Анна Михайловна поправила очки, вглядываясь в ровные ряды петель. В свете старой настольной лампы нежно-голубая шерсть казалась облаком, запутавшимся в ее узловатых, покрытых возрастной пигментацией пальцах. Это был не просто свитер. Это была молитва, воплощенная в мериносовой нити. Каждая петля — пожелание здоровья, каждый узор «косичкой» — оберег для маленького Димочки, ее единственного внука, которого она видела от силы пять раз за его три года жизни.
Она знала, что Лена, жена ее сына Игоря, женщина «непростая». Дочь владельца сети автосалонов привыкла к хрусту люксовой упаковки и запаху дорогой кожи. Для нее мир делился на «тренд» и «утиль». Но Анна Михайловна верила: искреннее тепло рук не может быть отвергнуто. Она три ночи не смыкала глаз, вывязывая крошечные манжеты, чтобы успеть к субботнему визиту.
Когда такси остановилось у ворот элитного поселка, у Анны Михайловны предательски задрожали колени. Охранник на КПП долго изучал ее паспорт, оглядывая простенькое пальто и матерчатую сумку, из которой виднелся край подарочной бумаги. Наконец, ее пропустили.
Дверь открыла Лена. Она была в шелковом халате, с безупречной укладкой, несмотря на субботнее утро. В доме пахло дорогим парфюмом и свежесваренным кофе, но не уютом.
— Мама? Мы же договаривались, что вы позвоните заранее, — вместо приветствия бросила Лена, прислонившись к косяку.
— Леночка, деточка, я только на минутку! — Анна Михайловна засуетилась, пытаясь достать сверток. — Вот, Димочке... Зима ведь на носу, морозы обещают. Посмотри, какая шерсть мягкая, меринос! Я три ночи не спала, вязала, чтобы внучку тепло было...
Она с гордостью развернула свитер. Он был безупречен: сложный жемчужный узор, мягкий воротник, пуговицы из натурального дерева. Анна Михайловна протянула его невестке, ожидая хотя бы вежливой улыбки.
Но лицо Лены исказилось в такой гримасе брезгливости, будто ей поднесли дохлую мышь. Она отшатнулась, когда край шерстяного изделия случайно задел ее шелковый рукав.
— Убери от меня свои грязные руки! — визгнула она так резко, что Анна Михайловна вздрогнула и выронила свитер.
— Леночка, что ты... это же чистое, я руки мыла... — пролепетала старушка, наклоняясь за подарком.
— Вы что, издеваетесь? — голос Лены сорвался на ультразвук. — Это же «совдеп»! Сейчас такое только бомжи носят! У моего сына брендовые вещи, фирма! Из последних коллекций! А вы мне эту пылесборную тряпку суете? Вы хоть понимаете, сколько стоит его гардероб?
— Но это же натуральное... — Анна Михайловна прижала свитер к груди, чувствуя, как в горле встает горький ком. — Это теплее любого магазина...
— У него аллергия может начаться от вашей самодеятельности! — Лена наступала, ее глаза полыхали праведным гневом человека, чье эстетическое пространство осквернили. — В этих нитках столетняя пыль и ваши микробы! Фу, уберите, я сказала! Прямо в мусорку несите! Я не позволю надеть на своего ребенка это позорище. Если Игорь увидит, что я позволила вам это принести, он решит, что у нас финансовый кризис!
В этот момент в холл вышел Игорь. Он поправлял галстук, торопясь на встречу. Взгляд его скользнул по матери, сжимающей голубой комок шерсти, и по разъяренной жене.
— Что здесь происходит? Мам, ты опять со своим вязанием? — в голосе сына не было злости, только бесконечная, убивающая усталость и пренебрежение. — Лен, успокойся. Мам, ну правда, зачем ты это принесла? Мы же купили Диме пуховик от Moncler. Положи это куда-нибудь... или забери. Нам пора ехать.
Анна Михайловна посмотрела на сына. Она помнила, как он, маленький, в таком же самодельном свитере бегал по двору, и она целовала его холодный нос. Теперь перед ней стоял чужой мужчина в костюме стоимостью в ее годовую пенсию.
— В мусорку, я сказала! — Лена выхватила свитер из рук свекрови и, демонстративно открыв дверцу встроенного шкафа, где стояло ведро для мелкого сора, бросила его поверх кофейной гущи и использованных салфеток.
