Анна смотрела в окно автобуса, и мир за стеклом казался каким-то нереальным, словно кадры из чужого фильма. Сегодня она хоронила мужа. Петра. Своего Петра, с которым прожила десять лет. Десять лет скромной, но честной жизни в их двушке на окраине, где вечно текли батареи, а соседи сверху устраивали танцы до утра. На Анне было простое черное платье, купленное второпях в универмаге, и старые туфли, которые жали в пятках. Ей было тридцать два года, и она вдова. Это слово никак не укладывалось в голове, билось о виски тупой болью.
«Девушка, вы не могли бы оплатить мне проезд?» — старушка в выцветшем платке села рядом, и Анна автоматически достала кошелек. Денег там было мало, но на билет хватило. «Спасибо вам, родная, — старушка прижала руку Анны своими сухими пальцами и вдруг наклонилась ближе, зашептала так тихо, что слова едва долетали: — Посмотри в карман его пиджака. Обязательно посмотри». Анна вздрогнула, уставилась на незнакомку, но та уже отвернулась к окну, будто ничего не говорила. «Простите, что вы сказали?» — но старушка лишь покачала головой, мол, ничего-ничего, и на следующей остановке вышла, оставив Анну в полном недоумении.
В карман пиджака? Какого пиджака? Анна попыталась понять, но мысли путались. Петр лежал в гробу в своем единственном костюме, темно-синем, который они купили пять лет назад на свадьбу друзей. Зачем смотреть в карман? Это какая-то бессмыслица, наверное, у бедной старушки голова не в порядке. Анна откинулась на сиденье и закрыла глаза, вспоминая, как всё началось.
Неделю назад раздался телефонный звонок. Петр снял трубку, и Анна видела, как его лицо меняется — сначала удивление, потом недоверие, потом какое-то лихорадочное возбуждение. «Аня, ты не поверишь! Дядя Валентин умер. Помнишь, я тебе рассказывал про него? Он оставил мне наследство. Пятьдесят миллионов рублей!» Анна застыла с половником в руках над кастрюлей борща. Пятьдесят миллионов. Это же... это же целая жизнь. Это квартира. Это отпуск на море, о котором она мечтала годами. Это конец всем долгам и заботам. Петр схватил её в охапку, закружил по тесной кухне, и они оба смеялись и плакали одновременно, не веря своему счастью.
А на следующий день Петр не вернулся с работы вовремя. Когда его привезли на скорой, врач только развел руками: «Обширный инфаркт. Не успели». Анна металась по больничному коридору, не понимая, как это возможно. Вчера они радовались, планировали будущее, а сегодня... Молодой врач с усталым лицом протянул ей справку о смерти, положил руку на плечо: «Соболезную. Такое бывает, к сожалению. Наследственность, стресс, сердце не выдерживает». Гроб решили делать закрытым — врач сказал, что так лучше, что Анна не должна видеть мужа таким. Она согласилась, потому что не могла думать, не могла принимать решения, только кивала и подписывала бумаги.
Автобус остановился у ворот кладбища. Анна вышла, и холодный ветер ударил в лицо, заставив очнуться. Небольшая группа людей уже собралась у свежевырытой могилы. Её сестра Света, тридцатилетняя красавица с копной рыжих волос, бросилась обнимать: «Анечка, держись, родная». Рядом стояла Марго, коллега Петра с работы, яркая брюнетка в строгом черном костюме, явно дорогом, с красными от слёз глазами. «Он был таким хорошим человеком, — всхлипывала она. — Я не могу поверить». Ещё несколько человек, которых Анна едва знала — дальние родственники, соседи. И гроб. Закрытый гроб, обитый серым атласом.
Священник начал отпевание, его голос монотонно тянулся над головами, а Анна стояла как во сне. Слова старушки из автобуса вертелись в голове назойливой мухой: посмотри в карман пиджака. Глупость какая-то, бред. Но почему она не может об этом забыть? «Отец Михаил, — вдруг услышала Анна свой голос, — можно открыть гроб? Я хочу попрощаться». Священник переглянулся с могильщиками, кивнул: «Конечно, дочь моя». Крышку приподняли, и Анна увидела лицо мужа.
