Вечерний свет мягко стелился по глянцевой поверхности стола, отражаясь в идеально расставленных бокалах. На плите тихонько шипело рагу, наполняя кухню ароматом дорогих трав и томленого мяса. Елена поправила последнюю вилку, взглянула на эту безупречную картину и почувствовала привычную тяжесть под ложечкой. Не праздничное волнение, а чувство актрисы перед выходом на чужую сцену.
Сегодня был особый ужин. Сергей получил повышение. Теперь он не просто начальник отдела, а один из вершителей, член правления. Он сообщил об этом сухо, по телефону, добавив: «Привезу шампанское. Будь готова». И она была готова. Как всегда.
Дверь щёлкнула, и в прихожей раздались его уверенные шаги. Он вошел, неся с собой не столько холодок зимнего вечера, сколько волну энергии, смешанной с усталостью и чувством собственной значимости. Его пальто было присыпано мелкой снежной пылью.
— Ну, вот и я, — голос его звучал глухо, как будто он все еще говорил с трибуны на совещании. Он поставил на тумбу бутылку в сверкающей фольге и прошел в гостиную, бросив беглый взгляд на стол. — Хорошо. Прилично.
Это была высшая похвала. Елена кивнула.
— Кирилл! Отец пришел! — позвала она, и в ее голосе прозвучала та самая нота, которую она сама ненавидела, — приглашающая, почти подобострастная.
Из своей комнаты вышел сын. Шестнадцатилетний, долговязый, в мешковатом свитере. Он что-то увлеченно набирал на телефоне, лишь мельком глянув на отца.
— Привет, пап. Поздравляю.
— Спасибо, — отозвался Сергей, снимая часы. — Отложи это. Садись. Будем ужинать как цивилизованные люди.
Тут же, как по сигналу, раздался звонок в дверь. Елена вздрогнула. Она не ждала гостей. Сергей, не глядя на нее, бросил:
— Это Галина, твоя сестра. Я сказал ей зайти. Нельзя же скрывать такое событие от семьи.
Елена почувствовала, как по спине пробежали мурашки. Тетя Галина. Любительница «милых» семейных сцен и сочной, хорошо прожаренной драмы. Сергей знал это. Он намеренно пригласил ее — чтобы было перед кем демонстрировать свой успех, свою образцовую жизнь.
Галина влетела в квартиру, как вихрь, в пуховке и с пирогом.
— Сестренка! Сережа! Герой дня! — она расцеловала всех, ее глаза бойко сканировали обстановку, выискивая малейшую деталь, которая позже станет частью истории для других родственников. — Ой, какая красота! Прямо как в журнале!
Ужин начался. Звучали тосты. Сергей говорил о трудностях, о прорыве, о доверии руководства. Его слова были гладкими и отполированными, будто годовые отчеты. Он не рассказывал, а докладывал. Галина восхищенно ахала. Кирилл ковырял вилкой в тарелке, изредка поглядывая на экран телефона, спрятанного на коленях. Елена поддерживала разговор улыбками и кивками, ее лицо начинало ныть от напряжения.
И тогда все решила та самая тарелка. Не простая тарелка. Большая, фарфоровая, с тонким золотым ободком и едва заметным гербом какой-то мануфактуры. Подарок от самого Игоря Петровича, генерального директора, на прошлый день рождения Сергея. Тарелка не для еды. Она была символом. Ее поставили в центр стола, как алтарь, и положили на нее дичь. Сергей горделиво указал на нее, рассказывая Галине историю дарения.
Кирилл, потянувшись за графином с водой, неловко задел тарелку локтем. Все произошло в мгновение ока. Сначала легкий, звенящий звук, потом тихий стук о край стола, и уже на паркете — резкий, сухой, бесповоротный хруск. Не звон, а именно хруск. Тарелка разломилась на несколько крупных, несимметричных кусков. Кусок дичи упал рядом, бесформенный и жалкий.
Тишина повисла густая, осязаемая.
— Ой! — вырвалось у Галины, и в ее восклицании был не испуг, а неподдельный, жадный интерес.
Кирилл замер, широко раскрыв глаза. Его рука все еще тянулась к графину.
— Я… я нечаянно…
Сергей медленно опустил салфетку. Он не кричал сразу. Сначала его лицо просто побледнело, а скулы напряглись так, что кожа натянулась, как барабан. Он встал, отодвинул стул. Скрип ножек по полу прозвучал оглушительно.
— Ты… — его голос был тихим, шипящим. — Ты вообще думать головой умеешь? Или там только твои игры и этот твой вечный интернет?
— Сережа, ну что ты, он нечаянно, — начала было Елена, инстинктивно поднимаясь.
— Молчи! — он не повысил голос, но эти два слова врезались в тишину, как ножи. Он повернулся к ней, и все его холодное, накопленное за месяцы раздражение выплеснулось наружу. — Это не просто тарелка! Ты понимаешь? Это знак уважения! Это символ! Это Игорь Петрович лично выбирал! А этот… этот лоботряс! — он ткнул пальцем в сторону Кирилла, который съежился. — На что он годен? В школе еле тянет, дома сидит, уткнувшись в монитор! Итоги жизни подводить? Ни цели, ни амбиций! Одно разочарование!
— Сергей, перестань, — голос Елены дрогнул, в нем появились ноты не просьбы, а чего-то другого, давно запертого.
— Перестань? — он фыркнул, и его лицо исказила гримаса презрения. — Я устал, Елена. Я валюсь с ног, чтобы здесь все было. Чтобы эта квартира была, чтобы машины были, чтобы он мог позволить себе сидеть сутками и ничего не делать! А вы что? Вы мне благодарны? Нет! Ты учишь меня жизни, а он разбивает то, что важнее его месячных «успехов»!
Он сделал шаг к ней, через осколки. Его глаза горели ледяным огнем.
— Да, я содержу вас. Содержу тебя и твоего сына-лентяя. И что? Теперь вы будете указывать мне, как жить в доме, который я оплачиваю? Который я заработал? Ты хочешь сказать, что я не имею права злиться, когда то, ради чего я все это терплю, разбивается вдребезги из-за его неуклюжести?
В комнате стало очень тихо. Даже Галина притихла, затаив дыхание, ее взгляд метался от Сергея к Елене, смакуя каждую секунду.
Елена не отвечала. Она смотрела на него, и в ее глазах, которые обычно старательно гасили любые искры, теперь медленно угасал последний свет. Она смотрела не на мужа, а на какого-то важного, раздраженного начальника, которому помешали на важном приеме.
Кирилл резко встал, задев стол. Его стул с грохотом упал на спину. Он был бледен как полотно, губы плотно сжаты. Он бросил один-единственный взгляд на отца — взгляд, поленный боли, стыда и внезапного, взрослого понимания, — развернулся и вышел. Через мгновение дверь его комнаты тихо, но четко захлопнулась.
Сергей, тяжело дыша, отвернулся. Он прошелся по комнате, провел рукой по волосам.
