Телефон пискнул. Вера скосила глаза на экран, не отрываясь от клавиатуры.
«Перевод 10 200 ₽ от отправителя ***»
Как обычно. Ровно столько, сколько не хватало до зарплаты. Она даже не удивилась – привыкла за пять лет.
Первый перевод пришёл через месяц после маминых похорон. Тогда Вера подумала – ошибка. Вернула деньги. Но на следующий день пришли снова. И на следующий месяц. И через полгода.
Она перестала возвращать.
– Морозова, отчёт готов? – начальник заглянул в кабинет.
– Через пять минут.
– Давай. У меня совещание.
Вера кивнула, не поворачиваясь. Пальцы привычно бегали по клавиатуре – чуть искривлённые внутрь от многолетней работы, с широковатыми суставами на тонких запястьях. Руки бухгалтера. Руки человека, который десять лет сидит за компьютером по восемь часов в день.
Кто отправлял деньги – Вера не знала. Номер скрыт, имя не указано. Банк разводил руками: «Анонимный перевод через терминал, отследить невозможно». Она пыталась. Первый год – пыталась. Писала запросы, ходила в отделения, даже заявление в полицию подала – те посмотрели как на сумасшедшую. Кто жалуется на то, что ему дают деньги?
Потом смирилась.
Иногда ей казалось, что это какая-то программа помощи. Или богатый чудак, который раздаёт деньги незнакомцам. Или бывший однокурсник, внезапно разбогатевший и вспомнивший студенческую симпатию.
Но было одно «но».
Суммы менялись. Каждый месяц – разные. И каждый раз – ровно столько, сколько не хватало до её зарплаты. Один раз Вера получила премию – и перевод не пришёл вовсе. В другой раз выписали штраф за ошибку в отчёте – и сумма выросла ровно на размер штрафа.
Откуда незнакомец мог это знать?
Вера старалась не думать об этом. Деньги приходили – и ладно. Она бухгалтер, она умеет считать. Без этих переводов пришлось бы выбирать: оплатить коммуналку или купить зимние сапоги. А так – хватало на всё. Почти.
Она допечатала отчёт, отправила начальнику и потянулась к чашке. Кофе давно остыл. Вера всё равно допила – пятый за день.
За окном февраль заканчивал своё серое дело. Ещё неделя – и весна. Мама умерла в марте. Пять лет назад.
Вера не любила март.
***
Письмо пришло на следующий день.
Обычное бумажное письмо в почтовом ящике, между рекламой магазина сантехники и квитанцией за домофон. Вера сначала не обратила внимания – думала, очередной спам. Но на конверте был обратный адрес: нотариальная контора. И её имя, напечатанное официальным шрифтом.
«Уважаемая Вера Геннадьевна! Просим Вас явиться для оглашения завещания...»
Завещание? Чьё?
Мама умерла пять лет назад, никакого завещания не оставила. Наследовать было нечего – однушка в Бирюлёво, мамины долги по кредиткам да старый сервиз с отбитыми краями.
Вера перечитала письмо трижды. Адрес конторы – в области, за сто километров от Москвы. Какое-то село Красное. Имя нотариуса незнакомое. Никаких пояснений, чьё завещание и почему она.
Мошенники? В последнее время много писали про аферистов, которые заманивают людей в глушь. Но письмо выглядело настоящим – печать, подпись, номер лицензии нотариуса.
Вера достала телефон и позвонила по указанному номеру. Трубку взяли после третьего гудка.
– Нотариус Зоя Ивановна слушает.
– Здравствуйте. Я получила ваше письмо. Вера Геннадьевна Морозова.
Пауза. Шелест бумаг.
– Да, Вера Геннадьевна. Подождите секунду... Вот, нашла. Вы указаны в завещании как единственная наследница.
– Но... чьё завещание? В письме не написано.
Снова пауза. Дольше, чем нужно.
– Вашего отца. Геннадия Петровича Морозова.
Вера чуть не выронила телефон.
Отца.