Петр лежал с закрытыми глазами, в своем синем костюме, со сложенными на груди руками. Лицо было каким-то странным — слишком гладким, будто восковым. Анна наклонилась ближе и почувствовала, что что-то не так. Совсем не так. Она вспомнила маленькую родинку у Петра над левой бровью — её не было. Вспомнила шрам на подбородке от падения с велосипеда в детстве — его тоже не было. «Аня, отойди, не мучай себя», — Света попыталась оттянуть её, но Анна мягко высвободилась. Её рука, словно сама собой, потянулась к карману пиджака.
Она сунула пальцы в нагрудный карман и нащупала что-то. Вытащила сложенный листок бумаги, развернула дрожащими руками. Авиабилет. Москва — Анталья. На завтра. На имя Шаповалова Петра Викторовича. Серийный номер, место у окна, класс эконом. Анна уставилась на билет, не веря глазам. Света заглянула через плечо и ахнула: «Это что ещё такое?» Анна медленно подняла глаза на лицо в гробу и вдруг увидела то, что раньше не замечала в оцепенении горя. Это лицо было неживым. Совсем неживым. Не просто мертвым — а искусственным.
Сердце бешено заколотилось. Анна протянула руку и дотронулась до щеки мужа. Холодная. Твердая. Как пластик или резина. Она сжала пальцы сильнее — под кожей не было мягкости плоти, только упругий материал. «Боже мой, — прошептала Света, глядя на сестру огромными глазами, — это не он?» Анна схватила руку покойника — та была ненатурально тяжелой и совершенно нереалистичной на ощупь. «Это манекен! — крикнула она так громко, что все застыли. — Это чертов манекен!»
Отец Михаил в недоумении придвинулся ближе, коснулся лица в гробу и попятился: «Что за безобразие? Это действительно кукла!» Анна, уже не контролируя себя, схватила волосы покойника и рванула — парик остался у неё в руках, обнажив гладкую восковую голову. Марго взвизгнула. Света закрыла рот рукой. Могильщики переглянулись. А Анна стояла с париком в руках, и внутри неё клокотала такая ярость, какой она никогда не испытывала. Петр. Её Петр. Он инсценировал собственные похороны. Он хотел сбежать с деньгами.
«Где мой телефон? Немедленно звоните в полицию!» — Анна метнулась к сумочке, пальцы дрожали так, что она едва могла набрать номер. Оператор выслушал её сбивчивый рассказ и пообещал прислать наряд. Через двадцать минут на кладбище примчались двое молодых сотрудников — парень с умными глазами и девушка в форме, которая выглядела строго, но сочувственно. Они осмотрели манекен, сфотографировали билет, опросили всех присутствующих. «Значит, по плану он должен улететь завтра утром, — протянул старший лейтенант Коврин. — Давайте проверим все аэропорты. И этого врача, который справку выдал, тоже найдём».
Света обняла Анну за плечи: «Господи, Анька, как он мог? Как он посмел?» Анна молчала, потому что если бы заговорила, то закричала бы. Десять лет. Десять лет она верила этому человеку, любила, делила с ним тесную квартиру, недоеденный борщ, дешевое вино по праздникам. А он... он купил реалистичный манекен, подкупил врача, организовал фальшивые похороны, чтобы удрать с пятьюдесятью миллионами. «Знаешь что самое обидное? — тихо сказала она сестре. — Что я бы и так с ним поделилась. Всем поделилась бы. Нам бы хватило на двоих».
Марго вдруг подошла ближе, её красивое лицо было белым: «Анна, я должна вам кое-что сказать. Петр две недели назад просил меня узнать про билеты в Турцию. Говорил, что хочет вас удивить, увезти на отдых. Я помогла ему с бронью. Я не знала... я думала, это сюрприз для вас обоих». Она заплакала, и слёзы текли по её безупречному макияжу. «Он использовал всех, — сказала Анна устало. — Не вините себя. Он профессионально нас всех обманул».
Вечером того же дня позвонил лейтенант Коврин: «Мы его взяли. В Домодедово, у стойки регистрации. При нём были документы на вывоз крупной суммы денег, два чемодана налички и билет бизнес-класса — видимо, решил в последний момент повысить комфорт. Вёл себя нагло, пытался откупиться, предлагал взятку. Не вышло». Анна слушала и чувствовала, как внутри что-то переворачивается. Она должна была ненавидеть его, хотеть мести. Но вместо этого ощущала только пустоту и какое-то брезгливое изумление. Как можно было так тщательно всё спланировать? Как можно было смотреть ей в глаза и врать?