В доме воцарилась тишина. Только тиканье дорогих настенных часов отсчитывало секунды унижения. Анна Михайловна молча развернулась. Она не стала плакать — слезы высохли еще там, в девяностых, когда она работала на трех работах, чтобы этот самый Игорь мог учиться в престижном вузе.
— Извините, — тихо сказала она, не оборачиваясь. — Я, пожалуй, пойду.
Она вышла на морозный воздух, чувствуя, как холод пробирается под старое пальто. Но грудь жгло сильнее, чем спину от холодного ветра. Она не знала одного: за этой сценой из-за угла детской комнаты наблюдал маленький Дима. Он не понимал, что такое «совдеп» или «бренд». Он видел только, как мама обидела добрую бабушку, которая пахла печеньем, и выбросила что-то очень красивое и мягкое.
Вечером того же дня у Димы поднялась температура. А через три дня жизнь в роскошном особняке перевернулась с ног на голову, и брендовые вещи оказались совершенно бесполезны перед лицом беды, которая не выбирает по ценнику.
После того субботнего визита Анна Михайловна словно оцепенела. Она вернулась в свою пустую однокомнатную квартиру, где каждый угол напоминал о сыне: вот его детские фотографии в самодельных рамках, вот старый ростомер на дверном косяке, замерший на отметке 175 сантиметров. Она не включала свет, сидела в сумерках, глядя на свои руки. Те самые «грязные руки», которые когда-то стирали его пеленки в ледяной воде, когда отключали отопление, и которые теперь оказались недостойны касаться его жизни.
А в особняке Игоря и Лены кипела «настоящая» жизнь. Лена готовилась к ежегодному благотворительному балу «Алые сердца». Это было событие года для местного бомонда. Ирония судьбы: женщина, выбросившая подарок матери своего мужа в помойку, должна была со сцены рассуждать о семейных ценностях и поддержке малоимущих.
— Игорь, ты проверил, привезли ли мои туфли? — кричала Лена из гардеробной, перебирая вешалки с платьями, цена которых равнялась бюджету небольшого провинциального городка. — И проследи, чтобы няня дала Димочке те импортные витамины. Он какой-то вялый сегодня.
Игорь, застегивая запонки, мельком взглянул в сторону детской.
— Может, не стоит его пичкать химией? Мать говорила, что сейчас сезон простуд...
— Ой, не начинай! — Лена выплыла из комнаты в облаке дорогого парфюма. — Твоя мать застряла в прошлом веке. Ее советы так же актуальны, как и ее вязаные тряпки. Дима просто капризничает, потому что я не купила ему тот радиоуправляемый вертолет. Это психосоматика, я читала в блоге одного известного терапевта.
Однако «психосоматика» не проходила. К вечеру, когда лимузин уже ждал у ворот, из детской раздался хриплый, лающий кашель. Дима не просто капризничал — он горел.
— Елена Александровна, у мальчика тридцать девять и пять, — испуганно прошептала няня, молодая девушка, которая панически боялась гнева хозяйки. — И он задыхается.
Лена раздраженно цокнула языком, глядя на свои идеальные ногти.
— Вызовите платную скорую. Самую дорогую. Пусть сделают укол и дадут что-нибудь эффективное. Нам с Игорем нельзя пропускать бал, там будет губернатор. Это вопрос репутации.
Скорая приехала быстро. Врач в стерильно-белом костюме долго слушал легкие ребенка, хмурился и листал медицинскую карту.
— У ребенка острый стенозирующий ларинготрахеит. На фоне сильного стресса и вирусной инфекции произошел отек. Нужно срочное увлажнение, покой и... подождите, что это у него на тумбочке?
Врач взял в руки клочок голубой шерсти. Это был манжет от того самого свитера. Маленький Дима, увидев, куда мать выбросила бабушкин подарок, тайком вытащил его из ведра, когда взрослые отвернулись. Он спрятал его под подушку, как единственное, что связывало его с той доброй женщиной, которая так искренне хотела ему тепла.
— Это мусор, доктор, — отрезала Лена, входя в комнату. — Выбросьте это. Мы едем в больницу?
— В больницу — обязательно, — серьезно ответил врач. — Но мамочка, вы понимаете, что ребенку сейчас нужно не ваше платье, а тепло? У него озноб, его трясет.
— У него есть термоодеяло с электронным управлением! — вспыхнула Лена.
Диму увезли в элитную клинику, где стены были расписаны художниками, а палаты больше напоминали номера пятизвездочных отелей. Игорь и Лена поехали следом, так и не добравшись до бала. Репутация была спасена отсутствием по «уважительной причине», но внутри у Игоря что-то шевельнулось. Глядя на бледное лицо сына под кислородной маской, он вдруг вспомнил себя в пять лет. Ангину, горячий чай с малиной и колючий, но такой родной свитер, который колол шею, но согревал до самых костей.