Человека, которого она не видела двадцать лет. Который ушёл, когда ей было двенадцать. Который «бросил» их с мамой ради какой-то женщины – так говорила мама. Который ни разу не позвонил. Не написал. Не пришёл на мамины похороны.
Которого она ненавидела. Всю свою сознательную жизнь – ненавидела.
– Вы ошиблись, – сказала Вера. Голос прозвучал чужим. – У меня нет отца.
– Вера Геннадьевна, – голос нотариуса чуть смягчился, – я понимаю ваши чувства. Но есть имущество. Дом, участок, денежные накопления. И письмо, которое он просил передать вам лично в руки.
Письмо.
– Когда он... – Вера запнулась, не в силах произнести слово «умер».
– Две недели назад. Инфаркт. Скорая не успела.
Две недели. Он умер две недели назад, а она даже не знала. Впрочем, что ей до этого? Он был мёртв для неё двадцать лет.
– Я перезвоню, – сказала Вера и положила трубку.
Она сидела на кухне своей крошечной однушки и смотрела в окно. За окном – гаражи, помойка, облезлая детская площадка. Пейзаж, к которому она привыкла за семь лет.
Отец. Оставил ей наследство. Оставил письмо.
Двадцать лет молчания – и вдруг письмо.
Вера встала, включила чайник. Руки чуть подрагивали. Она заставила себя сделать три глубоких вдоха.
Переводы. Сегодняшний перевод. Десять тысяч двести рублей.
Откуда незнакомец знал, сколько ей не хватает?
Совпадение?
***
Она помнила тот день. Март две тысячи шестого. Ей было двенадцать, и она ещё не понимала, что жизнь может измениться за один вечер.
Папа пришёл с работы позже обычного. От него пахло – как всегда – табаком и машинным маслом. Он работал электриком на заводе, и этот запах въелся в его руки навсегда. Вера любила этот запах. Он означал, что папа дома.
Мама стояла в коридоре. Руки скрещены на груди – этот жест Вера запомнила на всю жизнь. Жест приговора.
Вера сидела в своей комнате, делала уроки, но дверь была приоткрыта.
– Ты знал и молчал.
– Люда, я всё исправлю.
– Ты обещал. Полгода назад обещал. А у нас кредит на квартиру и дочь. Как мы будем жить?
– Я достану деньги. Перезайму. Или продам машину.
– Твой ржавый корыто? За три копейки?
– Люда...
– Где ты их прогулял, а? У неё? У своей?
Пауза.
– Нет у меня никакой «своей».
– Врёшь. Полгода врал – и сейчас врёшь.
Потом был крик. Мамин голос сорвался на визг. Потом звон – мама бросила что-то в отца. Вера услышала, как он сказал «Люда, пожалуйста» – и как мама ответила «Пошёл вон».
Потом он вышел.
Вера выглянула из комнаты. Папа шёл к двери со старой спортивной сумкой. Той самой, с которой он ездил на рыбалку по выходным.
Он обернулся. Увидел её. Он был на голову выше среднего роста – приходилось чуть наклоняться в дверных проёмах – и сейчас этот рост делал его каким-то жалким. Большой человек с маленькой сумкой.
– Верочка...
Мама загородила. Встала между ними, будто щит.
– Уходи. И чтобы духу твоего здесь не было.
Папа смотрел на Веру поверх маминого плеча. Глаза у него были мокрые. Тогда Вера не поняла, что это значит. Ей было двенадцать.
– Верочка, я позвоню тебе...
– Не позвонишь. Уходи! – крикнула мама.
Он ушёл. Дверь закрылась. Мама повернулась к Вере и сказала – холодно, спокойно, будто диктовала условия контракта:
– Он нас бросил. Ушёл к другой женщине. Забудь, что у тебя был отец.
И Вера забыла.
Двадцать лет она была уверена: папа – предатель. Он променял их с мамой на какую-то бабу. Он не приходил, не звонил, не интересовался. Его не было на её школьном выпускном. На защите диплома. На маминых похоронах. Она не знала, жив он или нет, и не хотела знать.