— Вот и все праздники, — пробормотал он с горечью, как будто он был единственной жертвой в этой истории. — Всю картину испортил.
Елена молча опустилась на колени рядом с осколками. Она не спеша начала их собирать. Острый край впился ей в палец, выступила капля крови. Она не почувствовала боли. Она смотрела на эти белые, с золотым краем, черепки. Осколки его статуса. Осколки их общего вранья. И понимала, что склеить это уже не получится. Никогда.
А тетя Галина, прикрыв рот рукой, думала лишь о том, с каких слов начать свой завтрашний телефонный звонок сестре.
Тишина в квартире после ухода Галины была густой и звонкой, как опустевший зал после громкого спектакля. Сергей, тяжело бросив «я в кабинет», удалился за тяжелую дверь своего рабочего кабинета, отгородившись от последствий взрыва. Елена осталась одна в свете одинокой кухонной лампы, под которой на полу лежали осколки.
Она не включила пылесос. Не позвала на помощь. Она опустилась на колени на холодный паркет и начала собирать их вручную, один за другим. Каждый кусок фарфора был холодным и острым. Пальцы сами находили осколки, складывая их на газету, будто пытаясь собрать разбитую карту их прежней жизни. В этой монотонной, почти ритуальной работе было что-то успокаивающее. Механическое действие заглушало вихрь в голове.
Ее большой палец провел по сколотой грани, где исчезла тонкая золотая нить. Эта тарелка. Она помнила день, когда Сергей принес ее домой. Год назад. Он был не просто горд, он был торжественен.
— Смотри, — сказал он тогда, снимая упаковку с почти священным трепетом. — Игорь Петрович лично вручил. Сказал, что это — для людей с безупречным вкусом. Для настоящей опоры.
Он поставил ее в центр нового, огромного серванта из черного дерева, вытеснив оттуда старую глиняную вазочку, которую Кирилл слепил в пятом классе. Ваза переехала на антресоль. Вместе с другими «ненужными мелочами»: смешным подсвечником в виде медвежонка, купленным на их первой совместной поездке, фотографиями в простых деревянных рамках…
— Мы должны соответствовать, Лена, — говорил Сергей тогда, обнимая ее за плечи. Но в его объятиях не было тепла, только тяжесть собственничества. — Наш дом — это наше лицо. И оно должно быть безупречным.
И она старалась. Стирала это лицо, натирала его до блеска, кормила его дорогими продуктами. А сама потихоньку становилась его тенью, хранителем этого музейного порядка.
Осколок вонзился в подушечку пальца, и капля крови алым шариком выступила на белом фарфоре. Елена не почувствовала боли, только странную отстраненность. Она поднесла палец к глазам. Яркая, живая краска на мертвой, холодной поверхности. Контраст был настолько жгучим, что на глаза навернулись слезы. Не от обиды. От осознания. Она столько лет старалась не замечать, как они с сыном превращаются в часть интерьера, в безмолвные статуи в этом музее его успеха.
В памяти всплыл другой вечер, давний. Они сидели на кухне в их первой, маленкой квартирке. Пахло жареной картошкой и ветром из открытого окна. Сергей, еще не обросший броней пиджака и дорогих часов, с горящими глазами рассказывал о новом проекте.
— Я вытащу нас на новый уровень, Ленок! Поверь! У меня получится! А ты… ты будешь моим тылом. Самым надежным.
Она верила. И он старался. Первое повышение, первые серьезные деньги. Он принес ей букет невиданных роз. Потом — первую дорогую сумку. Потом стал задерживаться. Сначала на час. Потом до полуночи. Потом… появилась Марина.
Елена вздрогнула, отгоняя образ. Нет, тогда, наверное, еще ничего не было. Просто Марина — старший партнер, умная, целеустремленная женщина, которая разглядела в Сергее потенциал. «Твой муж — алмаз, ему нужна огранка», — как-то сказала она Елене на корпоративе, и в ее глазах читалось не восхищение, а расчетливость коллекционера. Сергей стал ее лучшим проектом.
И вот он — результат огранки. Холодный, сверкающий, идеальный снаружи и абсолютно пустой внутри человек, который кричит на сына из-за разбитой безделушки.
Она собрала почти все крупные осколки и, взяв в руки газету с этой горькой мозаикой, подошла к мусорному ведру под раковиной. Рука не повиновалась. Выбросить? Значит, признать, что этот эпизод можно просто вынести из дома, как мусор. Но нет. Он вонзился в них, как этот осколок в палец. Елена вздохнула и поставила сверток с осколками на стол. Пусть полежит. На память.
Ей вдруг захотелось взглянуть на то, что эта тарелка вытеснила. Она прошла в прихожую, подставила табурет и открыла антресоль. Пахло пылью и забвением. Там, за старыми одеялами, лежала картонная коробка. Она притянула ее к себе и спустилась на пол.
Открыв створки, она увидела прошлое. Фотографии: они смеются на морском берегу, Сергей несет на плечах маленького Кирюху, у них оба лица перемазаны тортом. Потом медвежонок-подсвечник, с одним отбитым ухом. Она взяла его в руки, и на миг ей показалось, что от холодного гипса исходит тепло того ушедшего времени.
В коробке лежали и другие вещи: рисунки сына, ее старый дневник… И тут, среди осколков памяти, ее взгляд упал на небольшой белый осколок фарфора с характерным золотым краем. Он закатился под коробку. Елена потянулась за ним. Осколок лежал лицевой стороной вниз. Под ним, прилипший, был небольшой обрывок тонкой бумаги.
Она отлепила его. Это был не просто клочок. Это был чек. Кассовый чек. Бумага была хрустящей и свежей, не пыльной. Его явно случайно уронили, и он прилип к тыльной стороне тарелки, когда туда что-то клали или переставляли. Елена разгладила его дрожащими пальцами.
На чеке был логотим знакомого ювелирного магазина в центре города. Того самого, куда заходят за «серьезными» покупками. Дата — вчерашнее число. Сумма заставила ее дыхание перехватить. Цена хорошего телефона. И название товара, напечатанное тонкими буквами: «Подвеска из белого золота с бриллиантом, 0.15 карат».
Ниже, в графе «Способ оплаты», стояло: «Карта **** 3472». Последние четыре цифры она знала наизусть. Это была корпоративная карта Сергея, которой он иногда пользовался для личных целей. «Чтобы баллы копить», — говорил он.
В ушах зазвенела та самая тишина, но теперь она была оглушительной. Вчера. Он купил вчера подвеску. Дорогую, изящную. Не ей. Ее день рождения был полгода назад, и он подарил ей прагматичный сертификат в спа-салон — «ты так устаешь, тебе надо отдохнуть». Этот сертификат все еще лежал в ящике, не использованный.
Значит, кому-то другому. Той, чье существование она долго отказывалась признавать, списывая холодность мужа на усталость, на стресс, на работу. Марине? Коллеге? Незнакомой женщине? Это уже не имело значения. Имело значение другое: вчера, пока она выбирала в магазине мясо для этого злополучного ужина, надеясь хоть как-то до него достучаться, он стоял у ювелирной витрины и выбирал бриллиант для другой.