В больнице выяснилось неприятное. У Димы обнаружилась редкая форма непереносимости синтетических красителей, которые использовались в тех самых «брендовых» вещах, которыми так гордилась Лена. Кожа ребенка, раздраженная болезнью, пошла пятнами под дорогой пижамой из мерсеризованного хлопка с химической обработкой.
— Нужна чистая, необработанная шерсть, — сказал старый профессор на обходе. — Старый дедовский способ. Сухое тепло. Меринос или верблюжья шерсть без красителей. Это поможет снять спазм и улучшить микроциркуляцию. У вас есть что-то подобное? Сейчас в магазинах один акрил, даже если на этикетке написано «люкс».
Игорь отвел глаза. Лена нервно сжимала сумочку от Chanel.
— Доктор, ну мы же можем купить... — начала она.
— Купить вы можете палату, — оборвал ее профессор. — А вещь, сделанную с любовью и без химии, сейчас найти сложно. Ребенку плохо, у него лихорадка не спадает. Ему нужно чувствовать заботу, а не стерильность.
Игорь вышел в коридор. Его трясло. Он набрал номер, который не набирал уже несколько месяцев, если не считать коротких дежурных поздравлений с праздниками.
— Алло, мам? — голос его дрогнул.
Анна Михайловна не спала. Она сидела на кухне и пила пустой чай, глядя на остатки той самой голубой пряжи.
— Да, Игорек. Что-то случилось? — в ее голосе не было обиды, только вечная, всепрощающая тревога.
— Мам... Дима в больнице. Плохо ему. Профессор говорит... — Игорь замолчал, подбирая слова. — Мам, тот свитер... Ты можешь связать еще один? Или... — он запнулся, вспомнив, как Лена швырнула подарок в мусор. — Прости нас, мам. Прости меня.
— Я сейчас приеду, сынок, — просто сказала она. — Свитер у меня.
— Как у тебя? — изумился Игорь. — Его же Лена...
— Я зашла на задний двор, когда вы уезжали. Увидела, что мусорный бак еще не вывезли. Я не могла оставить его там, Игорек. Это же... это же для Димы. Я его выстирала, высушила. Я сейчас приеду.
Через сорок минут Анна Михайловна стояла в дверях стерильной палаты. Лена, увидев ее, хотела было что-то сказать, привычно поджать губы, но наткнулась на взгляд профессора и промолчала.
Анна Михайловна подошла к кроватке. Дима метался в бреду. Она достала голубой свитер — теперь он пах не пылью, а домашним мылом и лавандой. Она осторожно натянула его на худенькие плечи внука.
Спустя час дыхание мальчика выровнялось. Он перестал метаться, кожа приобрела здоровый оттенок, а приборы показали снижение температуры. Дима открыл глаза и, увидев бабушку, слабо улыбнулся.
— Бабуля... синий... — прошептал он, вцепившись маленькими пальчиками в мягкую шерсть.
Лена стояла в углу палаты, чувствуя себя лишней в этой картине абсолютной, бескорыстной любви. Ее бренды, ее статус, ее гордость — всё это рассыпалось в прах перед старой женщиной в поношенной кофте, которая держала за руку ее сына.
Но это было только начало. Лена не привыкла проигрывать, и то, что «нищая свекровь» оказалась спасительницей, разожгло в ее душе не благодарность, а новую, еще более изощренную злобу. Она поняла: чтобы вернуть власть над сыном и мужем, ей нужно уничтожить авторитет Анны Михайловны раз и навсегда.
Выписка Димы из больницы стала для Игоря моментом прозрения, а для Лены — точкой невозврата. Видя, как муж с нежностью поправляет на сыне тот самый «совдеповский» свитер, она чувствовала, как внутри закипает холодная ярость. Это была не просто ревность — это был страх потерять контроль. В её идеальном, вылизанном мире не было места искренности, которую нельзя купить.
— Игорь, я думаю, нам нужно устроить семейный ужин и официально поблагодарить твою маму, — елейным голосом произнесла Лена, когда они вернулись домой. — Я была неправа, нервы сдали... Сама понимаешь, страх за ребенка.
Игорь посмотрел на жену с надеждой.
— Правда, Лен? Я так рад, что ты это поняла. Маме будет очень приятно. Она ведь ничего, кроме нашего внимания, не просит.