Ей было легче ненавидеть.
Мама поддерживала эту ненависть. При любом удобном случае напоминала: «Вот, если бы отец не бросил нас...». Когда денег не хватало. Когда текла крыша. Когда Вера не могла поехать на экскурсию с классом. «Если бы отец не бросил» – как заклинание.
Иногда – редко, по ночам – Вера думала: а вдруг он искал её? Но тут же отгоняла эту мысль. Пусть бы и умер. Ей всё равно.
Но переводы.
Пять лет. Каждый месяц. Ровно столько, сколько не хватало.
Первый раз – шесть тысяч восемьсот. Она тогда как раз думала, где взять денег на мамин памятник.
Потом – восемь тысяч сто. Аккурат перед Новым годом, когда выросли цены на всё.
Потом – четыре тысячи двести. Маленький перевод, потому что в том месяце выплатили премию.
Откуда он знал?
Вера не спала до четырёх утра. В пять приняла решение.
***
До нотариальной конторы она добиралась три часа.
Электричка отходила в семь утра – холодная, полупустая, с запахом мокрой шерсти от чьих-то курток. Вера смотрела в окно на проплывающие пейзажи: спальные районы, промзоны, потом – леса, поля, деревни с покосившимися заборами.
Через два часа – пересадка на автобус. Старый ПАЗик, в котором пахло бензином и трясло на каждой кочке. Вера ехала одна на заднем сидении и думала.
Что она скажет нотариусу? «Мне не нужно наследство»? Но тогда зачем приехала?
Письмо. Она приехала за письмом.
Автобус высадил её на перекрёстке. Дальше – полтора километра пешком по обочине. Февральская грязь хлюпала под ногами, туфли промокли насквозь. Надо было надеть резиновые сапоги. Вера не подумала.
Село Красное оказалось больше, чем она ожидала. Пятиэтажки советской постройки, несколько магазинов, школа, администрация с выцветшим флагом. Нотариальная контора располагалась в старом кирпичном здании на центральной площади – рядом с аптекой и салоном красоты с неоновой вывеской.
Вывеска конторы выцвела, крыльцо скрипело. Вера толкнула тяжёлую дверь и оказалась в маленькой приёмной.
Стол, два стула, шкаф с папками до потолка. За столом – женщина под семьдесят. Спина прямая как линейка, подбородок чуть приподнят, очки в массивной роговой оправе постоянно сползают на кончик носа.
– Вера Геннадьевна?
– Да.
Зоя Ивановна поправила очки и указала на стул напротив.
– Садитесь. Чаю хотите? С дороги, наверное, замёрзли.
Вера хотела отказаться, но промокшие ноги напомнили о себе. Она кивнула.
Нотариус налила чай из термоса в пластиковый стаканчик. Чай оказался крепким, с привкусом мяты.
– Итак, – Зоя Ивановна открыла папку. – Геннадий Петрович Морозов скончался четырнадцатого января. Инфаркт. Соседка нашла его на следующее утро.
Четырнадцатое января. Две с половиной недели назад. Он умер, а она вечером того дня ходила в кино с коллегой. Смотрела какую-то комедию. Смеялась.
Впрочем, что ей до этого?
– Имущество небольшое, – продолжила нотариус. – Дом в посёлке Сосновка – это отсюда двадцать километров. Земельный участок, пятнадцать соток. Денежные накопления на счёте – триста двадцать тысяч рублей. Всё завещано вам.
– Мне? – Вера не удержалась.
– Вы – единственная дочь.
– Я не видела его двадцать лет.
– Знаю. Он рассказывал.
Вера подняла голову. Нотариус смотрела на неё странно – с каким-то сочувствием, которого Вера не просила.
– Я вела его дела последние восемь лет. Оформляла дом, землю, один раз доверенность на машину. Он часто упоминал вас.
– Часто?
– Каждый раз, когда приходил. Он... – Зоя Ивановна замялась. – Он следил за вашей жизнью. Через интернет. Знал, где работаете, что окончили университет. Показывал мне ваши фотографии из социальных сетей. Гордился.
