
Лена достала ключ. Тот самый, который Саша дал восемь лет назад. Ни разу не использованный.
Она вставила его в замок. Руки не дрожали – странно, она думала, что будут.
Дверь открылась тихо.
Квартира была тёмной. Пахло лекарствами и чем-то затхлым – застоявшимся воздухом, пылью. Лена прошла по коридору, заглянула на кухню – пусто. В комнату – тоже пусто.
Зинаида Павловна стояла на балконе. Спиной к двери, лицом к окну. В руках у неё был контейнер – тот самый, синий, с трещиной на крышке.
Лена остановилась в дверях.
– Зинаида Павловна.
Свекровь не повернулась. Только плечи дрогнули.
– Пришла.
– Пришла.
Тишина. Зинаида смотрела в окно, Лена – на её спину. Худую, сгорбленную, совсем не такую, как три года назад.
– Вера рассказала, – сказала Лена. – Про болезнь.
Зинаида не ответила.
– И про то, что вы ему позвонили тогда. В тот вечер.
Плечи дрогнули сильнее.
– Не надо было ей говорить.
– Почему вы мне не сказали?
Зинаида повернулась наконец. Лицо – серое, измученное, глаза сухие.
– А зачем?
– Как зачем? Я три года думала, что это я виновата. Что если бы не ссора – он бы не уехал.
– Он бы всё равно уехал. Я позвонила. Сказала, что плохо себя чувствую. Соврала.
– Зачем?
Зинаида отвернулась к окну.
– Хотела его видеть. Соскучилась. Глупо, да? Сын живёт в двух кварталах, а я скучаю. Могла бы подождать до воскресенья, он всегда по воскресеньям приезжал. Но нет, позвонила. И он поехал.
Лена подошла ближе.
– Это не ваша вина.
– А чья? Твоя? Ты с ним поссорилась – и что? Люди ссорятся. А я его позвала. В десять вечера, в гололёд.
– Вы не знали, что будет гололёд.
– И ты не знала.
Они помолчали. Зинаида прижала контейнер к груди – синий пластик с трещиной на крышке.
– Я знаю, что ты себя винишь, – сказала она наконец. – С первого дня знала. Ты ходила ко мне и смотрела как побитая собака. Думала, я не вижу?
– Я думала, вы меня ненавидите.
– Тебя? – Зинаида усмехнулась, но глаза остались сухими и больными. – За что?
– За Сашу. За то, что мы поссорились. За то, что он уехал.
– Он бы уехал в любом случае. Я же говорю.
– Тогда почему вы так со мной? Три года – ни спасибо, ни заходи. Только берёте контейнер и дверь закрываете.
Зинаида опустила голову.
– Потому что если впущу – расплачусь. А я не хочу при тебе плакать. Ты и так себя грызёшь, ещё моих слёз тебе не хватало.
Лена почувствовала, как сжимается горло.
– Зинаида Павловна.
– Что?
– Я нашла контейнеры. В мусорке. Нетронутые.
Зинаида подняла голову. Посмотрела на Лену – долго, внимательно.
– И всё равно пришла.
– Пришла.
– Почему?
Лена пожала плечами. Пальцы сами потянулись к краю куртки, начали теребить ткань – привычка, от которой она никак не могла избавиться.
– Не знаю. Наверное, потому что это единственное, что у меня осталось.
Зинаида кивнула. Медленно, тяжело.
– У меня тоже.
– Что?
– Ты думаешь, я еду выбрасываю? Я тебя жду. Каждый день жду, когда постучишь. А потом ухожу от двери и жду, когда уйдёшь. Потому что если останусь – увидишь, как я плачу.
Лена подошла ещё ближе. Они стояли друг напротив друга – невестка и свекровь, две женщины, потерявшие одного и того же человека.
– Вера сказала, вы контейнеры храните.
– Храню. – Зинаида погладила крышку с трещиной. – Саша их покупал. Говорил – мам, вот тебе новые, удобные. А я ему – зачем, у меня и старые есть. А он – пусть будут. Для Лены, говорит. Она тебе обеды носить будет, когда я на работе.
– Он так говорил?
– Так и говорил. За год до свадьбы ещё. Я ему – сынок, ты ещё женись сначала. А он – женюсь, мам, обязательно женюсь. Она хорошая. Она о тебе позаботится.
Лена опустила глаза. Слёзы подступали, но она держалась.
– Я не уберегла его.
– И я не уберегла. Мы обе не уберегли.
– Это не ваша вина.
– И не твоя.
Зинаида протянула руку, коснулась Лениной щеки. Пальцы холодные, сухие – совсем не такие, как Лена помнила.
– Хватит нам обеим себя казнить, а?
Лена кивнула. Слёзы потекли – она и не заметила когда.
– Хватит.
***
Они сидели на кухне. Зинаида – у окна, Лена – напротив. Между ними стоял синий контейнер.
– Борщ, – сказала Лена. – Ваш любимый.
– Сашин любимый.
– И ваш тоже. Саша говорил – мама борщ обожает.
Зинаида покачала головой.
– Это он обожал. А я готовила – для него. Каждое воскресенье, когда он маленький был. Потом, когда вырос, – когда приезжал. А теперь ты готовишь. Для меня.
Лена открыла контейнер. Пар поднялся к потолку – густой, ароматный.
– Вера сказала, вы не можете есть.
– Почти не могу. От химии тошнит. Но знаешь что?
– Что?
– Сегодня попробую.
Зинаида взяла ложку. Руки у неё дрожали – Лена заметила.
– Не надо, – сказала она. – Если плохо станет.
– Не станет.
Зинаида зачерпнула борщ, поднесла ко рту. Остановилась.
– Знаешь, о чём я больше всего жалею?
– О чём?