Но у Лены был свой план. Она знала: чтобы уничтожить влияние Анны Михайловны, нужно обесценить её главный дар — её труд.
На следующий день Лена отправилась в закрытое ателье к своему знакомому дизайнеру Марку.
— Марк, мне нужно, чтобы ты за ночь создал три копии этого ужасного свитера, — она брезгливо бросила на стол фотографию подарка свекрови. — Но используй самую дорогую пряжу, добавь шелковую нить и пришей бирки элитного итальянского бренда. И самое главное — подготовь документы, счета-фактуры полугодичной давности на моё имя.
— Хочешь доказать, что старушка просто скопировала чужой дизайн? — усмехнулся Марк, покручивая в руках эскиз.
— Я хочу доказать, что её «уникальный подарок» — это дешевая подделка под коллекцию, которую я купила Диме давным-давно, а она просто нашла её в кладовке и выдала за свою работу, чтобы втереться в доверие, — глаза Лены сузились. — Игорь должен поверить, что его мать — лгунья и манипуляторша.
Семейный ужин был назначен на четверг. Анна Михайловна пришла нарядная, в своей лучшей блузке, принесла домашний пирог с яблоками, аромат которого мгновенно заполнил стерильную кухню особняка. Дима бросился к ней, обнимая за колени.
— Бабушка! А я в твоем свитере спал! — похвастался малыш.
Лена, сияя ослепительной улыбкой, вышла к гостям.
— Мама, мы так вам благодарны. Простите за ту сцену в холле. Чтобы загладить вину, я решила разобрать вещи Димы и... — она сделала паузу, театрально вздохнув. — И наткнулась на нечто странное. Помните, вы говорили, что три ночи не спали, вязали этот узор? Сами придумали?
— Сама, деточка, — кротко ответила Анна Михайловна. — Этот узор еще моя бабушка называла «Снежный колос», я его немного изменила...
— Как интересно, — Лена достала из коробки три абсолютно идентичных свитера, но с золотистыми бирками известного дома моды. — А вот эти вещи я купила в Милане в прошлом сезоне. Посмотрите, Анна Михайловна. Узор один в один. Петля в петлю. Даже состав нити совпадает. Как же так вышло? Неужели итальянские дизайнеры украли вашу идею? Или... вы просто взяли одну из моих старых покупок, отрезали бирку и выдали за свой труд?
В комнате повисла тяжелая тишина. Игорь переводил взгляд с матери на гору одинаковых свитеров. Анна Михайловна побледнела, её руки задрожали.
— Леночка, что ты такое говоришь? Я же... я же нитки в магазине на углу покупала, чеки сохранились...
— Ой, мама, чеки на нитки можно купить где угодно, — перебила Лена, подвигая к мужу папку с фальшивыми счетами. — Вот, Игорь, посмотри. Дата покупки — март прошлого года. А твоя мама утверждает, что «создала» это на прошлой неделе. Зачем вы это делаете? Хотите казаться нужной за счет обмана? Это же так низко — манипулировать чувствами сына через ложь о собственном труде.
Игорь взял в руки счета. Он не был глупцом, но он привык доверять цифрам и печатям. Он посмотрел на мать — она выглядела раздавленной, маленькой и виноватой. В его душе боролись любовь и подозрение.
— Мам... зачем? Если тебе нужны были деньги или внимание, ты могла просто сказать, — глухо произнес Игорь.
— Игорек, сынок, я не лгу... — голос Анны Михайловны сорвался на шепот. — Клянусь тебе...
— Уходите, — резко сказала Лена. — Вы не просто принесли в наш дом «пылесборник», вы принесли сюда обман. Диме не нужна такая бабушка.
Анна Михайловна медленно встала. Она не оправдывалась — она поняла, что против этой лощеной, профессионально подготовленной лжи её правда бессильна. Она вышла из дома, оставив на столе свой яблочный пирог, к которому никто так и не прикоснулся.
Казалось, Лена победила. Но триумф её был недолгим. Вечером того же дня в ворота особняка позвонили. На пороге стоял пожилой мужчина в строгом костюме — адвокат старого фонда, который занимался делами семьи Лены.
— Елена Александровна, мне крайне неловко беспокоить вас в такой час, — начал он, — но ваш отец... он настоял. В связи с предстоящим аудитом его компании всплыли некоторые документы из архивов.
Лена почувствовала, как внутри всё похолодело.
— О чем вы?
