Спектакль называется с точностью наоборот: «Без Есенина»
Это уже вошло в привычку. Без Горького, без Есенина, без Пушкина. Булгаков начал сей ряд байопиков, написав пьесу о последних днях Александра Сергеевича без него. И никто не смог убедить его изменить сюжет биографической драмы.
В пьесе Влада Васюхина, поставленной в новом московском театре «КАШЕМИР» Дмитрием Сердюком, Есенин тоже не появится. Хотя все мысли, все эмоции, все слова – о нем. В осенние дождливые дни в Ялте его ждут три человека: жена Есенина-Дункан, ее приемная дочь Ирма и муж Ирмы Илья Шнейдер. Нет ничего тоскливей, чем ждать, и ждать безнадежно. Непросто и смотреть, когда ничего больше не происходит: ни явления долгожданного героя, ни его шумных попоек, ни выяснения отношений с битьем посуды. Некоторые зрители, настроившиеся на приятно щекочущий адюльтер и «скандальчик», не дождались развязки, а вскоре после бокала шампанского и изысканной закуски в фойе (от нового театра), громко топая каблуками, демонстративно удалились. Приходили отметиться на модной постановке?
Те, кто остался (к счастью, их было большинство), оценили неспешность действия, деликатность автора и режиссера, коснувшихся острой темы, глубокий психологизм актерских работ. Разве что превращение сладко-угодливого официанта в начальника местного ГПУ выглядит, как «ход в лоб». Во-первых, это даже не из пьесы, да и не бегали начальники сами за иностранками, у них штат стукачей имелся.
Наша Анастасия СВЕТЛОВА, ученица Валентины Ермаковой, играет центральную роль. Изадора Дункан… Да, именно так звали ее родные и друзья. Так звал ее Сергей. Родители дали имя в честь египетской богини Изиды (Айседора - американизированный вариант) Его же она называла Езенин, с нежностью перебирая его пшеничные кудри («залатая галава»).
О ней, о ее душевном состоянии с тревогой и заботой говорят в начале спектакля секретарь Илья Шнейдер (четкий, подтянутый, ироничный у Евгения Самарина) и Ирма (Майя Горбань) - искренне сострадавшая великой танцовщице, единственная из ее учениц, кто последовал за ней в разоренную войной и революцией Россию. Неожиданно возникает прекрасная Изадора в роскошной халате с драконом и вечным вопросом в глазах: не было ли от него телеграммы? Хотя сама уже почти не верит в счастливый исход их странного брака.
Но было бы слишком плоско сводить «осеннее ожидание» к полной «безнадеге». Даже когда Есенин говорил, что они расстаются, расставались не окончательно. Так было много-много раз. Близкая подруга Дункан Мэри Дести описывает встречу с «Езениным» в Берлине уже после того, как за буйство и порчу имущества поэта выслали из Франции, и казалось, их союзу точно конец. «Когда мы подъехали к отелю «Адлон» в Берлине, Сергей одним прыжком влетел в машину через голову шофера (верх машины был опущен) и очутился в объятиях Айседоры. Они стояли обнявшись… Естественно, несколько добропорядочных берлинцев обступили автомобиль, наблюдая эту пасторальную сцену…Прыгая, он бросил свою шапку — дорогостоящий, но красивый жест. Зачем ему теперь шапка? Его любовь… его Айседора здесь — прочь, шапка. Он мог бы тут же сбросить и пальто и башмаки». Они снова любили друг друга! Так же пылко, как при первой встрече.
И ниже: «Айседора вышла из своей комнаты, как радуга, прекраснее, чем я ее когда-либо видела. Она излучала счастье. Сергей встал перед ней на колени, по его лицу текли слезы, он осыпал ее тысячами прекрасных нежных ласковых русских слов. Вся компания тоже встала перед Айседорой на колени и стала целовать ей руки. Было очень трогательно…»
Их знакомство описал в своей книге Шнейдер: «Она полулежала на софе. Есенин стоял возле нее на коленях, она гладила его по волосам... Трудно было поверить, что это первая их встреча… Есенин…объяснял: "Мне сказали: Дункан в "Эрмитаже". Я полетел туда...». И даже после Ялты, после напрасного ожидания, после самой жестокой телеграммы, какую мужчина когда-либо отправлял женщине («Я люблю другую, женат и счастлив. Есенин»), он пришел в Москве на ее выступление. «Пошел занавес. И взвился вновь. И опять опустился. Зал грохочет. По радостному лицу Айседоры текут слезы... И вдруг она увидела Есенина.— О-о-о! Дарлинг! — услыхал я. Ее обнаженные руки обвили его голову. А он целовал и целовал эти руки...».
Есенин говорил поэтессе Стырской: «Айседора имеет надо мной дьявольскую власть. На что мне она? Что я ей? Я люблю Россию, коров, крестьян, деревню… А она любит греческие вазы. В греческих вазах мое молоко скиснет… И все-таки я к ней возвращаюсь», – Так не бывает, когда это всего лишь «интрижка с взрослой женщиной», не бывает, когда простое плотское влечение. Нет, это была любовь, сумасшедшая, с громкими ссорами, драками, битьем зеркал, окон, дорогого фарфора, тяжелыми разрывами и страстными примирениями. Темпераменты обоих зашкаливали. Но иначе они не были бы сами собой. Она – великая танцовщица, научившая мир свободному танцу на сцене без обуви («красная босоножка»), без пачки, без скованности заученных движений. Он – великий поэт, чьим голосом запели так просто, так естественно лес и река, поле, околица, вся неяркая русская природа.