Чек в ее руках стал леденеть, превращаясь в осколок еще более острый и смертоносный, чем фарфоровый. Он разрезал последние иллюзии. Это был не просто подарок. Это была плата. Плата за что? За услуги? За внимание? За возможность быть рядом с «ограненным алмазом»?
Она не плакала. Слезы высохли, не успев пролиться. Елена медленно поднялась с пола, держа в одной руке гипсового медвежонка, а в другой — кассовый чек. Она поставила медвежонка на кухонный стол, рядом со свертком с осколками. Два символа. Две эпохи. Разбитая показуха и забытая, нелепая искренность.
Из-за двери комнаты Кирилла доносился приглушенный звук музыки. Он забился в свою раковину, зализывая раны, нанесенные отцом. А она стояла посреди безупречно чистого, холодного дома, который оплачивал ее муж, и понимала, что является не хозяйкой, а всего лишь смотрительницей. Смотрительницей за чужим музеем, в экспозиции которого она и ее сын стали последними, никому не нужными экспонатами.
Она аккуратно сложила чек, спрятала его в карман домашних брюк. Потом подошла к окну и уперлась лбом в холодное стекло. За ним мерцал ночной город, полный таких же холодных, светящихся окон-витрин. Где-то там был он. Или, может, уже не один.
Тишина сгущалась, превращаясь в решение.
Утро ворвалось в квартиру безжалостно ярким зимним солнцем. Оно высветило каждую деталь: пылинки, танцующие в столбе света, одинокую бокалку на барной стойке, тень от вазы на идеально гладкой поверхности консоли. И немытую посуду в раковине. Этого здесь не было никогда. Обычно Елена просыпалась первой и стирала все следы вечера, как преступление. Сегодня она не стала.
Сергей вышел из спальни уже одетый. Темный костюм, белая рубашка, галстук подобран со скучной безупречностью. На лице — маска делового спокойствия. Только чуть более глубокие морщины у глаз и тень на щеках выдавали бессонную ночь. Он прошел на кухню, бросив беглый взгляд на раковину. Брови чуть дрогнули, но он промолчал. Сам налил себе кофе из рожковой машины. Звук шипящего пара был единственным в тишине.
Он сел за стол, где уже не было следов вчерашнего пира, только одинокий гипсовый медвежонок-подсвечник посреди столешницы. Сергей посмотрел на него с легким недоумением, как на артефакт из другого измерения, и отодвинул чашку подальше.
Из своей комнаты вышел Кирилл. Он был тоже одет, в темные джинсы и простой свитер. Лицо бледное, глаза припухшие, но взгляд не избегал отца. Он молча прошел к холодильнику, достал пачку творога, сел напротив.
Тишина стала плотной, тягучей. Ложка Сергея позвякивала о фарфор. Кирилл ел медленно, механически.
Сергей отпил кофе, поставил чашку. Кашлянул. Надо было начинать. Возвращать контроль. Наводить мосты. Но не извинениями — их не было в его арсенале. Назиданием, перспективой.
— Ну что, — начал он, голос звучал неестественно громко в тишине. — Вчерашнее… это, конечно, неприятно. Но нужно делать выводы. На ошибках учатся.
Кирилл молчал.
— Ты взрослый уже, — продолжал Сергей, набирая обороты, привыкая к роли ментора. — Скоро во взрослую жизнь. Надо думать о будущем, строить карьеру, а не… — он махнул рукой в сторону комнаты сына, — не жить в виртуальном мире. Игры, эти твои чаты… Это все пустое. Настоящая жизнь — вот она. — Он широко, но тяжело, жестом указал вокруг, на всю эту дорогую, мертвую красоту. — Ее нужно зарабатывать. Бороться за место. Я вот в твои годы…
Кирилл поднял на него глаза. В них не было ни злости, ни обиды, которые Сергей ожидал и к которым был готов. Там было холодное, аналитическое внимание. Как будто сын изучал незнакомый и не очень приятный экспонат.
— Пап, — тихо прервал его Кирилл. Голос был ровным, без дрожи.
Сергей замолчал, удивленный.
— А как зовут твоего начальника? — спокойно спросил Кирилл.
Вопрос повис в воздухе такой нелепостью, что Сергей на секунду опешил.
— Что? Какое это имеет…
— Как зовут твоего начальника? — повторил Кирилл, не повышая тона.
— Игорь Петрович, — отрезал Сергей, раздраженно. — Ты что, не знаешь? При чем тут это вообще?
— А его собаку? — продолжил сын, глядя отцу прямо в глаза.
— Что? Какую собаку?
— У Игоря Петровича есть собака. Породистый спаниель. Рыжий. — Кирилл говорил методично, как будто зачитывал отчет. — В прошлом месяце он заболел. Ты отвез его в ту самую ветклинику на Ленинском, сидел там два с половиной часа вместо важного совещания по проекту «Фасад», потому что Игорь Петрович был на выезде, а жена в салоне. Ты даже заплатил за прием вперед, по своей карте. Потом отчитался перед ним, как о стратегической задаче. Он сказал «молодец, ценю лояльность».
Сергей сидел, будто окаменев. Губы чуть приоткрылись. Он не понимал, откуда сыну это известно.
— Ты… откуда ты…
— А помнишь, когда у меня день рождения? — не дал договорить Кирилл. Его голос оставался тихим, но каждое слово било точно в цель.
Сергей замер. В голове замелькали даты, отчеты, графики встреч. Число, месяц… Он знал, конечно. Примерно. В конце весны… или в начале лета?
— Шестнадцатого мая, — безжизненно сказал Кирилл, отвечая на молчание отца. — В этом году было в понедельник. Ты утром позвонил. Сказал: «Кирюх, с днем рождения, заказал тебе новый телефон, заберешь у мамы, у нас аврал, горю». Телефон я взял. Спасибо. Он лежит в коробке. У меня есть свой, на который я сам заработал. А «аврал»… — Кирилл сделал небольшую паузу, — это был ужин с Мариной Валерьевной и партнерами из Новосибирска. В «Беллоте». Ты заказал столик на четверых на восемь вечера. Ушел из дома в семь.
Сергей побледнел еще сильнее. В глазах мелькнул не страх, а что-то похожее на ужас человека, обнаружившего, что за ним все это время велась слежка. Но не со стороны врагов, а со стороны своего же сына, который тихо сидел в своей комнате за монитором.
— Ты… ты что, следил за мной? — вырвалось у него хрипло.
— Нет, — Кирилл покачал головой. Он вдруг выглядел усталым и очень взрослым. — Я просто вижу. И помню. А еще я умею искать информацию. Не для того, чтобы шантажировать. Чтобы понимать.
Он отодвинул тарелку.