– Что не сказала ему тогда. Когда он звонил. Сказала бы – сынок, не приезжай, поздно, гололёд. Он бы послушал.
– Или не послушал.
– Или не послушал.
Зинаида отправила ложку в рот. Лена следила за ней, готовая в любой момент подхватить, если станет плохо.
Но Зинаида проглотила. Помолчала. Потом взяла ещё ложку.
– Вкусный, – сказала она. – Как у меня.
– Я по вашему рецепту готовлю. Саша научил.
– Научил, значит.
Они помолчали. За окном шумел ветер, качались голые ветки – март, холодный, неприветливый. Но на кухне было тепло.
– Лена, – сказала Зинаида.
– Да?
– Ты завтра придёшь?
– Приду.
– И послезавтра?
– И послезавтра.
Зинаида кивнула. Глаза у неё влажно блеснули, но она быстро отвернулась.
– Хорошо.
Лена встала, обошла стол, села рядом. Положила руку на сухую ладонь свекрови.
– Зинаида Павловна.
– Что?
– Можно я теперь буду заходить? Не только контейнер отдавать?
Зинаида посмотрела на неё. Долго, внимательно – так же, как тогда, на балконе.
– Можно, – сказала она наконец. – Только чай сама себе наливай. Я до плиты уже не всегда дохожу.
Лена улыбнулась. Впервые за три года – по-настоящему улыбнулась.
– Договорились.
***
Контейнер был синий, с тонкой трещиной на крышке. Саша уронил его однажды, но выбрасывать не стал. Сказал – пусть живёт, он же не протекает.
Теперь этот контейнер стоял на подоконнике в квартире Зинаиды Павловны. Пустой, вымытый, но не убранный. Лена спросила как-то – почему на подоконнике? Зинаида ответила – пусть стоит. Саша его любил.
Лена приходила каждый день. Не только с обедом – просто приходила. Сидела с Зинаидой на кухне, пила чай, рассказывала про работу. Иногда молчали – но молчание было другим. Не тяжёлым, не холодным. Просто тишиной двух людей, которым больше не нужно притворяться.
Зинаида ела мало – но ела. Пару ложек супа, кусочек хлеба. Говорила – не могу больше, но попробовала. Это уже было много.
В апреле Лена забрала её на очередную химию. Сидела в коридоре, ждала. Когда Зинаида вышла – бледная, качающаяся – подхватила под руку.
– Тошнит?
– Терпимо.
Они шли к машине, и Зинаида вдруг сказала:
– Знаешь, о чём я думаю?
– О чём?
– Саша бы радовался. Что мы с тобой наконец поговорили.
Лена сжала её руку.
– Радовался бы.
– Три года потеряли. Дуры.
– Дуры.
Они сели в машину. Лена завела мотор.
– Знаете, что я думаю? – сказала она.
– Что?
– Что эти три года были не зря.
Зинаида посмотрела на неё.
– Почему?
– Потому что я каждый день приходила. Каждый день стучала. Каждый день оставляла контейнер. И пусть вы его выбрасывали – я всё равно приходила. Значит, что-то во мне знало.
– Что?
– Что однажды вы откроете дверь.
Зинаида молчала долго. Потом сказала:
– Борщ завтра принесёшь?
– Принесу.
– Только не переусердствуй с перцем.
Лена рассмеялась. Впервые за три года – по-настоящему рассмеялась.
***
Июнь выдался тёплым. Зинаида сидела у открытого окна, Лена – напротив. Между ними стоял синий контейнер – уже пустой. Борщ Зинаида съела. Не весь, но половину – для неё это был рекорд.
– Вкусно, – сказала она. – Лучше, чем у меня.
– Врёте.
– Ну, почти как у меня.
Они помолчали. За окном кричали дети, пахло тополиным пухом и летом.
– Лена, – сказала Зинаида.
– Да?
– Я рада, что ты тогда не бросила. После мусорки.
Лена пожала плечами.
– Я тоже рада.
– Почему не бросила?
Лена задумалась. Вопрос, который она сама себе задавала сотни раз.
– Наверное, потому что это единственное, что связывало меня с Сашей. Контейнеры, борщ, пять ступенек вверх. Если бы бросила – потеряла бы и это.
Зинаида кивнула.
– У меня так же.
– Знаю.
– Теперь знаешь.
Зинаида протянула руку, взяла Ленину ладонь.
– Спасибо.
Лена моргнула.
– За что?
– За три года. За то, что приходила. За то, что не сдалась. За то, что терпела меня – злую, молчаливую, невыносимую.
– Вы не невыносимая.
– Вру хорошо, да?
Они рассмеялись – обе, одновременно.
– Зинаида Павловна, – сказала Лена. – Можно я буду называть вас мамой?
Свекровь замерла. Посмотрела на неё – долго, внимательно. Глаза влажно заблестели.
– Можно, – сказала она. – Можно, доча.
***
Лена шла домой по тёплому летнему вечеру. В сумке – пустой контейнер, синий, с тонкой трещиной на крышке. Зинаида отдала его – забери, сказала, он твой. Саша для тебя покупал.
Лена несла его и думала о том, что завтра приготовит. Может, котлеты. Или рыбу – мама любит рыбу.
Мама.
Странное слово. Непривычное. Но правильное.
Она шла, и плечи её были расслаблены – впервые за три года. Пальцы не теребили край куртки, не искали, за что ухватиться.
Пять ступенек вверх. Площадка. Ещё пять.
Завтра она снова пройдёт этот путь. И послезавтра. И через неделю. Не потому что должна. Не потому что виновата.
Потому что хочет.
Контейнер был синий, с тонкой трещиной на крышке. Саша уронил его однажды, но выбрасывать не стал.
И Лена тоже не стала.