Я помню, как мы боялись конца света в 2012 году. Это было очаровательно. У нас была дата, был сценарий (спасибо Голливуду), и был четкий дедлайн. Можно было подготовиться: купить консервов, покаяться или, наоборот, взять кредит на плазменный телевизор, рассчитывая, что отдавать не придётся. Это был страх будущего, но этот страх был конкретным. Твердым, как кирпич.
Сегодня я ловлю себя на мысли, что кирпич растворился. Вместо него — туман. И этот туман пугает гораздо больше, чем любое предсказанное падение метеорита.
Горизонт планирования: до пятницы
Я смотрю на своих друзей. Раньше мы обсуждали, где будем встречать Новый год, еще в августе. Сейчас такие разговоры вызывают нервный смешок. «Где ты будешь через полгода?» — спрашивает кто-то по инерции. Я вижу, как у собеседника дергается глаз.
Мой горизонт планирования схлопнулся до размера обеденной тарелки. Я знаю, что буду есть на ужин (и то, если в магазине будет курица той марки, к которой я привык, а не какой-то новый «но нейм» по цене крыла самолета). Но я совершенно не представляю, в какой реальности я проснусь через месяц.
Я замечаю, как изменилась сама структура страха. Если раньше я боялся «плохого сценария», то теперь я боюсь отсутствия сценария вообще.
- Плохой сценарий — это когда ты знаешь, что будет дождь, и берешь зонт.
- Неопределенность — это когда ты не знаешь, что будет падать с неба: вода, камни, лягушки или курс валют. И ты стоишь в шортах, с зонтом и в каске, выглядя при этом полным идиотом.
Иллюзия контроля и лента новостей
Я захожу в новостную ленту не за информацией. Я ищу там успокоительное, а нахожу только новые поводы для тахикардии. Я вижу заголовки и понимаю: никто ничего не знает. Эксперты, которые еще вчера с умным видом чертили графики, сегодня объясняют, почему их графики пошли ко дну, и рисуют новые. С тем же самым умным видом.
Я ловлю себя на странном ритуале: просыпаюсь и первым делом проверяю, не рухнул ли мир, пока я спал. Мир вроде на месте, стены стоят, кофемашина жужжит. Но это спокойствие картонное. Я чувствую себя персонажем компьютерной игры, где разработчики могут в любой момент выпустить патч, полностью меняющий физику мира. Вчера гравитация тянула вниз, сегодня — вбок. Привыкай.
Ирония в том, что мы продолжаем жить так, будто правила всё еще действуют.
Я иду в банк, мне предлагают ипотеку на 20 лет. Двадцать лет! Я смотрю на менеджера с искренним восхищением. Этот человек, видимо, обладает даром предвидения, недоступным простым смертным. Или просто отличным чувством юмора. Подписывать бумаги на 20 лет вперед сейчас — это форма изощренного оптимизма, граничащего с безумием. Я не знаю, сколько будет стоить хлеб зимой, но обещаю отдавать фиксированную сумму в 2044 году. Сюрреализм.
Синдром отложенной жизни (версия 2.0)
Раньше синдром отложенной жизни выглядел так: «Вот заработаю денег, тогда заживу». Теперь он выглядит иначе: «Вот станет понятно, что происходит, тогда и куплю новый диван».
Я замечаю, как люди вокруг замерли. Это не паника, нет. Паника — это активное действие, это бег. А мы стоим. Мы в анабиозе.
- Делать ремонт? А вдруг придется уезжать? Или, наоборот, деньги превратятся в фантики, и надо срочно тратить?
- Менять работу? А вдруг на новой сократят через неделю, а на старой хоть какая-то (пусть и призрачная) стабильность?
- Учиться новому? А будет ли эта профессия вообще нужна в дивном новом мире?
Я вижу, как мои знакомые замораживают свои мечты. Не отменяют, а именно ставят на паузу, как фильм, который стал слишком страшным, но выключить его нельзя. Мы ждем ясности. Но ясность — это дефицитный товар, который, похоже, сняли с производства.