Поэт встретился с Танцовщицей, когда уже переходил черту, отделявшую мир живых от мира мертвых. Спиваясь, все чаще впадал в черную тоску. А Дункан была на пике славы, красоты, жизни: признана всем миром, ей поклонялись, ей подражали, она была очень богата. В советскую Россию приехала по предложению Луначарского, поверив всем сердцем в социальную иллюзию – «царство гармонии и братской любви». («I am red!» – твердила она). Хотя насчет Есенина, как пишет бельгийский литератор Франц Элленс, «у нее не было никаких иллюзий, Айседора страстно любила юношу-поэта, и я понял, что эта любовь с самого начала была отчаянием».
В ялтинской гостинице мы застаем эту блестящую, всемирно знаменитую женщину, когда она уже растратила на Есенина все свои капиталы, отказалась от самых выгодных контрактов, бросила на время и школу девочек, которую с таким трудом создала в Москве и, сбитая с толку его смутной телеграммой, кинулась в Крым, как тонущий бросается к несущемуся по волнам обломку мачты. Героиня переходит от надежды к отчаянию, и снова – к надежде. Видит его фигуру в пелене дождя, слышит его шаги в других шагах… Мгновенные смены настроения никто не передаст лучше Анастасии Светловой – «мастерицы вереницы взоров», жестов, интонаций, их малейших оттенков. С каким великолепным гневом прогоняет она соперницу, прикинувшуюся интервьюером, припомнив все грубые словеса, которым «обучил» ее русский муж ( «Сволочь, старуха, сука!»). А сколько истинной гордости, даже царственности в интонации, с какой она одергивает забывшегося секретаря:
«Илья. Но мы не можем отправиться на вокзал немедленно. Надо хотя бы узнать расписание. Изадора. Вы предлагаете это сделать мне?!». Сдержанность, гордость, достоинство и в безнадежной ситуации…
А вся ее тоска по ушедшей любви, все отчаяние, о котором писал Элленс, прорвется в одной -единственной мизансцене. Светлова-Изадора прочтет (пропоет? провоет?) «Сыпь, гармоника! Скука.. . Скука... » – стихотворение, не пропущенное цензурой в сборник «Москва кабацкая». Кто-то написал, что исполнение актрисы было в стиле африканских ритмов. Возможно. Но прозвучало оно очень по-русски, по бабьи. И так - что до сих пор в ушах, как «железом по стеклу». Недаром второе название пьесы – «Русская любовь». Есенина к Дункан? И Изадоры к Езенину! Так же преданно, все на свете прощая, любила пьющего-гулящего российского мужа-поэта другая иностранка. Правда, она была русского происхождения. И у этой, не имевшей и капли нашей крови американки (ирландского происхождения ) Айседоры Дункан, были любовь, нежность, великое умение ждать, «когда других не ждут», все еще на что-то надеясь, светло, без надрыва, что удивительно показала Светлова (да простится мой невольный каламбур).
Как пишет известный тележурналист и режиссер Андрей Максимов, «Анастасия Светлова – актриса замечательная. Спокойно, без скандалов и дополнительного пиара она постепенно завоевывает любовь театральной Москвы. В этом спектакле она очень живая, страстная, ее жалко. Своим талантом она делает максимум возможного. Она вытаскивает из пьесы Васюхина самое главное - женское страдание, женское одиночество. Играет то, что знает и потому хочет видеть любая женщина. Самое главное – на Светлову очень интересно смотреть!»
Кстати, ту самую «Скуку» (про «синие брызги» и в «морду хошь») ее муж-мальчик не ей написал. След Изадоры угадывается лишь в «Черном человеке». «Был он изящен,/ К тому ж поэт, /Хоть с небольшой,/Но ухватистой силою,/И какую-то женщину,/Сорока с лишним лет,/Называл скверной девочкой/ И своею милою».
Женщина со страшной судьбой (трое ее детей погибли, двое из них - в автомобиле, погибнет в автокатастрофе и она сама), актриса уже жила с надломленным крылом, не могла летать по сцене, как в молодости. «С самого начала я отражала в танце только свою жизнь. В детстве я танцевала непроизвольную радость растущего существа. Когда я немного подросла, я танцевала с радостью, переходя затем к предчувствию первых трагедий, скрытых от нас завесой времени», – писала Изадора. Любовь к Есенину был ее надеждой на возрождение, новый полет, ее радостью и, чего уж тут, ее трагедией. Но она же говорила, что эти три года в России были самым большим ее счастьем. И никто не сможет его у нее отнять.
На спектакле невесомый «газовый» занавес раздвигается перед каждой сценой невидимой рукой, люстра опасно накреняется, но не гаснет. Прощальная телеграмма – еще не конец истории. Езенин прорвется к ней на концерт через заслон охранников, бережно прижимая к груди один-единственный цветок в горшочке, и…и…. «Я вижу только срам и ложь, которые ты приносишь, и после скандала прошлой ночью я могу только сказать тебе, что не желаю больше тебя видеть...» - писал ему потом друг.
Пьеса эта – и покаяние наше, если хотите. За заблудившегося в большом городе и пропавшего деревенского парня. За чувство, которую он не мог, не умел беречь. Забудем, что оба они были великие (Любовь не знает почтения к масштабам и регалиям). Как мы забыли на спектакле, что Светлова – не Дункан, что это только роль. Она была Изадорой -Айседорой -Дункан- Есениной! Все эти два часа была…
«Могла бы я жить с Есениным? Может быть. Если бы мы совпали по времени, то могла бы случиться любовь. Но это была бы коррида! Мы бы с ним убили друг друга», – сказала как-то Светлова, на сцене и в жизни – подлинная Мауна-Лоа, самый мощный вулкан мира. А поскольку Айседора отныне для нас =Анастасия, вот и ответ на вопрос, почему те не смогли.
Ирина Крайнова
Фото из открытых источников