Вера сжала кулаки. Пальцы побелели.
– Если он так гордился, почему ни разу не позвонил?
Зоя Ивановна вздохнула. Поправила очки.
– Он пытался. Первые годы – пытался. Ваша мать... – она замялась. – Понимаете, я не должна это говорить. Это не моё дело, я просто нотариус. Но Геннадий Петрович просил передать вам письмо. Лично в руки. Может быть, оно объяснит лучше, чем я.
Она достала из папки конверт. Белый, запечатанный. На нём – только имя, написанное от руки: «Верочка».
Вера узнала почерк. Папа всегда писал ровными крупными буквами, как по линейке. Привычка электрика, который заполнял наряды и акты.
Она взяла конверт. От него пахло.
Табаком. И машинным маслом.
Детство ударило под дых. Вера почувствовала, как перехватило горло.
– Вы прочитайте, – тихо сказала Зоя Ивановна. – Не здесь. Дома. Или на улице. Но прочитайте обязательно.
Вера кивнула. Встала.
– Бумаги на наследство я подготовлю, – продолжила нотариус. – Приедете через месяц, оформим. Или можете отказаться – это ваше право.
– Я подумаю.
– Подумайте.
***
Вера вышла из конторы и села на лавочку у автобусной остановки. Руки дрожали. Не от холода.
Она смотрела на конверт. «Верочка». Так её называл только папа.
Открыла.
Внутри – два листа, исписанных тем же ровным почерком. Бумага чуть пожелтевшая, будто письмо написано давно.
«Верочка, доченька.
Если ты читаешь это, значит, меня больше нет. Значит, я так и не решился сказать тебе всё при жизни. Прости.
Прости, что не приезжал. Не звонил. Не искал тебя. Я пытался – первые три года пытался. Приходил к вашей квартире. Ждал у подъезда. Твоя мать вызывала полицию. Однажды – скорую, сказала, что я её преследую.
Я не винил её. Она была обижена. Имела право.
Вот как всё было. Ты заслуживаешь правду.
Я влез в долги. Глупые, страшные долги. Казино. Ты, наверное, не знала, что это такое – тогда, в две тысячи шестом, казино ещё были везде. Мне казалось – выиграю и закрою кредит за квартиру. Проиграл всё. Проиграл деньги, которые откладывали тебе на учёбу. Почти потерял квартиру – чудом удалось перекредитоваться.
Твоя мать узнала. И выгнала меня.
Она была права. Я это заслужил. Я был идиотом, игроманом, слабаком. Я разрушил семью.
Но я не «бросал» вас. Никогда. Ни на один день я не забывал, что у меня есть дочь.
Первые три года я жил в области, снимал комнату, работал электриком, как раньше. Отправлял деньги твоей маме – половину зарплаты. Думал, она отдаёт тебе. Не знаю, отдавала ли.
Твоя мать сказала, что ты не хочешь меня видеть. Что ты ненавидишь меня. Что если я появлюсь – это травмирует тебя. Я поверил. Может, зря.
Каждый год на твой день рождения я приезжал в Москву. Двенадцатого апреля. Стоял у подъезда. Ждал, что ты выйдешь. Иногда видел тебя издалека. Ты становилась такой красивой. Высокая, тонкая, с маминым лицом и моими глазами.
Один раз набрался смелости – позвонил в домофон. Ты ответила: «Кто?». Я не смог. Положил трубку. Трус.
Когда твоя мама умерла, я хотел приехать на похороны. Не приехал. Боялся, что прогонишь. Что будет скандал. Что испорчу тебе последние дни с ней.
Деньги я передавал через твою мать. Каждый месяц, много лет. Она брала – думаю, ты этого не знала. Когда Люда умерла, я стал переводить напрямую. Знаю, что нельзя было анонимно. Но боялся, что ты вернёшь, узнав, от кого.
Ты ведь ненавидишь меня. Правда?
Может, заслуженно.