На следующий день Анна поехала в полицию давать показания. В коридоре её встретила маленькая старушка в том самом выцветшем платке. «Ой, девушка, вы меня узнали? Я вчера в автобусе рядом сидела», — она улыбнулась беззубой улыбкой. Анна кинулась к ней: «Это вы! Вы же мне сказали про карман! Откуда вы знали?» Старушка замялась, потом вздохнула: «Да я, милая, у врача Воронова соседка живу. Стены-то картонные, всё слышно. Слышу, он по телефону с кем-то говорит, смеётся: мол, дело сделано, справочку липовую выдал, а покойничек-то в Анталью улетает. Я сначала не поняла, потом как дошло... Решила, что надо жене его предупредить. В морге спросила, где похороны, узнала маршрут автобуса. Села, ждала вас. Вычислила по лицу — горе настоящее не спрячешь».
Анна обняла старушку, и слёзы сами покатились по щекам: «Спасибо вам. Если бы не вы, я бы никогда не узнала правды». Старушка похлопала её по спине костлявой рукой: «Да ладно, девонька. Я Клавдия Семёновна, можно просто Клава. Мне семьдесят восемь, я всякого навидалась. Знаю, каково это, когда близкий человек предаёт. У меня муж с деньгами сбежал в пятидесятом году, тридцать пять лет одна прожила. Но вы молодая, красивая — у вас всё ещё впереди». Они посидели вместе на скамейке в коридоре, и Клавдия Семёновна рассказывала про своих внуков, про жизнь, про то, что все беды проходят, а что не убивает — делает сильнее.
Суд состоялся через два месяца. Петр сидел за стеклом, осунувшийся, небритый, уже не похожий на того уверенного в себе мужчину, который водил её в кино и говорил, что любит. Адвокат пытался выстроить защиту — мол, клиент находился в состоянии аффекта от неожиданного богатства, не контролировал себя. Но факты говорили сами за себя: врач Воронов признался, что получил от Петра двести тысяч за фальшивую справку; производитель манекенов подтвердил заказ на реалистичную куклу стоимостью триста тысяч; была найдена переписка с подпольным агентством, которое помогало менять внешность и получать фальшивые документы. Всё было спланировано за несколько дней, но с немецкой педантичностью.
Прокурор, энергичная женщина лет тридцати пяти с короткой стрижкой и пронзительным взглядом, зачитала список преступлений: мошенничество в особо крупном размере, подкуп должностного лица, подделка документов. «Подсудимый хладнокровно обманывал супругу, родственников, друзей, инсценировал собственную смерть ради личной наживы, — её голос звенел в тишине зала. — Он не испытывал ни малейших угрызений совести, планируя начать новую жизнь на украденные деньги. Прошу назначить максимальное наказание». Петр сидел, уставившись в пол. Ни разу не посмотрел на Анну.
Судья, седой мужчина с усталым лицом, постучал молотком: «Шаповалов Пётр Викторович признаётся виновным по всем пунктам обвинения. Приговор — пять лет лишения свободы в исправительной колонии общего режима. Незаконно полученные средства подлежат разделу согласно семейному законодательству». Пять лет. Анна подумала, что за это время могла бы родить ребёнка, вырастить его до школы, начать новую жизнь. А Петр проведёт их за решёткой, с клеймом мошенника.
После суда к Анне подошла Света с букетом пионов: «Ну всё, сестрёнка, теперь ты свободна и богата. Двадцать пять миллионов! Знаешь, сколько это денег?» Анна рассмеялась — впервые за два месяца рассмеялась по-настоящему: «Света, я до сих пор не могу поверить. Вчера смотрела на счёт в банке и думала, что это ошибка». Деньги действительно разделили пополам — суд постановил, что наследство было получено в браке и является совместно нажитым имуществом. Двадцать пять миллионов досталось Анне, двадцать пять миллионов заморозили до выхода Петра на свободу.
Врач Воронов получил три года условно и был лишен лицензии навсегда. Клавдии Семёновне Анна купила новую квартиру с ремонтом и всеми удобствами, оформила приличную ежемесячную пенсию от себя лично. Старушка плакала, отказывалась, но Анна настояла: «Вы спасли мою жизнь. Если бы он уехал, я бы осталась нищей вдовой с долгами. Это малая часть того, что я вам должна». Клавдия Семёновна переехала в светлую двушку на первом этаже с видом на парк, обзавелась пушистым котом и каждое воскресенье звала Анну на пироги.