— Ты говоришь «зарабатывать», «бороться». Я все это вижу. Ты борешься. Подлизываешься к начальнику через его собаку. Врешь про авралы. Покупаешь дорогие подарки, чтобы тебя заметили. — Кирилл взглянул на мать, которая стояла в дверном проеме, прислонившись к косяку, и молча слушала. Ее лицо было непроницаемым. — И это твоя «настоящая жизнь»? Прости, пап. Но мне такая жизнь не нужна. Я не лентяй. Я просто не хочу становиться тобой.
Он встал из-за стола. Сергей не находил слов. Все его доводы, вся его злость разбивались об эту ледяную, спокойную очевидность. Его сын, его «разочарование», видело его насквозь. И презирало не за бедность, а за эту жалкую, рабскую гонку за статусом.
— Я… я все это для вас, — хрипло выдавил Сергей, но даже в его собственных ушах это прозвучало фальшиво и жалко.
— Нет, — тихо, но четко сказал Кирилл, уже поворачиваясь к выходу из кухни. — Это все для тебя. Мы просто часть декорации.
Он прошел мимо матери, остановился и сказал уже ей, понизив голос, но так, что слова были слышны отчетливо:
— Мам, я все слышал ночью. Ты ходила, плакала тихо. И я слышал, как ты звонила Светке-риелтору в семь утра. Про чек я тоже знаю. Он выпал, когда ты несла осколки. Я поднял и положил тебе на тумбу в прихожей. — Он глубоко вздохнул. — Давай уйдем. Пока не стало совсем поздно.
И он ушел в свою комнату, оставив отца в оцепенении за столом, а мать — стоящей в дверях с лицом, на котором, наконец, проступило не горе, а какое-то странное, горькое облегчение.
Сергей сидел, уставившись в холодный кофе. Звонок телефона в его кармане заставил его вздрогнуть. Автоматически он достал его, посмотрел на экран. «Игорь Петрович». Он сглотнул ком в горле, провел рукой по лицу, пытаясь стереть с него следы ночи и этого разгромного утра, и нажал «Ответить». Голос его, когда он заговорил, снова стал гладким, подобранным, деловым. Маска приросла к лицу. Но внутри что-то провалилось в черную, холодную пустоту. Его разоблачил не конкурент. Его разоблачил собственный сын. И теперь в этом безупречном доме, который он оплачивал, он остался в полном, оглушительном одиночестве.
Прошло два дня. Два дня ледяного молчания, разбитого лишь дежурными фразами. Дом превратился в гостиничный номер высшего класса — безупречный, безличный и безжизненный. Елена и Кирилл перемещались по нему бесшумно, как тени, а Сергей либо пропадал на работе, либо забивался в кабинет, громко разговаривая по телефону, пытаясь укрепить свой пошатнувшийся мир деловыми разговорами.
Вечер третьего дня выдался особенно тихим. Елена мыла чашку на кухне, глядя в черный квадрат окна, в котором отражалась ее бледная, отрешенная фигура. Кирилл сидел у себя. Вдруг в прихожей раздался резкий, требовательный звук ключа, поворачивающегося в замке, а следом — голоса. Не один, а несколько.
Сергей вошел первым, его лицо было оживлено неестественной, деловой улыбкой.
— Проходите, проходите, не стесняйтесь, — говорил он громко, с той показной радушностью, которую он использовал только для важных гостей.
За ним в дом вплыла Марина. Она была, как всегда, безупречна: строгий костюм платье серого оттенка, короткая стрижка, уложенная с художественной небрежностью, холодные, оценивающие глаза. Она окинула прихожую взглядом, будто делая смету на ремонт, и легкой улыбкой одобрила увиденное.
Следом зашел мужчина лет пятидесяти, дородный, в пальто из дорогой кожи, с лицом человека, привыкшего, чтобы перед ним открывали двери. Это был Александр Владимирович, брат Марины и, как шепотом успел сообщить Сергей Елене в прошлом году, «человек с огромными возможностями».
Елена замерла у раковины с мокрой чашкой в руках. Ее не предупредили. Ни словом, ни взглядом. Ее просто поставили перед фактом, как обслуживающий персонал.
— Лена! — бросил Сергей, снимая пальто и не глядя на нее. — У нас гости! Марина Валерьевна и Александр Владимирович. Решили в неформальной обстановке кое-что обсудить. Помоги с верхней одеждой.
Это был не просьба. Это был приказ, отданный при посторонних, чтобы продемонстрировать контроль. Елена медленно вытерла руки полотенцем и вышла в прихожую. Она встретилась взглядом с Мариной. Та кивнула с вежливой холодностью.
— Елена, добрый вечер. Извините за вторжение. Сергей так настаивал.
— Ничего страшного, — автоматически ответила Елена, принимая тяжелое кожанное пальто. От него пахло дорогим парфюмом и снегом.
Кирилл, привлеченный голосами, выглянул из своей комнаты. Увидев гостей, он молча кивнул в их сторону и захлопнул дверь. Сергей поморщился, но быстро справился с раздражением.
— Сын. Готовится к экзаменам, — соврал он легко, приглашая гостей в гостиную. — Прошу, располагайтесь. Лена, что у нас есть к чаю? Или, может, кофе? Александр Владимирович предпочитает кофе, я помню.
Елена, словно во сне, прошла на кухню. Она слышала, как в гостиной разливается ровный, деловой гул голосов. Обсуждался какой-то проект, городская земля, инвестиции. Сергей говорил громко и уверенно, вставляя профессиональные термины, смеясь в нужных местах. Он снова был на сцене. И его дом, и его семья были частью декораций.
Через некоторое время он заглянул на кухню.
— Неси коньяк, — тихо, но твердо сказал он. — Тот, что в барной тумбе, внизу. Армянский, с синей этикеткой. И бокалы — граненые, хрустальные.
— Там… там не только коньяк, — так же тихо начала Елена. В той тумбе, куда редко заглядывали, хранились и старые вещи, в том числе и коробка с антресоли, которую она так и не убрала обратно.
— Коньяк и бокалы, — повторил Сергей, не слушая. Его взгляд говорил: «Не подводи меня сейчас». И он вернулся к гостям.
Елена вздохнула, подошла к низкой тумбе из темного дерева и открыла дверцу. Внутри действительно стояли дорогие бутылки. А на верхней полке, небрежно, лежала та самая коробка. Она присела на корточки, отодвинула бутылку и потянулась за коньяком с синей этикеткой с дальней полки. В этот момент ее локоть задел угол картонной коробки.
Все произошло снова. Странное, зловещее повторение. Коробка съехала, перевернулась в воздухе, и ее содержимое высыпалось на пол с глухим стуком. И среди книжек, фотографий и безделушек гипсовый медвежонок-подсвечник, тот самый, с отбитым ухом, упал ребром на кафель и разломился пополам.
Звук был не такой громкий, как хруск фарфора. Тупой и короткий. Но для Елены он прозвучал громче любого крика. Она застыла, глядя на две белые половинки на темном полу. Это была последняя капля. Последняя связь с чем-то настоящим, теплым и смешным. Разбитая вдребезги.
Из гостиной донесся вежливый смех Марины. Потом голос Сергея:
— Лена? Все в порядке?
Он, видимо, услышал шум.