Бытовая шизофрения
Самое смешное (нервным, дерганым смехом) происходит в быту. Я иду в магазин и вижу, как цена на привычный сыр выросла на 30% за неделю. Я не кричу, не зову администратора. Я просто киваю. «Ага, — думаю я. — Значит, сегодня сыр — это роскошь. Хорошо».
Наша психика удивительно пластична. Я замечаю, как быстро мы нормализуем ненормальное.
- Новость, от которой пять лет назад у меня бы волосы встали дыбом, сегодня вызывает лишь вялое «Ну, бывает».
- Мы научились читать между строк, слышать то, о чем молчат, и игнорировать то, о чем кричат.
Я смотрю на свои сбережения. Они лежат в разной валюте, под подушкой, на вкладах. И я понимаю, что ни одна стратегия не кажется надежной. Это как играть в рулетку, где крупье постоянно меняет правила: то на красное нельзя ставить, то зеро выпадает три раза подряд, то вообще стол переворачивают.
Я спрашиваю себя: зачем я коплю? На "черный день"? А вдруг черный день уже наступил, просто он оказался не таким черным, как рисовали, а таким... серым, тягучим и бесконечным?
Разговоры на кухне
Встречи с друзьями изменились. Мы больше не спорим о политике с пеной у рта. Мы вообще стараемся обходить острые углы, потому что никто не хочет бередить раны. Мы говорим о погоде, о детях, о сериалах.
Но за этими разговорами стоит огромный слон в комнате. Мы все знаем, о чем мы молчим.
Иногда прорывается. Кто-то после третьего бокала вдруг скажет: «А помните, как мы в 2019-м жаловались на скуку?» И все замолкают. Потому что тогда скука казалась проблемой. Сейчас скука — это недостижимая мечта. Я бы многое отдал за год скучной, предсказуемой жизни, где главная новость — развод какой-нибудь звезды или выход нового айфона.
Страх не успеть пожить
Из этой неопределенности рождается странный побочный эффект. Я замечаю у себя и других жажду сиюминутных удовольствий.
Если горизонт планирования — неделя, значит, надо получить максимум удовольствия за эту неделю.
Рестораны полны. Люди покупают дорогие вещи, ездят в отпуск на последние. Логика железная: «Кто знает, что будет потом? Может, деньги отменят. Может, границы закроют. Может, интернет отключат. Съем этот стейк сейчас».
Это пир во время... нет, не чумы. Это пир во время густого тумана. Мы едим, пьем и смеемся, потому что это единственное, что мы можем контролировать прямо сейчас. Вкус еды понятен. Тепло дружеских объятий реально. А все остальное — гадание на кофейной гуще, которая к тому же постоянно меняет форму.
Шредингер был бы доволен
Мы все сейчас — коты Шредингера. Мы одновременно и в безопасности, и в опасности. У нас все хорошо, и все летит в тартарары. Будущее одновременно существует и отменено.
Я просыпаюсь утром и говорю себе: «Сегодня я просто проживу этот день». Без попыток заглянуть за поворот. Потому что за поворотом может быть обрыв, а может быть хайвей. А может быть, там вообще тупик, и придется сдавать назад по встречной.
Страшно ли мне? Да. Но это не острый страх, от которого бежит адреналин. Это фоновое жужжание, как от старого холодильника. Ты привыкаешь к нему, перестаешь замечать, но оно выматывает. Оно съедает силы.
Я не знаю, когда вернется определенность. Я даже не уверен, что хочу возвращения того «старого» мира, потому что понимаю — фарш невозможно провернуть назад.
Я смотрю в окно. Там идет дождь. Это единственное, в чем я уверен на 100%. Дождь — это мокро. Это понятно.
А что будет завтра? Я не знаю правильного ответа. Но делать вид, что этого вопроса нет, уже не получается.