Марго извинялась ещё месяц, присылала цветы, приглашала на кофе. Анна в конце концов согласилась встретиться, и они просидели в кафе три часа, разговаривая обо всём на свете. «Знаешь, — сказала Марго, помешивая капучино, — я всегда считала вас идеальной парой. Он так о тебе говорил на работе — с такой любовью. Я завидовала». Анна грустно улыбнулась: «Люди умеют врать. Особенно самим себе. Может, он и правда меня любил когда-то. Но пятьдесят миллионов оказались сильнее этой любви». Марго кивнула: «Деньги показывают, кто ты на самом деле. Как лакмусовая бумажка».
Через полгода Анна купила просторную квартиру в хорошем районе, сделала ремонт, устроилась на работу в благотворительный фонд помощи женщинам в трудной ситуации. Большую часть денег вложила в надёжные облигации, решив жить на проценты и не сорить капиталом. «Я не хочу, чтобы эти деньги меня изменили, — объясняла она Свете. — Хочу оставаться собой, просто без вечного страха перед завтрашним днём». Света, которая мечтала о шопинге в Милане и яхте на Средиземном море, только головой качала, но сестру уважала.
Однажды, спустя год после суда, Анна получила письмо из колонии. Петр писал, что раскаивается, что понимает свою ошибку, что жизнь в заключении открыла ему глаза. Просил прощения. Умолял приехать на свидание. Анна прочитала письмо, аккуратно сложила обратно в конверт и положила в ящик стола. Не порвала, не выбросила — просто убрала. Может быть, когда-нибудь она будет готова простить. Но не сейчас. Не после того, что он сделал.
В её жизни появились новые люди — коллеги из фонда, которые разделяли её ценности; Клавдия Семёновна, ставшая ей почти бабушкой; Марго, с которой они подружились по-настоящему. Света познакомила её с хорошим мужчиной, архитектором Игорем, но Анна вежливо отказалась от свиданий: «Рано ещё. Я должна сначала понять, кто я теперь». И она понимала. Медленно, по кусочкам собирала себя новую — не наивную доверчивую жену, а самостоятельную женщину, которая умеет отличать правду от лжи.
Каждое воскресенье она приезжала к Клавдии Семёновне, пила чай с пирогами, слушала истории из прошлого. Старушка рассказывала про войну, про послевоенную разруху, про то, как выживали без мужчин, растили детей одни. «Видишь, девонька, — говорила она, поглаживая кота, — жизнь такая штука: то бьёт, то целует. Главное — не озлобиться. Ты же не озлобилась?» Анна честно отвечала: «Не знаю. Иногда просыпаюсь и злюсь. Злюсь на Петра, на себя, что не разглядела. А потом думаю: если бы не всё это, я бы так и прожила в иллюзии. Может, это и к лучшему».
На второй год после суда Анна поехала в Турцию. Купила тот самый билет в Анталью — в ту же дату, что была указана на билете Петра. Сидела у моря, пила холодный лимонад и смотрела на закат. Думала о том, что где-то в параллельной реальности Петр сидел бы сейчас на этом же пляже, радовался свободе и деньгам, а она горевала бы в их старой квартире, не понимая, что произошло. Но в этой реальности всё сложилось иначе. Добро победило — смешно, по-детски, но правда победило. Не потому что мир справедлив, а потому что нашлась одна маленькая старушка с добрым сердцем и острым слухом.
Анна достала телефон, написала Клавдии Семёновне: «Спасибо вам за всё. Сижу в Турции, пью лимонад и думаю о том, как мне повезло, что вы в тот день сели в автобус». Ответ пришёл быстро: «Милая моя, это не везение. Это жизнь вернула тебе твоё. А я просто помогла чуть-чуть. Загорай, отдыхай, молодая ещё, всё впереди. Кот Мурзик передаёт привет».
И Анна улыбнулась, глядя на море. Всё действительно было впереди. Новая жизнь, новые возможности, новая она. Без обмана, без фальшивых гробов и манекенов. Просто она, море, закат и ощущение, что справедливость, хоть и не всегда, но существует. А иногда она приходит в образе простой старушки в выцветшем платке, которая шепчет самые важные слова в твоей жизни: посмотри в карман его пиджака.