Елена не ответила. Она медленно поднялась. Не стала поднимать осколки. Она взяла со стола графин с коньяком и три тяжелых хрустальных бокала, поставила все на поднос и вышла в гостиную.
Трое гостей сидели в креслах, образуя деловой треугольник. Сергей, увидев ее, сделал нетерпеливый жест.
— Наконец-то. Давай сюда. Александр Владимирович, вы только попробуйте, это нечто особое.
Елена поставила поднос на стол. Ее движения были точными, механическими. Она чувствовала на себе взгляд Марины — изучающий, любопытный.
— Извините, — сказала Елена тихим, но четким голосом, который вдруг заставил всех замолчать. — Там кое-что разбилось.
Сергей поморщился.
— Опять? Что на этот раз? — в его голосе прозвучало раздражение, которое он тут же попытался скрыть под маской шутливости. — Ну, ничего страшного, бывает. Лена у нас немного рассеянная сегодня.
— Нет, не бывает, — перебила его Елена. Она стояла прямо, не сутулясь, глядя на него, а не на гостей. — Разбилось. Как и многое другое. В этом вашем доме.
Слово «вашем» она произнесла с ледяным ударением. Сергей замер, бокал в его руке завис в воздухе.
— Что ты несешь? — выдавил он, улыбка сползла с его лица.
— Я говорю, что у меня больше нет сил подбирать осколки. Ни фарфоровые, ни… другие. — Елена провела ладонью по безупречно гладкой поверхности своего темного платья, будто смахивая пыль. Это был жест освобождения. — Сергей, покажи гостям, пожалуйста, где у тебя лежат салфетки. Для их статуса. Ведь ты лучше знаешь, что здесь и где. Это же твоя витрина.
Она повернулась и пошла в сторону прихожей. Ее шаги были твердыми, ровными.
— Ты куда? — голос Сергея сорвался на крик, в котором прозвучала уже не злость, а паника. Он вскочил.
— Я ухожу, — ответила Елена, не оборачиваясь. Она сняла с вешалки свое простое зимнее пальто, не то дорогое, что покупал для выходов Сергей.
— Ты с ума сошла?! При гостях! — он почти выбежал в прихожую, лицо его побагровело от стыда и бешенства.
Именно в этот момент из кухни, как из-под земли, появилась тетя Галина. Она, оказывается, была тут все это время, слышала и видела все через щель в дверях. Ее глаза горели неподдельным восторгом.
— Леночка, родная, успокойся, что ты! — запричитала она, но в ее голосе не было сочувствия, только жажда продолжения зрелища.
— Заткнись, Галя, — абсолютно спокойно сказала ей Елена, застегивая пуговицы. Потом она взглянула на Сергея. — Мы не вещи, Сергей. Нас нельзя поставить на полку, а когда мы мешаем — выбросить в коробку. Мы уходим.
Она открыла дверь. Ледяной воздух с лестничной клетки ворвался в теплую прихожую.
— Если ты выйдешь за эту дверь, можешь не возвращаться! — прошипел Сергей, в отчаянии хватая последнюю, самую жалкую соломинку — угрозу.
Елена на секунду остановилась на пороге. Оглянулась. В ее взгляде не было ни злобы, ни слез. Только пустота.
— Я и не собиралась, — тихо сказала она и вышла, прикрыв дверь без хлопка, с тихим, но окончательным щелчком замка.
В гостиной воцарилась мертвая тишина. Александр Владимирович смотрел в бокал с коньяком, явно чувствуя себя не в своей тарелке. Марина поджала тонкие губы, ее взгляд стал холодным и расчетливым — она оценивала репутационные потери.
И только тетя Галина, приложив руку к груди, прошептала с непередаваемым, сладким ужасом:
— Ну и скандальчик…
Два дня пустоты. Это не было тишиной. Тишина — это когда есть возможность ее нарушить, наполнить звуком шагов, голосом, стуком чашки о блюдце. Здесь же была именно пустота. Полное, физически ощутимое отсутствие жизни.
Квартира замерла в идеальном, нерушимом порядке, который теперь казался злой насмешкой. Все вещи лежали на своих местах, но эти места стали бессмысленными. Сергей бродил по комнатам, и его шаги глухо отдавались в паркете, как в музее после закрытия.
Впервые за много лет он остался один в этом пространстве, которое всегда считал своей крепостью, своей наградой. И крепость превратилась в склеп. На второй день он понял, что не знает, как включить стиральную машину. Вернее, он знал, где кнопка, но понятия не имел, куда сыпать порошок, какой выбрать режим для цветного белья, которое он скомкал и забросил в барабан. На кухне он попытался пожарить яичницу. Масло забрызгало всю плиту, яйцо прилипло, и от него пошел горький запах гари. Он выкинул все это в мусорное ведро, которое, как оказалось, уже переполнилось, и по дому пополз сладковатый запах разложения.
Он звонил Елене. Сначала настойчиво, потом отчаянно, потом уже просто механически, слушая длинные гудки. Она не брала трубку. Кирилл тоже. Он написал сыну сообщение: «Давай поговорим. Как взрослые». В ответ пришел лишь холодный, системный ответ: «Сообщение доставлено».
На работу он ехал как на казнь. В лифте встретил соседа, который всегда почтительно здоровался. Тот сегодня лишь кивнул, быстро отвел глаза. Новость, видимо, уже расползлась. В офисе его встретили застывшими улыбками и слишком быстрым: «Сергей Михайлович, здравствуйте!». За его спиной явно слышался сдавленный шепот. Его секретарша, обычно болтливая, сегодня была подчеркнуто деловита и не поднимала на него глаз.
Самое тяжелое ждало в кабинете Марины. Он зашел к ней, чтобы обсудить вчерашний визит брата. Она сидела за столом, разглядывая какие-то бумаги, и не предложила ему сесть.
— Ну, Сергей, — начала она без предисловий, отложив ручку. — Вчерашний… спектакль. Это, конечно, сильный ход. Неожиданный.
— Марина Валерьевна, я приношу извинения, это…
— Извинения здесь не нужны, — холодно перебила она. — Нужна стабильность. Наш бизнес, особенно с такими партнерами, как брат, строится на доверии. А доверие — это, в том числе, и репутация. Репутация надежного человека. А что показывает человек, у которого на глазах уходит жена? Что у него нет контроля. Ни над ситуацией, ни над эмоциями.
Он стоял, чувствуя, как пол уходит из-под ног. Все его достижения, все его старания перечеркивались одним «спектаклем».
— Это личное дело, оно не повлияет на работу, — попытался он парировать.
— Все, что становится достоянием общественности, перестает быть личным, — парировала Марина. — Брат был… смущен. Для него семья — это фундамент. Ты сам это знаешь. Мы продаем не только проекты, Сергей. Мы продаем образ. Целостность. Твой образ сейчас дал трещину. Большую.
Она взглянула на него, и в ее глазах он прочитал не разочарование, а переоценку. Как будто он был активом, который резко упал в цене.