— Дело в вашем свидетельстве о рождении и документах об удочерении. Ваш отец опасается, что пресса может раскопать ваше истинное происхождение до того, как он закроет сделку.
— Удочерение? — переспросил Игорь, выходя в холл. — О чем этот человек говорит, Лена?
Адвокат замялся.
— Видите ли, господин Соколов не ваш биологический отец. Вас взяли из дома малютки в возрасте двух лет. И, судя по документам, ваша биологическая мать была лишена прав из-за бедности, но она долгие годы пыталась вас найти. Её имя — Анна Михайловна Котова.
Тишина, воцарившаяся в доме, была оглушительной. Лена стояла, вцепившись ногтями в ладони так сильно, что пошла кровь. Она столько лет строила из себя аристократку, презирая «простолюдинов» и «нищих», а оказалась дочерью той самой женщины, которую только что выставила за дверь.
Нет, не дочерью — биологическим совпадением. Или судьба сыграла с ней еще более злую шутку?
— Котова? — Игорь посмотрел на жену так, будто видел её впервые. — У моей матери девичья фамилия была Котова. Но... она никогда не говорила о другом ребенке.
— Потому что я родила её в восемнадцать и мне сказали, что она умерла при родах! — раздался голос от дверей.
Анна Михайловна стояла на пороге. Она вернулась, потому что забыла в прихожей свои лекарства от сердца. Она слышала всё. Её глаза, полные слез, были устремлены на Лену — на женщину, которая только что смешала её с грязью.
— Мама? — прошептала Лена, и в этом слове впервые не было яда, только первобытный, детский ужас.
Но правда оказалась еще страшнее. Анна Михайловна подошла к адвокату и взяла документы. Она долго всматривалась в бумаги, а потом тихо, почти беззвучно засмеялась.
— Нет, Игорь. Она не моя дочь. В документах ошибка. Моя девочка действительно умерла, я видела свидетельство о смерти... А эта девочка... Лена... посмотрите на дату. Она родилась в тот же день в том же роддоме.
Адвокат поправил очки.
— Именно так. Произошла подмена. Ваша биологическая дочь, Анна Михайловна, выросла в детском доме под другим именем, а Лена... Лена заняла её место в богатой семье по ошибке пьяной акушерки. И сейчас настоящая наследница вашего «отца», Лена, подала иск об установлении родства.
Мир Лены рухнул. Она больше не была «брендовой» женой и богатой наследницей. Она была никем.
Дом, который Лена считала своей крепостью, превратился в ледяной склеп. Юридическая машина господина Соколова — человека, которого она тридцать лет называла папой — сработала с беспощадной эффективностью. Как только ДНК-тест подтвердил, что настоящая дочь магната — скромная учительница из провинции, Лена превратилась в «неприятный инцидент», который нужно было поскорее замять.
Игорь молчал. Это молчание было страшнее криков. Он не мог забыть ту сцену с фальшивыми свитерами. Подлость, срежиссированная Леной, пробила брешь в его чувствах, которую невозможно было затянуть дорогими подарками.
— Тебе нужно уехать, Лена, — тихо сказал он, глядя в окно на заснеженный сад. — Счета заблокированы. Тесть... то есть, господин Соколов, оставил тебе квартиру в старом районе и небольшую сумму на первое время. Это всё.
— Ты выгоняешь меня? Из-за какой-то ошибки в роддоме? — голос Лены сорвался на хрип. — Я твоя жена! Мать твоего сына!
— Ты женщина, которая пыталась уничтожить мою мать ради своего тщеславия, — Игорь обернулся, и в его глазах она увидела лишь холодное разочарование. — Дима останется здесь, пока ты не придешь в себя и не найдешь работу.
Спустя два дня Лена стояла на пороге обшарпанной двухкомнатной квартиры в «хрущевке». В руках у нее был один чемодан — только то, что Игорь позволил забрать. Ветер швырял колючий снег в лицо, а туфли на тонкой подошве мгновенно промокли. Она, привыкшая к аромату селективного парфюма, теперь вдыхала запах сырого подъезда и жареного лука.
Она просидела на чемодане в пустой комнате до темноты. В голове крутились слова: «Совдеп», «бомжи», «пылесборная тряпка». Теперь она сама была частью этого мира, который так яростно презирала. Телефон молчал — «подруги» из высшего общества удалили её из чатов, как только новость о подмене разлетелась по СМИ.
В дверь позвонили. Лена вздрогнула. Неужели коллекторы? Или Игорь передумал и привез Диму?
