Глава 8.
Бинты сняты, но вместо счастья — лишь прощальное письмо на мокром асфальте. Год тишины, странный пациент с фальшивым паспортом и одно прикосновение, которое невозможно забыть.
Вязкая, накрахмаленная тишина больничной палаты давила на виски. Здесь пахло не надеждой, а стерильной безысходностью и резким, щиплющим ноздри йодом.
Хазаль сжалась в тугой комок на краю кровати. Плотные бинты на глазах давно перестали быть просто тканью. Теперь это последняя крепостная стена между привычным миром тьмы, где жил родной голос Али, и пугающим, неизвестным светом, в котором его могло не оказаться.
— Хазаль-ханым? — голос медсестры звучал с нотками профессионального нетерпения, смешанного с усталостью. — Доктор ждёт. Пора снимать повязку.
— Али… Он здесь? — вопрос сорвался с пересохших губ тихим шелестом.
— Мы не можем больше ждать, милая. Процедуру нужно провести сейчас.
— Нет! — Пальцы судорожно вцепились в край простыни, костяшки побелели. — Я не хочу. Только когда он придёт. Я обещала… Я хочу увидеть его первым!
Чужие прохладные руки коснулись лица. Это прикосновение обожгло. Хазаль отпрянула, пытаясь защититься, спрятаться, исчезнуть.
— Не трогайте! Уходите! Я сказала: только Али!
Истерика подступала к горлу горячим, удушливым комом. Она билась, как птица в тесной клетке, отталкивая невидимые тени, но силы были неравны. Врачебный долг оказался сильнее человеческого сострадания.
Кто-то мягко, но настойчиво перехватил запястья. Сухой щелчок ножниц прозвучал как приговор. Слой за слоем, оборот за оборотом тьма неохотно отступала.
Сначала пришла боль. Свет ударил по отвыкшим зрачкам, расплавленным золотом, заставив зажмуриться, заплакать от невыносимой рези.
— Откройте глаза, Хазаль. Медленно.
Пришлось подчиниться. Не от желания, а от бессилия.
Мир ворвался в сознание хаотичным калейдоскопом. Размытые пятна дрожали, плясали и постепенно обретали форму. Белизна стен. Холодный блеск металлического штатива. Встревоженное лицо женщины в голубом костюме. Окно, за которым на ветру трепетала сочно-зелёная ветвь платана.
Всё было чётким. Ярким. Невыносимо, пугающе реальным.
Она видела.
Взгляд жадно заметался по комнате, ощупывая каждый угол, спинку стула, тёмный провал дверного проёма.
Пусто.
Его не было. Ни у окна, ни в дверях, ни рядом. Только оглушительная, звенящая пустота, которая в одно мгновение оказалась страшнее вечной слепоты. Свет вернулся, но мир вокруг почернел.
Дни потекли серым, безрадостным киселем. Зрение возвращалось, становясь острее с каждым утром, но душа, казалось, слепла. Хазаль часами сидела на набережной, сжимая в ладони гладкий, нагретый солнцем камешек — тот самый, что Али когда-то вложил в её руку.
— Где ты? — шёпот тонул в шуме прибоя.
Море лишь равнодушно слизывало песок у ног, не давая ответов.
Реальность нанесла новый удар спустя месяц. Стук в дверь квартиры прозвучал сухо и официально. На пороге стояли двое мужчин — судебные приставы.
— Хазаль-ханым? Нам очень жаль, но сроки вышли. Квартира должна быть освобождена.
Она смотрела на шевелящиеся губы и не улавливала смысла. Какой дом? Какая аренда? Всё это потеряло значение.
Вещи выносили на улицу. Мебель, коробки, прошлая жизнь — всё оказалось сваленным в безликую кучу у подъезда. Хазаль стояла под моросящим дождём, обхватив плечи, и наблюдала за хаосом отстранённо, словно зритель в последнем ряду кинотеатра.
К подъезду свернул мопед курьера.
— Вы — Хазаль Йылдырым? Вам письмо.
Простой белый конверт. Без марок. Но почерк... Знакомый, выученный подушечками пальцев, хоть и никогда не виденный глазами. Сердце пропустило удар, а затем забилось где-то в горле, перекрывая кислород. Дрожащие пальцы надорвали бумагу.
«Хазаль,
Я ухожу. У меня хватает мужества сказать тебе правду только так — на бумаге. Не знаю, смог бы я произнести это, глядя в твои глаза, которые теперь видят.
Я уже однажды изменил твою судьбу, и это стало твоим проклятием. Теперь я исчезаю, чтобы переписать всё с нуля.
Ничто не изменит того факта, что я стал причиной твоей трагедии. Той ночью, пять лет назад... Тот горящий человек, выпавший из окна... Я был там. Я упустил его. Из-за меня твоя машина вылетела с дороги.
Так уж вышло, что я был твоей тьмой. Я забрал у тебя свет, а теперь ценой всего возвращаю его. Прости меня, если сможешь.
Али».
Буквы расплывались, превращаясь в чёрных муравьёв. Дождь смешивался со слезами, капал на бумагу, размывая чернила, превращая исповедь в грязные разводы.
Ноги подкосились. Хазаль опустилась на мокрый асфальт, прямо в лужу, не чувствуя холода. Он не просто ушёл. Он признался, что был невольным палачом её счастья.