— Возьми пару дней. Приведи дела в порядок. И свои в том числе. Пока я не рекомендую тебе выходить на контакт с Александром Владимировичем. Дай ему остыть.
Это была не забота. Это была отставка. Временная, но унизительная. Его отстраняли от самого важного проекта, от контактов, ради которых он и затеял тот злополучный ужин.
Он вернулся в свой кабинет, закрыл дверь и сел в кресло, уставившись в окно. За стеклом кипела жизнь города, такого же холодного и делового, как и он сам. И он вдруг с ужасом осознал, что вне этой системы, вне своего кресла, своего статуса, он — никто. Ни муж, ни отец. Просто пустое место в дорогом костюме.
Вечером, когда он уже не мог терпеть тишину, раздался звонок в дверь. Он вздрогнул, сердце бешено заколотилось. Может, она? Он бросился открывать.
На пороге стояла тетя Галина. В руках у нее был пластиковый контейнер.
— Сереженька, я тут подумала… ты же, наверное, не ешь ничего. Принесла тебе котлеток домашних.
Он молно впустил ее. Она прошла на кухню, ахая при виде грязной посуды и переполненного ведра.
— Ой, бедненький, как же ты один тут… — начала она, но в ее голосе не было сострадания, а было любопытство стервятника, прилетевшего поживиться падалью. — Леночка-то чего это взбеленилась? При гостях! Ну, я всегда говорила, характер у нее… не сахар. И сынок твой… неблагодарный. Ты им все, а они…
Он слушал ее болтовню, и вдруг сквозь пелену собственного отчаяния ему стало ясно. Он увидел не заботливую родственницу, а то, чем она всегда была. Ядовитой, завистливой сплетницей, которая сейчас смаковала его крах. Ее слова «ты все для них» звучали фальшиво и мерзко. Это была та же самая ложь, которой он кормил сам себя все эти годы.
— Галя, — перебил он ее тихо. — Зачем ты на самом деле пришла?
Она опешила, ложка в ее руке замерла.
— Да как зачем? Поддержать родного человека! Посуду помыть, еду приготовить…
— Чтобы потом подробно рассказать всем, в каком я дерьме сижу? — его голос прозвучал устало, без злости. Он констатировал факт.
Тетя Галина покраснела, ее лицо исказила обида.
— Вот спасибо! Я от чистого сердца, а ты… Ладно, вижу, не нужна я тут. Сам как знаешь. — Она шумно собралась и ушла, хлопнув дверью, забрав свои котлеты.
И снова он остался в тишине. Но теперь это одиночество было абсолютным и окончательным. Он подошел к барной тумбе, открыл ее. Там все еще лежали осколки подсвечника. Он высыпал их на стол и попытался сложить. Гипс был хрупким, края осыпались. Из этого уже ничего нельзя было собрать.
Тогда он, словно в забытьи, пошел в спальню. Их с Еленой спальню. Все было безупречно убрано. На ее тумбочке не лежало ничего, кроме лампы и книги. Он открыл верхний ящик. Там лежали аккуратные пачки ее вещей: носовые платки, какие-то нитки, старые очки. И конверт. Простой бумажный конверт, адресованный ей. Его имя на конверте не стояло.
Сердце его бешено застучало. Он взял конверт. Он был распечатан. Внутри лежала стопка листов А4 — распечатки электронной переписки. Он узнал шрифт и формат. Это была переписка из его старого, личного почтового ящика, которым он пользовался лет десять назад. С другом детства, который давно уехал в другой город.
Он сел на край кровати и начал читать. Давние письма. Он говорил о работе, о трудностях. И вот, на третьем листе, его собственные слова, написанные чуть больше года назад:
«…Семья, конечно, обуза. Особенно когда ты рвешься наверх. Иногда смотрю на них и думаю — ну вот, сидят на моей шее. Но что поделать, без семьи в нашем обществе тебе в вершители не попасть. Это такой же необходимый атрибут, как и дорогие часы. Приходится терпеть, создавать картинку. Жена, к счастью, тихая, не лезет. Сын… ну, сын как сын. Вырастет — поймет, что папа кровью все это зарабатывал…»
Он не мог читать дальше. Буквы расплывались. Руки дрожали. Он чувствовал тошнотворный стыд, но не за то, что это написал. А за то, что это прочитала она. Елена. Год назад.
В конверте лежал еще один, маленький листок, с ее ровным, знакомым почерком. Всего три строчки:
«Нашла случайно, когда искала твой старый паспорт для визы. Терпела год. Думала, одумаешься. Хватит.»
Дата подписана была… три дня назад. В день, когда разбилась та тарелка. Значит, она уже все решила. Уже все знала. И этот чек, и эта переписка… Все сошлось в одну точку. В точку его полного, окончательного разоблачения.
Он упал на кровать, зажав листок в кулаке. Вокруг была безупречная, дорогая, мертвая тишина его успеха. И он понял, что заплатил за него абсолютно всем, что у него было. И теперь этот успех был никому не нужен. Даже ему самому.
Съемная квартира была маленькой. После прежних хором это ощущалось особенно остро. Две комнаты, кухня, совмещенный санузел. Окна выходили во двор-колодец, и света всегда было мало. Но зато здесь пахло по-другому. Не мебелью из дорогого магазина и не выдушенным воздухом из кондиционера, а жизнью. Пахло вареной картошкой, свежезаваренным чаем и пылью, которую Елена еще не успела везде вытереть. Пахло свободой, которая оказалась горьковатой, но настоящей.
Они жили здесь уже четыре дня. Четыре дня Елена просыпалась от непривычной тишины, но это была тишина без напряжения. Не нужно было прислушиваться к шагам в прихожей, к тону голоса за дверью кабинета. Кирилл почти не выходил из своей комнаты, но теперь за дверью не стояла настороженность, а слышался ровный стук клавиатуры и иногда сдержанное бормотание — он разговаривал с кем-то по голосовой связи.
Вечером четвертого дня Елена наконец разобрала последнюю коробку с книгами. Она сидела на полу в гостиной, расставляя их на импровизированных полках из старых досок и кирпичей. Кирилл вышел из комнаты, потягиваясь.
— Мам, есть вопрос.
— Давай, — сказала она, отряхивая руки от пыли.
— Мне нужно зарегистрироваться как самозанятый. Официально. Чтобы со мной могли заключать договора, а не просто на карту переводить. Иначе крупные заказы не взять.
Елена обернулась, прислонившись спиной к стене.
— Ты серьезно?
— Абсолютно, — он сел напротив нее, скрестив ноги. Его лицо было сосредоточенным, деловым. — Вот, смотри. — Он протянул ей телефон. На экране был открыт интернет-банк. Сумма на счету заставила Елену поднять брови. Это были деньги, на которые можно было прожить несколько месяцев, скромно, но без страха.
— Это все… твои игры?
— Не игры, — поправил он терпеливо. — Это приложение для планирования бюджета. Я его делал на заказ для одной небольшой фирмы. И это только первый этап. Потом будут доработки, техподдержка. А еще есть идея для мобильной игры, простенькой, но я проработал механику и монетизацию… — Он говорил увлеченно, его глаза горели. Таким она не видела его давно. Таким он никогда не был при отце.
