Кухонный нож упёрся во что-то твёрдое. Не подложка. Не украшение. Я разломила бисквит пальцами — внутри крема лежали измельчённые грецкие орехи.
Пальцы задрожали. Нож выпал на стол.
— Миша! — я рванула к сыну.
Он уже тянулся к куску торта.
Свекровь Галина Петровна появилась в десять утра с коробкой из «Сладкоежки».
— Испекла сама, — соврала она. — Ванильный, как Миша любит.
Я видела эту коробку в витрине вчера. Но промолчала. Как всегда.
— Без орехов? — спросила я.
— Конечно. Я же помню про аллергию.
Она прошла в гостиную, вытирая ноги о ковёр. Специально.
Миша подбежал к ней, обнял за ноги:
— Баба!
Галина Петровна погладила его по голове, глядя на меня:
— Вот кто меня любит. Настоящий Коровин, не то что…
Она не договорила. Не нужно было.
К двум часам дом наполнился детским визгом. Восемь пятилеток, их родители на кухне с кофе. Галина Петровна сидела во главе стола, командовала:
— Света, салфетки. Тарелки убери, поставь белые.
— Сама поставь, — бросила я. — Я занята.
Она вскинула брови. Подруга Лена хмыкнула в чашку.
— Ах вот как, — Галина Петровна поджала губы. — Ну-ну.
Саша выполз из спальни к половине второго — помятый, в старой футболке. Работал до четырёх ночи.
— Привет, мам, — он чмокнул мать в щёку.
— В такой день до обеда спать, — она отстранилась. — Хоть бы побрился.
Он не ответил. Налил кофе и ушёл в ванную.
Торт я поставила на стол последним. Свечки, песня, Миша задувает. Галина Петровна снимает на телефон, локтем отодвигая меня.
— Режь давай, — торопит она. — Дети ждут.
Я взяла нож. Провела по глазури. Лезвие упёрлось во что-то плотное.
Разломила бисквит.
Орехи.
Грецкие.
Измельчённые, перемешанные с кремом.
Я посмотрела на Мишу. Он уже тянулся к своему куску, открыл рот.
— Нет! — я выбила тарелку у него из рук.
Фарфор разбился об пол. Дети замолчали.
— Мама! — Миша заплакал.
Я подхватила его на руки, прижала к себе. Развернулась к свекрови.
— Там орехи.
— Что? — она моргнула. — Не может быть.
— Там. Орехи. — я показала на разломанный торт.
Лена наклонилась, ткнула пальцем в крем:
— Боже. Света, там правда…
Галина Петровна встала. Подошла к столу. Посмотрела.
— Ой. Наверное, в кондитерской перепутали.
— Ты сказала, что испекла сама.
— Я… — она запнулась. — Ну, я имела в виду…
— Миша умрёт, если съест орех, — я говорила медленно, по слогам. — У него анафилактический шок. Ты знаешь. Я тебе объясняла сто раз.
— Я не специально!
— Ты сказала «без орехов». Я спросила. Ты соврала.
Родители вокруг зашептались. Кто-то потянулся к телефону.
Саша вышел из ванной, посмотрел на разбитую тарелку, на плачущего Мишу:
— Что случилось?
— Твоя мать принесла торт с орехами, — сказала Лена. — Зная, что у Миши аллергия.
Он замер. Посмотрел на мать:
— Мам?
— Саша, я не знала! Мне в магазине сказали, что без орехов!
— Ты же говорила, сама испекла.
Она побледнела.
— Я думала… — она сглотнула. — Я думала, вы преувеличиваете с этой аллергией. Хотела проверить. Ну не может же быть, что от одного орешка…
Тишина.
Кто-то из родителей ахнул.
Я опустила Мишу на пол, шагнула к свекрови. Схватила торт двумя руками и швырнула ему в стену. Крем полз по обоям. Дети заревели.
— Убирайся, — я даже не кричала. Голос был ровным. — Прямо сейчас.
— Света, я не хотела…
— Ты хотела проверить, умрёт ли мой ребёнок. Убирайся из моего дома. Немедленно.
Галина Петровна посмотрела на сына:
— Саша…
Он молчал. Смотрел на неё так, будто видел впервые.
— Саша, скажи ей!
— Уходи, мам.
— Ты не можешь…
— Уходи. — Он сжал кулаки. — Пока я не наговорил лишнего.
Она схватила сумку. У порога обернулась:
— Пожалеете. Оба.
