Родственники мужа — они как зубы мудрости: появляются неожиданно, пользы от них никакой, а боли и воспаления — на неделю вперед. Если не удалить вовремя, перекосит все лицо, в смысле — всю семейную жизнь.
Мой тридцать пятый день рождения мы с Игорем планировали отметить в режиме «тихое счастье»: только он, я, бутылка хорошего кьянти и отсутствие любых раздражителей. Мы выбрали уютный ресторанчик с приглушенным светом, где цены в меню написаны мелким шрифтом, чтобы не травмировать психику случайных прохожих. Но, как известно, если ты хочешь рассмешить Бога, расскажи ему о своих планах. А если хочешь рассмешить дьявола — расскажи о них тетке Ларисе.
Они появились в дверях ресторана ровно в тот момент, когда официант разливал вино. Тетя Лариса, женщина необъятных габаритов и еще более необъятного самомнения, плыла между столиками. За ней на буксире тащилась Вика — двоюродная сестра мужа, девица тридцати лет с вечно обиженным выражением лица, будто ей с рождения жмут туфли.
— Ой, какие люди! — прогремел голос тетки, от которого в бокалах дрогнуло вино. — А мы мимо шли, смотрим — машина Игоряши стоит. Дай, думаю, зайдем, поздравим именинницу. Не чужие ведь!
— Мы не ждали гостей, Лариса Петровна, — холодно заметил муж, не вставая.
— Глупости! — отмахнулась она, плюхаясь на свободный стул и двигая его с грацией бульдозера. — Родня не ждет приглашения, родня приносит радость фактом своего существования! Вика, садись, чего встала как соляной столб?
Я молча наблюдала за этим вторжением. В прошлом году, на моем дне рождения дома, эти дамы устроили показательное выступление. Увидев моих родителей, приехавших из деревни, Лариса Петровна весь вечер громко рассуждала о том, что «запах навоза не вытравить никаким парфюмом», а Вика морщила нос от маминых пирогов, называя их «углеводной бомбой для простолюдинов». Родители тогда промолчали, чтобы не портить мне праздник, но я запомнила. Память у меня хорошая, злая и очень детальная.
— Ну, Леночка, с днем старения тебя! — Лариса Петровна расплылась в улыбке.
— Выглядишь... ну, на свои годы и выглядишь. Это платье сейчас модно? У нас в центре в таких только горничные ходят, но тебе идет, освежает.
— Спасибо, Лариса Петровна, — я улыбнулась так сладко, что у меня самой чуть скулы не свело. — Это винтаж. Впрочем, вам, как ценителю антиквариата, должно быть виднее. Вы ведь помните моду времен застоя не понаслышке?
— Я в душе всегда молода! — рявкнула она, поправляя массивное ожерелье, напоминавшее кандалы.
— Официант! — визгливо крикнула Вика, щелкая пальцами. — Меню нам! И побыстрее!
Игорь хотел было выставить их, но я накрыла его руку своей. В моих глазах плясали веселые чертики. «Сидеть, — читалось в моем взгляде. — Шоу только начинается».
Официант, молодой парень с выдержкой английского гвардейца, подал меню.
— Мы не голодны, так, перекусим, — заявила Лариса Петровна, открывая кожаную папку. Через секунду ее глаза округлились, но, увидев мой насмешливый взгляд, она тут же приняла вид оскорбленной королевы. — Цены, конечно... претенциозные. Но мы можем себе позволить, правда, Игорек?
Муж промолчал, играя желваками.
— Я буду салат с крабом, стейк рибай средней прожарки и... — Вика пробежалась глазами по самым дорогим позициям. — И вот это, лобстер термидор. Я читала, это божественно.
— А мне каре ягненка и бутылочку «Шато Марго», — подхватила тетка. — Гулять так гулять!
Заказ тянул на половину месячной зарплаты среднего менеджера. Лариса Петровна, очевидно, решила, что «гулять» они будут за счет Игоря. Как обычно.