— Почему ты мне раньше не говорил? — тихо спросила она.
Кирилл пожал плечами, потупив взгляд.
— Боялся, что скажешь папе. Или что он сам узнает. А он бы… — сын поискал слово, — он бы это присвоил. Сделал бы своим проектом. Стал бы мной руководить, контролировать каждый шаг, хвастаться перед своими коллегами «талантливым наследником». А потом забросил бы, когда стало скучно. Я не хотел, чтобы то, что мне нравится, стало еще одной его… витриной.
Елена кивнула. Она понимала. Слишком хорошо понимала.
— А я… я тоже кое-что тебе не говорила, — призналась она, вставая. Она прошла в свою комнату и вернулась с ноутбуком. Открыла его. На экране были открыты несколько вкладок: сайт с курсами, папка с файлами, переписка в одном из мессенджеров. — Я полтора года назад закончила онлайн-курсы по дизайну интерьеров. Потом еще по компьютерной графике.
Кирилл смотрел на экран, пораженный.
— Зачем? Ты же… всегда занималась домом.
— Домом, который был ему нужен, а не мне, — поправила она горько. — Мне нужно было что-то свое. На всякий случай. И вот этот случай наступил. — Она открыла одну из переписок. — Это Света, моя подруга-риелтор. Она знакома с застройщиком. Им нужен человек, который будет делать простые, но стильные планировки для типовых квартир, чтобы предлагать покупателям. Не шедевры, а уютные и функциональные решения. Работа удаленная, по проекту. Я уже сделала три пробных. Одобрили. Дали первый реальный заказ.
Они сидели на полу, среди коробок и книг, и смотрели друг на друга. И в этом взгляде было не горечь потери, а удивление, гордость и даже что-то похожее на азарт. Они не были жертвами. Они были двумя людьми, которые годами тайно готовились к побегу и теперь обнаружили, что могут не просто выживать, а жить. По-своему.
— Значит, мы не пропадем, — констатировал Кирилл, и в его голосе прозвучало облегчение.
— Не пропадем, — подтвердила Елена. — Но это не значит, что будет легко.
— Зато честно, — сказал он.
В этот момент внизу хлопнула входная дверь подъезда, а потом на лестничной клетке послышались медленные, неуверенные шаги. Не похожие на быстрые, энергичные шаги соседа сверху. Шаги замерли у их двери. Последовал нерешительный стук.
Елена и Кирилл переглянулись. Они никого не ждали. Елена встала, отряхнула колени и подошла к двери. Посмотрела в глазок. И замерла.
За дверью стоял Сергей. Но это был не тот Сергей, которого они знали. На нем был помятый пуховик, который он обычно использовал только для выноса мусора на даче. Лицо осунулось, под глазами лежали густые тени. Он не смотрел в глазок, а стоял, опустив голову, держа в руках какую-то коробку из-под обуви, перевязанную бечевкой.
Елена медленно открыла дверь, но не стала отпирать цепочку. Они смотрели друг на друга через узкую щель.
— Лена, — его голос был хриплым, чужим. — Я… я не буду долго.
Она молчала.
— Можно… я передам? — он показал на коробку.
Елена кивнула и сняла цепочку. Она открыла дверь, но не впускала его внутрь, оставаясь в проеме. Кирилл встал позади нее, создавая молчаливую стену.
Сергей увидел их обоих, этот сплоченный фронт, и его лицо исказилось гримасой боли. Он протянул коробку.
— Это… я нашел. И попробовал склеить. Получилось криво.
Елена взяла коробку. Она была легкой. Она развязала бечевку, сняла крышку. Внутри на вате лежал гипсовый медвежонок-подсвечник. Он был целым, но швы, залитые каким-то белым клеем, были грубыми и неровными. Ухо по-прежнему отбито. Фигурка была склеена, но изуродована шрамами. Как все они.
Она смотрела на медвежонка, а потом подняла глаза на Сергея. На его руки. На пальцах и на сгибе большого пальца правой руки были засохшие белесые разводы клея и мелкие царапины. Человек, привыкший ворочать бумагами и подписывать приказы, возился с хрупким гипсом и клеем, пытаясь совершить невозможное — склеить время.
— Я не знаю, как жить без вас, — тихо сказал он, глядя куда-то мимо нее, в узкий коридор их новой квартиры. — Это звучит как ложь. Я понимаю. Но это… правда. Я просто не знаю. Как жить в том доме. Что делать утром. Что делать вечером.
Он сделал паузу, собираясь с силами.
— Я не прошу прощения. Потому что мои слова сейчас ничего не стоят. И я не прошу вернуться. Я… — он впервые посмотрел прямо на нее, и в его глазах не было ни просьбы, ни требования. Только пустота и растерянность. — Я просто хотел отдать. И сказать, что я понял. Все понял.
Елена держала коробку. Ее сердце бешено колотилось, но лицо оставалось спокойным.
— Спасибо, что принес, — сказала она нейтрально.
— Пап, — неожиданно сказал Кирилл. — А кто у Игоря Петровича болел, когда ты не пришел на мое последнее родительское собрание? Собака? Или все-таки теща?
Сергей вздрогнул, будто его хлестнули. Он медленно перевел взгляд на сына.
— Теща, — глухо ответил он. — У нее был гипертонический криз. Ему было не до собаки. Ему нужен был кто-то, чтобы отвезти ее в клинику и остаться там на оформление, пока он летел из командировки.
— И ты поехал.
— Да.
— Потому что это было важно для карьеры.
— Да, — выдохнул Сергей. Потом добавил, почти шепотом: — И потому что я в тот момент испугался. Что вот так же, в один миг, может стать плохо близкому человеку. А я буду далеко и не смогу… Но тогда я не разрешил себе это думать. Я сказал себе, что это — для карьеры.
В коридоре повисла тишина. Это было первое за много лет честное, невыгодное признание.
— Тебе нужно идти, — мягко, но твердо сказала Елена.
Он кивнул, как солдат, принявший приказ. Развернулся и медленно пошел вниз по лестнице, не оглядываясь. Его шаги затихли.
Елена закрыла дверь, повернулась к сыну, все еще держа коробку.
— Ну что, — сказал Кирилл, глядя на медвежонка. — Попытка.
— Да, — ответила Елена. — Попытка.
Она поставила коробку на стол. Уродливый, склеенный медвежонок смотрел на них пустыми глазницами. Он был жалким и несчастным. Но он был целым. И в этом был какой-то странный, очень хрупкий смысл.
Неделя. Целых семь дней, которые растянулись в пустоте, но уже не были наполнены паникой. Сергей подал заявление на отпуск. Он принес его в отдел кадров лично, и девушка-кадровик смотрела на него так, будто он подписал себе смертный приговор. В их компании не брали отпуск, брали «короткие отлучки по семейным обстоятельствам».
Марина вызвала его к себе, узнав о заявлении.