Хлопнула дверь.
Лена увела детей во двор — «смотреть на бассейн». Родители разошлись быстро, кивая мне с сочувствием.
Я сидела на кухне. Миша спал у меня на коленях — я дала ему супрастин на всякий случай, он вырубился.
Саша вытирал со стены крем.
— Прости, — сказал он.
— За что?
— Я знал, что она… странная. Но не думал, что до такого.
— Она хотела убить нашего сына.
— Она просто… — он замолчал. — Нет. Ты права. Она хотела.
Мы молчали. На полу валялись осколки тарелки.
— Может, она правда не думала, что всё так серьёзно? — Саша положил тряпку в раковину.
Я посмотрела на него:
— Ты сейчас её защищаешь?
— Нет. Просто… она же мать.
— А Миша? Он что?
— Он — всё. Конечно.
Он присел рядом, обнял меня за плечи. Я не отстранилась. Но и не прижалась.
Галина Петровна позвонила через три дня. Я взяла трубку.
— Света, мне нужно поговорить с Сашей.
— Он не хочет с тобой разговаривать.
— Света, я же не нарочно. Я старая дура, я не подумала…
— Ты сказала, что хотела проверить. При всех.
— Я погорячилась! Просто… вы меня совсем отрезали. Я внука вижу раз в месяц, и то через скандал. Я хотела доказать, что вы меня обманываете, что никакой аллергии нет!
— Доказать. — Я усмехнулась. — Ценой жизни ребёнка.
— Я не думала…
— Галина Петровна, — я перебила. — Если хочешь увидеть внука — приезжай и извинись. При нём. Объясни, что ты сделала и почему. Посмотрим, простит ли он.
— Ему пять лет!
— Именно. И он должен знать, что бабушка чуть не убила его.
Она молчала. Потом:
— Ты отравила моего сына против меня.
— Нет. Ты сама справилась.
Положила трубку.
Саша стоял в дверях:
— Жёстко.
— Мало.
Он прошёл на кухню, налил воды. Выпил залпом.
— Если она приедет… ты пустишь?
— Нет.
— Даже если извинится?
Я посмотрела на него:
— А ты пустишь? После того, что она сделала?
Он потер лицо руками:
— Не знаю. Она же… она всегда была такой. Собственница. Но я думал, до Миши она не дойдёт.
— Дошла.
— Дошла, — согласился он.
Мы стояли на кухне. На стене всё ещё было жирное пятно от крема — Саша плохо оттёр.
— Я не хочу, чтобы она видела его, — сказала я тихо. — Никогда.
Саша кивнул:
— Понял.
Он обнял меня. Я уткнулась ему в плечо и вдруг разрыдалась.
— Он мог умереть, — выдавила я сквозь слёзы. — Прямо там, на празднике.
— Я знаю.
— Она хотела этого.
— Она идиотка. Психованная идиотка.
— Твоя мать.
— Моя бывшая мать.
Я всхлипнула и рассмеялась одновременно.
Галина Петровна не приехала. Не позвонила больше.
Прошло два года.
Однажды утром Саше позвонила его тётя:
— Галя в больнице. Инсульт.
Мы приехали вечером. Она лежала под капельницей, левая сторона лица обвисла.
Увидела нас, попыталась улыбнуться. Вышло криво.
— Са-ша, — еле выговорила.
Он сел рядом, взял её за руку:
— Привет, мам.
Она посмотрела на меня. Потом вниз — на Мишу. Он прятался за мою ногу.
— Ми-ша, — прошептала она. — Про-сти.
Миша молчал. Потом спросил:
— Мам, а это кто?
Галина Петровна закрыла глаза. По щеке покатилась слеза.
Я взяла Мишу за руку:
— Пойдём, солнце. Тут душно.
Вышли в коридор.
Саша вышел через десять минут. Лицо красное.
— Плакала, — сказал он. — Просила прощения. Говорила, что любит его.
— И?
— А он её не помнит, Свет. Совсем.
Я промолчала.
Галина Петровна умерла через неделю. Второй инсульт.
На похоронах Саша держал речь — благодарил за детство, за заботу. Плакал.
Я стояла рядом с Мишей. Он вертел в руках машинку, скучал.
— Мама, а когда домой? — шепнул он.
— Скоро.
Когда гроб опускали в землю, я думала про тот торт. Про орехи в креме. Про то, как Миша тянулся к своему куску.
И ничего не чувствовала.