— Вы знаете толк в высокой кухне, — заметила я, отпивая воду. — Вика, ты так уверенно заказала рибай. А ты знаешь, чем зерновой откорм отличается от травяного?
Вика фыркнула, закатывая глаза:
— Ой, Лена, не умничай. Зерновой — это когда коров кормят зерном, это элитно. А травяной — это для деревенских, как твои родители, которые сено косят. Вкус совсем другой, благородный.
— Интересная теория, — кивнула я. — Только наоборот. Травяной откорм считается более натуральным и дорогим в некоторых кругах, а зерновой дает жирность. Но главное не это. Ты заказала медиум-рэ прожарку. Ты уверена, что твой аристократический желудок готов к мясу с кровью?
— С кровью?! — Вика побледнела. — Я думала, это значит «средний размер»!
— «Медиум» — это степень прожарки, дорогая. Но не волнуйся, — успокоила я её, — если станет плохо, салфетки здесь бесплатные.
Вика судорожно схватила стакан и облилась. Красное пятно от морса расплылось на ее белой блузке.
Она выглядела как раненый лебедь, которого подстрелили на взлете.
Ужин шел своим чередом. Родственницы ели так, словно только что вернулись с голодного края, при этом не забывая поливать грязью все вокруг.
— Обслуживание медленное, — чавкала Лариса Петровна, расправляясь с ягненком. — Вот в Париже, когда мы были с покойным мужем в девяносто восьмом...
— В девяносто восьмом в Париже бастовали официанты, — мягко вставила я.
Тетка застыла с костью в руке. Ее лицо пошло красными пятнами.
— Ты... ты вечно все передергиваешь! — взвизгнула она, роняя кусок мяса на скатерть. Жирный соус брызнул ей на массивную грудь.
Теперь она напоминала генерала, получившего орден за обжорство прямо на поле боя.
Когда принесли лобстера для Вики, шоу достигло апогея. Она вертела щипцы в руках, как обезьяна очки в басне Крылова.
— Ну что ты копаешься? — шипела мать. — Ешь, это деликатес!
— Я не понимаю, где тут мясо! — ныла Вика, ковыряя панцирь. — Лена, помоги! Ты же у нас «из народа», привыкла, небось, раков руками ловить.
— О, раки — это прекрасно, — согласилась я. — Но лобстер требует особого этикета. Аристократизм, Вика, это не только надувать губы, но и уметь пользоваться приборами. Смотри.
Я ловко разделала кусочек своего блюда. Вика попыталась повторить, нажала на клешню со всей дури, и кусок ошмётка полетел прямиком в бокал с вином Ларисы Петровны. Брызги «Шато Марго» оросили теткино лицо, превратив ее макияж в картину абстракциониста-неудачника.
— Боже! Мое платье! — заорала Лариса. — Это шелк!
— Скорее, вискоза, — прокомментировала я, не меняя позы. — Шелк впитывает иначе.
Тетка зашипела.
Вечер подходил к концу. Горы пустых тарелок возвышались на столе памятником человеческой жадности. Наступил момент истины. Официант принес кожаную папку со счетом.
Игорь потянулся к бумажнику, но я, как хищная птица, перехватила инициативу.
— Минуточку! — громко сказала я, привлекая внимание соседних столиков. — Лариса Петровна, Вика! Я так тронута!
— Чем? — буркнула тетка, вытирая пятна салфеткой.
— Вашим благородством! — мой голос звенел от восторга. — Вы ведь весь вечер говорили о голубой крови, о манерах, о том, что мои родители — простые люди... И вот сейчас вы доказали, что вы — истинная элита.
Они смотрели на меня, хлопая глазами, как две совы на прожектор.
— О чем ты? — насторожилась Вика.