— Это что, капитуляция? — спросила она, отложив планшет в сторону.
— Нет, — ответил он спокойно. — Это необходимость.
— Времена сейчас неподходящие, Сергей. Проект «Фасад» на стадии…
— Я знаю, — перебил он, и сам удивился своей твердости. — Без меня он не развалится. А я разваливаюсь. Мне нужно время.
Она долго смотрела на него, оценивая. Видя не истерику, а какое-то новое, непривычное упрямство.
— Месяц. Не день больше. И телефон должен быть на связи. Для экстренных случаев.
— Спасибо, — сказал он и вышел, не дожидаясь дальнейших вопросов.
Первое утро отпуска он проспал до десяти. Проснулся от непривычной тишины и света, падающего на пустую половину кровати. Не было списка дел на день, нетерпеливых звонков. Была только пустота, которую нужно было чем-то заполнить. И он понял, что не знает чем. Все его увлечения, если они и были, остались где-то в прошлом, до карьеры, до «вершителей».
Он вышел из дома и поехал в парк. Тот самый, у реки, где они гуляли, когда только начинали встречаться. Он нашел их скамейку. Она была старая, деревянная, покрашенная зеленой краской, которая давно облупилась. Ничего романтичного. Просто скамья у дорожки, с видом на воду. Он сел, застегнул куртку. Было холодно, но солнце светило ярко, отражаясь в ледяных лужах.
Он сидел так почти час, глядя на воду и на проходящих мимо людей. Матери с колясками, пенсионеры, студенты. Жизнь, которая текла мимо его стеклянной башни. Он был ее частью, но не чувствовал этого. Он был наблюдателем. Как и в своем собственном доме.
Потом он услышал шаги сзади. Не быстрые, не медленные. Уверенные. Он обернулся.
Елена шла по дорожке. В том же простом пальто, в шапке, из-под которой выбивались пряди волос. Лицо было спокойным, без гримасы напряжения или боли. Она подошла и села на другой конец скамьи, оставив между ними расстояние, которого хватило бы еще для одного человека.
Они молчали. Не потому, что нечего было сказать. А потому, что все слова, которые он готовил, казались теперь фальшивыми и ненужными. Извинения, оправдания, клятвы — все это было враньем, в котором он жил годами.
— Ты знал, что я приду? — спросила она наконец, не глядя на него.
— Нет. Но надеялся, — честно ответил он.
— Кирилл сказал, что видел, как ты уходил из дома. Догадался.
— Он… как он?
— Занят. Оформляет свои дела. Становится взрослым. Без твоей помощи.
Эти слова не были уколом. Они были просто фактом.
Сергей кивнул, сглотнув ком в горле.
— А ты? Работа?
— Да. Первый заказ сдали. Будут правки, но в целом… получилось. Я даже не ожидала, что смогу.
Он смотрел на ее профиль. На знакомые, но как будто помолодевшие черты. С них спала маска вечной усталости.
— Я продаю дом, — сказал он вдруг.
Она повернула голову, удивленная.
— Зачем?
— Потому что это не дом. Это выставка достижений. Мне там… невыносимо. — Он помолчал, подбирая слова. — Я подал на отпуск. На месяц. Впервые.
Елена смотрела на него внимательно, будто пытаясь разглядеть подлинность в его словах.
— И что будешь делать?
— Не знаю, — признался он с такой простотой, которая раньше была для него немыслима. — Научиться жить, наверное. Готовить яичницу, чтобы она не пригорала. Знать, где лежит стиральный порошок. Помнить дни рождения. — Он сделал паубу. — Склеить медвежонка ровнее.
Она отвернулась, смотря на воду. Ее лицо дрогнуло.
— Я не прощаю, Сергей. Пока. Возможно, никогда не прощу до конца. И мы не вернемся в тот дом. Мы с Кириллом… мы уже начали свою жизнь. Она маленькая, неудобная, но она наша. А та квартира — это твой проект. Твое детище. Нам там не место.
Он слушал, и каждое слово било по нему, но не вызывало протеста. Он принимал это как приговор, который сам же и выписал.
— Если ты хочешь… попробовать, — продолжала она, тщательно выговаривая каждое слово, — ты должен начать с нуля. Не как добытчик. Не как глава семьи. Не как успешный менеджер. Как человек. Который может… который хочет научиться быть человеком. Который может помнить день рождения сына. Который не боится испачкать руки клеем. Который может просто сидеть на скамейке и молчать, не думая о том, сколько это время стоит в денежном эквиваленте.
Она повернулась к нему, и в ее глазах он увидел не любовь, не ненависть. Видел суровую, тяжелую надежду. И огромную усталость.
— Ты готов на это? На такой «проект»? Без гарантий, без четкого плана, без сроков окупаемости? Где единственный результат — это возможность однажды смотреть друг другу в глаза без стыда?
Сергей опустил голову. Он смотрел на свои руки. Чистые, ухоженные, с коротко подстриженными ногтями. Руки, которые умели жать другие такие же руки в деловых рукопожатиях, подписывать бумаги, водить дорогую машину. Руки, которые не умели гладить по голове сына, когда он этого ждал. Не умели держать руку жены просто так, без причины. Не умели ничего, кроме как брать и считать.
Он поднял взгляд на нее. На лицо, которое было ему дороже всех контрактов на свете, и которое он сам превратил в чужое.
— Я не знаю как, — тихо сказал он, и голос его сорвался. — Я не умею. Всю жизнь я учился другому. Но… я научусь. Если ты дашь мне шанс. Не простить. Просто… позволить попробовать.
Она долго смотрела на него. Потом медленно кивнула.
— Не сейчас. Тебе нужно пожить с этим. С одиночеством. С тишиной. Понять, кто ты без своего титула и своих денег. А потом… потом увидим.
Она встала. Он не стал ее удерживать. Не стал что-то обещать. Он просто сидел и смотрел, как она идет по дорожке, удаляясь. Не оборачиваясь.
Он остался на скамейке. Солнце уже начало клониться к горизонту, отбрасывая длинные тени. Стало еще холоднее. Он не шевелился. Внутри не было ни злости, ни отчаяния. Была пустота, но уже не та, леденящая, а какая-то странная, светлая. Как чистая комната после генеральной уборки, когда весь хлам выброшен, и остается только голое пространство, в котором можно начать строить что-то новое. Криво, медленно, с ошибками.
Он посмотрел на свои руки, потом на уходящую вдаль фигуру Елены, которая уже почти скрылась за поворотом. Он не знал, получится ли у него что-то. Не знал, простит ли она его когда-нибудь. Не знал, сможет ли сын когда-нибудь смотреть на него без презрения.
Но он знал одно. Впервые за много лет он сидел на этой старой скамейке не как успешный Сергей Михайлович. А просто как человек. Сломленный, растерянный, но живой. И в этом молчаливом, одиноком сидении было начало. Очень трудное, очень горькое, но начало пути назад. Не в тот дом, а в тот дом, которого у них никогда и не было, но который они, может быть, еще успеют построить.