Я следил за тобой через интернет. Смотрел твои страницы в социальных сетях. Ты иногда писала, что денег не хватает – «до зарплаты как до луны», «опять сижу на макаронах». Я считал, сколько надо добавить. Прости, что лез в твою жизнь. Не мог иначе.
Верочка, я любил тебя. Каждый день эти двадцать лет. Не смог сказать при жизни – говорю сейчас.
Не держи зла на мать. Она защищала тебя – по-своему, как умела. Просто её обида была сильнее правды. Она не простила меня – это её выбор. Но она заботилась о тебе. По-своему.
Дом я построил для тебя. Своими руками, пять лет строил. Думал – вдруг когда-нибудь приедешь. Вдруг простишь. Вдруг захочешь увидеть, как живёт твой старый отец.
Приезжай. Там сад. Яблони. Ты любила яблоки в детстве – помнишь? Я сажал их для тебя. Антоновку и белый налив.
Прости меня. За всё. За игру, за молчание, за трусость.
Если не можешь простить – хотя бы знай: я любил тебя. Всегда.
Твой папа»
Вера опустила письмо.
Мир вокруг расплывался. Она не сразу поняла, что плачет.
Двадцать лет. Двадцать лет она ненавидела человека, который приходил к подъезду в её день рождения. Который стоял внизу, пока она праздновала. Который ни разу не забыл о ней.
А мама знала. Брала его деньги – и молчала. Говорила «он нас бросил» – и брала. Каждый месяц.
Почему?
Гордость? Обида? Страх, что дочь простит мужа и уйдёт к нему? Или просто – ненависть, которая стала сильнее любви?
Какая теперь разница.
Вера сидела на лавочке, пока не замёрзла окончательно. Промокшие туфли давно превратились в ледышки. Она не чувствовала ног.
Потом встала и пошла к автобусной остановке.
***
Автобус пришёл через полчаса. Вера села у окна и смотрела на проплывающие деревья.
В голове крутились мамины слова. «Он нас бросил». «Ушёл к другой». «Забудь».
А папа стоял под окнами. Двенадцатого апреля каждый год – в её день рождения. Ждал, что она выйдет.
Она ни разу не вышла.
Потому что не знала.
Один раз – только один раз – позвонили в домофон. Она помнила. Ей было лет шестнадцать. Ответила «Кто?» – тишина. Положила трубку и забыла.
Это был он.
Он стоял внизу и не смог произнести ни слова.
Трус, написал он. Трус.
Но она тоже была трусом. Двадцать лет не искала отца. Не пыталась узнать его версию. Поверила маме на слово – и ненавидела.
Проще ненавидеть. Не надо думать, разбираться, искать правду. Мама сказала – значит, так и есть.
Вера достала телефон. Открыла банковское приложение.
На счёте – последний перевод. Десять тысяч двести рублей. Пришёл три дня назад.
Папа умер четырнадцатого января. Больше двух недель назад. Значит, перевод был запланирован заранее. Он думал о ней даже когда умирал. Рассчитал, сколько ей не хватит в феврале. Поставил автоплатёж.
Или – Вера сглотнула – или это деньги с его сберегательного счёта. Последние. Которые должны были достаться ей по завещанию.
Она открыла историю переводов.
Первый – май две тысячи двадцать первого. Мама умерла в марте того года.
Значит, правда. Раньше деньги шли через маму. Мама брала и молчала. Двадцать лет брала.
Вера посмотрела суммы за пять лет. Посчитала в уме – привычка бухгалтера.
Шестьсот восемьдесят тысяч рублей. Без этих денег она бы не выжила. Не купила бы зимнюю куртку. Не оплатила бы операцию на глаза – лазерную коррекцию, которая стоила целую зарплату. Не наскребла бы на отпуск к морю – единственный за пять лет.
Папа. Всё это время – папа.
Которого она ненавидела.
Которого не искала.
Которого можно было найти – и не нашла.
***
Дорога обратно заняла четыре часа – пробка на кольцевой. Вера смотрела в окно электрички и не видела ничего.