На пороге стояла Анна Михайловна. В руках она держала ту самую матерчатую сумку, с которой когда-то пришла в особняк.
— Уходи, — прошептала Лена, закрывая лицо руками. — Пришла поиздеваться? Посмотреть, как я гнию в этой дыре? Давай, скажи это! Скажи, что я заслужила!
Анна Михайловна молча прошла в комнату. Она не стала говорить «я же предупреждала». Она просто достала из сумки термос и сверток с пирожками.
— Садись ешь, — не терпящим возражений тоном сказала свекровь. — У тебя губы синие. Обогреватель включила? Нет? Конечно, он же сломан, я знаю этот дом.
Лена смотрела, как эта женщина — та, которую она мечтала стереть из своей жизни — спокойно достает из сумки инструменты. Не золото, не чеки, а старые спицы и моток мягкой, неокрашенной шерсти.
— Зачем вы здесь? — всхлипнула Лена, жадно кусая еще теплый пирог.
— Потому что я знаю, каково это — когда у тебя забирают имя и жизнь, — Анна Михайловна села на край старого дивана и её пальцы привычно заплясали, вывязывая ровные ряды. — Мою дочь у меня украли в тот день, когда она родилась. Мне сказали — мертвая. А она росла в детском доме, пока ты ела с золотой ложки. Я могла бы ненавидеть тебя, Леночка. Но ненависть — это слишком тяжелый груз для такого старого сердца, как моё.
— Она... она уже нашлась? Настоящая дочь Соколова? — спросила Лена, шмыгая носом.
— Нашлась. Хорошая девочка, добрая. Она не хочет денег Соколова, она хочет просто знать, кто её мать. Мы с ней встретились вчера. Она... она очень похожа на моего покойного мужа.
Лена замерла. Внутри всё сжалось от боли и жгучего стыда.
— Значит, у вас теперь есть настоящая семья. А я... я никто. У меня нет ни отца, ни матери, ни сына.
Анна Михайловна отложила вязание и подошла к Лене. Она обняла её — впервые за все годы. Сначала Лена задеревенела, но потом, почувствовав тепло и запах лаванды и мыла, уткнулась в плечо старушки и зарыдала так, как не рыдала никогда в жизни. Это были слезы очищения. С них смывалась вся шелуха, все бренды, вся искусственная гордость.
— Ты мать моего внука, — тихо сказала Анна Михайловна, поглаживая её по голове. — А это значит, что ты не «никто». Мы все совершаем ошибки, Лена. Главное — какую нить ты выберешь, чтобы связать свою жизнь заново.
Прошло полгода.
В небольшом, но уютном помещении в центре города открылась мастерская-школа «Нити тепла». На вывеске не было золотых букв, только изображение двух переплетенных рук.
— Мама Анна, посмотрите, Дима сам продел нитку! — звонко крикнула женщина в простом, но элегантном трикотажном платье.
Это была Лена. Она больше не носила Chanel. На её шее был повязан мягкий шарф ручной вязки. Она работала здесь администратором и училась у Анны Михайловны искусству, которое раньше презирала. Оказалось, что у Лены потрясающее чутье на цвета и талант к ведению дел — теперь она помогала бабушкам-рукодельницам продавать их изделия через интернет, но не как «ширпотреб», а как эксклюзивную душевную роскошь.
Игорь часто заходил к ним после работы. Он еще не вернулся к Лене окончательно, но они начали заново — с прогулок в парке и долгих разговоров за чаем. Он видел, как изменились её глаза. В них больше не было блеска холодного бриллианта, в них появилось живое тепло.
Однажды вечером, когда они закрывали мастерскую, Лена подошла к свекрови.
— Анна Михайловна, я хотела спросить... Тот голубой свитер. Дима из него вырос. Можно, я оставлю его себе? Как оберег?
Анна Михайловна улыбнулась и достала из шкафа небольшую коробку.
— Не нужно, Леночка. Я связала тебе новый. Твоего размера.
Она развернула изделие. Это был свитер цвета топленого молока, невероятно нежный, с тем самым узором «Снежный колос». Лена прижала его к лицу. Он не колол. Он грел.
— Спасибо... мама, — впервые искренне и осознанно произнесла Лена.
На улице падал снег, укрывая город белым одеялом. В окнах домов загорались огни, и в этом огромном мире стало на одну разбитую душу меньше. Ведь в конце концов, неважно, какая на тебе этикетка, если внутри — пустота. Важно лишь то, чьи руки согреют тебя, когда наступят настоящие холода.