— Согласно этикету, о котором вы так много знаете, — я подняла палец вверх, — если гости приходят без приглашения на день рождения, они не только дарят подарки, но и, чтобы не обременять хозяйку, оплачивают свой ужин сами. Тем более, такой роскошный! Лобстеры, элитное вино... Вы ведь не позволите нам, простым смертным, платить за ваши изысканные вкусы? Это было бы унижением вашего достоинства!
Я повернулась к официанту, который, кажется, начал понимать игру и едва сдерживал улыбку.
— Молодой человек, разделите счет, пожалуйста. Нам с мужем — вот это скромное вино и закуски. А дамам — лобстера, стейки, "Шато Марго" и всё остальное. Они настаивают.
Повисла тишина. Такая звонкая, что было слышно, как в голове у Ларисы Петровны скрипят шестеренки, подсчитывая убытки.
— Лена, ты с ума сошла? — прохрипела она. — У нас нет с собой... столько. Игорь! Скажи ей!
Игорь медленно отложил салфетку. Он посмотрел на тетку, потом на меня, потом на счет. В нем боролись воспитание и многолетняя усталость от этих пиявок. Победила любовь ко мне.
— Лена права, тетя Лариса, — спокойно сказал он. — Вы же сами говорили в прошлом году, что «каждый должен знать свое место». Наше место — платить за себя. А ваше — соответствовать высокому статусу, который вы себе приписали. Я не смею оскорблять вас подачками.
— Но у нас карточка... она... там лимит! — взвизгнула Вика, понимая, что пахнет жареным. Вернее, неоплаченным жареным.
— Какая досада, — я сочувственно покачала головой. — Но это же ресторан премиум-класса. Здесь, наверное, можно оставить что-то в залог? Может быть, это колье? Или телефон?
Официант деликатно кашлянул:
— Прошу прощения, дамы. Если возникли трудности, я могу пригласить администратора и охрану, они помогут оформить долговую расписку по паспортным данным. Процедура стандартная, но немного... публичная.
Люди за соседними столиками уже откровенно пялились и посмеивались. Кто-то даже достал телефон, чтобы заснять сцену. Для Ларисы Петровны, считавшей себя «светской львицей», публичный позор был страшнее гильотины.
Она покраснела так, что стала сливаться с бордовыми шторами.
— Хамы! Деревенщины! — зашипела она, вскакивая. — Ноги нашей здесь не будет! Вика, дай сюда свою кредитку, которую тебе отец дал на брекеты!
— Мама, нет! — взвыла Вика. — Это на зубы!
— У тебя и так рот не закрывается, обойдешься! — рявкнула мать, выхватывая у дочери сумку.
Они оплачивали счет под прицелом десятка глаз. Терминал пищал, отсчитывая списание огромной суммы. Вика тихо подвывала. Лариса Петровна метала в меня взгляды, которыми можно было бы сбивать спутники.
— Мы этого не забудем! — бросила она на прощание, хватая Вику за руку.
— И мы, — лучезарно улыбнулась я. — Заходите еще! В следующий раз закажем черную икру, гулять так гулять!
Они вылетели из ресторана быстрее, чем пробка из шампанского.
Их исчезновение было похоже на то, как если бы из комнаты вынесли мусорное ведро — воздух сразу стал чище и приятнее.
Мы с Игорем остались в тишине. Официант, убирая со стола, подмигнул мне:
— Десерт за счет заведения, мадам. Это было лучше, чем сериал по телевизору.
Игорь взял мою руку и поцеловал ладонь.
— Ты у меня опасная женщина, Ленка. Я тебя боюсь.
— Не бойся, — я положила голову ему на плечо. — Я кусаю только тех, кто пытается откусить от меня кусок без спроса.
Так вот, девочки, запомните:
Воспитанность — это не когда ты молчишь, пока тебе хамят. Воспитанность — это умение поставить хама на место так вежливо, что он почувствует себя грязью, даже если вы не использовали ни одного бранного слова.