Рядом сидела женщина с ребёнком. Девочка лет пяти ела мандарин и болтала ногами. Мать что-то объясняла ей – тихо, терпеливо.
Вера отвернулась.
В голове – папино письмо. «Я любил тебя. Каждый день эти двадцать лет».
Каждый день. А она – ни одного.
Она достала телефон. Открыла свою страницу в соцсети. Пролистала записи за последние годы.
«До зарплаты как до луны, сижу на гречке».
«Обувь порвалась, а денег нет».
«Когда уже эта зима кончится, отопление жрёт половину зарплаты».
Он читал это. Считал. Отправлял.
Вера закрыла приложение.
За окном мелькали станции. Люди входили и выходили. Жизнь продолжалась – чья-то чужая жизнь, в которой всё было нормально.
В её жизни ничего нормального не осталось.
***
Вера вышла на своей станции в девятом часу вечера. Февральский ветер ударил в лицо.
До дома – десять минут пешком. По дороге – банкомат.
Она остановилась перед ним.
Всё как обычно. Те же облезлые стены, те же буквы на экране. Она снимала здесь деньги сотни раз.
Карту – в щель. Пин-код. «Проверить баланс».
На экране – цифры. Двенадцать тысяч триста сорок один рубль. Из них десять двести – последний перевод от отца.
Вера смотрела на экран.
Пять лет она брала эти деньги. Не задавая вопросов. Не пытаясь по-настоящему узнать, кто их присылает. Ей было удобно. Деньги приходили – и ладно. Откуда, от кого – какая разница.
Привыкла. Смирилась. Было проще не думать.
А папа всё это время ждал.
Что она найдёт его. Что позвонит. Что простит.
Она не позвонила.
Он ждал двадцать лет. И умер один, в доме, который построил для неё. Соседка нашла его на следующее утро.
Вера положила пальцы на кнопки.
«Снять 10 200».
Она могла забрать эти деньги. Последние деньги от отца. Он сам хотел бы, чтобы она их взяла – написал же, что боялся, что она вернёт.
Но Вера смотрела на экран и понимала: ей не нужны его деньги.
Ей нужен был отец.
Который стоял под окнами в день рождения. Который звонил в домофон и не мог произнести ни слова. Который знал её зарплату и считал, сколько не хватит. Который сажал яблони в саду – для неё. Который писал «любил тебя каждый день».
Его больше нет. А деньги – что деньги? Бумага. Цифры на экране. Пустота.
Вера нажала «Отмена».
Забрала карту.
Постояла ещё минуту.
Мимо прошла женщина с собакой. Собака тявкнула – Вера не обратила внимания.
В кармане пальто шуршало письмо. От него всё ещё пахло табаком и машинным маслом. Запах детства. Запах отца. Последнее, что от него осталось.
Она достала конверт. Прижала к лицу. Вдохнула.
Ей двенадцать. Папа приходит с работы, пахнет заводом, берёт её на руки – она уже большая, но он всё равно поднимает, как маленькую. «Верочка, принцесса моя».
Она забыла это. Двадцать лет вычёркивала из памяти. Мама помогала забыть. «Он нас бросил. Забудь».
Теперь вспомнила.
Слишком поздно.
Вера пошла домой. Ноги промокли насквозь, она не чувствовала пальцев. Это было неважно.
В кармане лежало письмо от отца. На счету – деньги, которые она не возьмёт. На душе – пустота, которую уже ничем не заполнить.
Через месяц она поедет в Сосновку. Посмотрит на дом, который папа строил для неё пять лет. На яблони в саду – антоновку и белый налив. Может быть, останется.
Может быть, привезёт туда свои вещи. Переедет из крошечной квартиры с видом на гаражи – в дом, где пахнет табаком и машинным маслом.
И где её двадцать лет ждал отец.
Но это – потом. А пока Вера шла по февральской слякоти, и слёзы замерзали на щеках.
Последний перевод так и остался на счету.
Десять тысяч двести рублей.
Ровно столько, сколько не хватало до зарплаты.