Но почему сейчас? Почему после всего того тепла, которым он окутал её?
Боль разрывала грудную клетку изнутри, будто ломались рёбра. Сидя среди мокрых коробок под свинцовым небом Стамбула, она завыла — беззвучно, страшно, как раненый зверь, потерявший стаю.
Время — странный лекарь. Оно не лечит раны, а лишь накладывает на них грубые швы, которые начинают невыносимо ныть в непогоду.
Прошёл год.
В витрине уютного магазинчика в районе Кадыкёй красовались изящные керамические вазы, горшки и причудливые статуэтки. Вывеска «Мастерская Хазаль» уже стала узнаваемой среди местных жителей.
Хозяйка стояла за прилавком, упаковывая заказ. Движения рук были уверенными и грациозными, но во взгляде застыла глубокая, затаённая печаль, похожая на тёмный ил на дне прозрачного озера.
Колокольчик звякнул. В дверях появился мужчина: дорогой костюм, уверенная улыбка победителя, шлейф элитного парфюма. Кадир-бей, один из постоянных клиентов, давно проявлял интерес, выходящий далеко за рамки покупки керамики.
— Хазаль-ханым, эти чаши великолепны, — он провёл ухоженным пальцем по краю глиняного изделия. — Но мне нужно ещё пятьдесят штук. Успеете?
— Конечно, Кадир-бей.
— И ещё... — голос стал тише, интимнее. — Может, поужинаем сегодня? В честь успешной сделки. Только вы и я. Ресторан на набережной, лучший вид на Босфор.
Хазаль мягко, но решительно отстранилась, поправляя волосы. На безымянном пальце тускло блестело простое серебряное кольцо, купленное ею самой. Щит. Оберег от непрошеных чувств.
— Боюсь, это невозможно. Мой муж будет против.
— Муж? — брови мужчины взлетели вверх. — Счастливчик. Обладать такой женщиной... Что ж, завидую ему белой завистью.
Когда дверь за клиентом закрылась, помощник, парень по имени Эмин, укоризненно покачал головой, расставляя чашки на полке.
— Зачем ты снова солгала, абла? Нет никакого мужа. Ты хоронишь себя заживо. (Абла — уважительное обращение к старшей сестре).
— Я довольна своей жизнью, Эмин. Не начинай.
Она торопливо сняла рабочий фартук.
— Я пойду в больницу. Сегодня моя смена.
— Ты слишком много работаешь. Тебе нужно жить, а не только искупать чьи-то грехи.
Хазаль не ответила. Помощь другим стала единственным способом заглушить гулкую пустоту внутри, там, где раньше жило сердце.
Больничный коридор встретил привычным коктейлем запахов: хлорка, лекарства и остывший обед. Хазаль работала волонтёром — делала массаж пациентам, проходящим тяжёлую реабилитацию. Её руки, сохранившие обострённую чувствительность слепого человека, творили настоящие чудеса.
— Привет, Мераль, — улыбка тронула губы при виде знакомой медсестры на посту.
— Доброе утро, дорогая. У нас новый пациент в 405-й. Тяжёлый случай, переведён из Болгарии. Не говорит, почти не ходит. Замкнутый, как волк.
Дверь палаты скрипнула. На койке у окна лежал мужчина, отвернувшись к стене и укрывшись простынёй до самого подбородка.
— Здравствуйте, — мягко произнесла Хазаль. — Я пришла помочь вам расслабить мышцы.
Фигура на кровати не шелохнулась. Казалось, пациент перестал дышать. Подойдя ближе, она взглянула на карту, висевшую на спинке кровати.
Имя: Доган Йылмаз.
Чужое имя. Ничего не значащее сочетание звуков.
— Вы меня слышите, Доган-бей? — пальцы осторожно коснулись плеча.
Под ладонью мышцы мгновенно окаменели. Это была реакция не больного, сломленного недугом, а бойца, привыкшего ждать удара.
— Вам нужно повернуться на живот. Позвольте, я помогу.
Он подчинился. Медленно, с трудом, словно каждое движение причиняло невыносимую муку. Но лица так и не показал, глубоко уткнувшись в подушку.
Хазаль нанесла масло на ладони, разогрела их и коснулась широкой спины.
В ту же секунду электрический разряд пронзил кончики пальцев, отдаваясь в самом сердце.
Это тело...
Она знала этот рельеф лучше, чем собственное лицо. Знала карту этих шрамов, жёсткие узлы мышц вдоль позвоночника, характерный изгиб лопаток. Её руки помнили каждую впадинку, как пианист помнит клавиши своего рояля даже спустя годы тишины.
Пульс подскочил до бешеного ритма.
— Расслабьтесь, — прошептала она, и собственный голос показался чужим. — Дышите глубже.
Она продолжала массировать плечи, и с каждым движением уверенность крепла, перерастая в панику. Это не мог быть незнакомец. Кожа под пальцами отзывалась так знакомо, так родно, словно они расстались вчера.
Хазаль замерла. Захотелось резко перевернуть его, заглянуть в глаза, сорвать маску безразличия. Рука невольно потянулась к затылку, к коротким, жёстким волосам.
Мужчина вздрогнул. Резко, болезненно, словно от ожога.
Хазаль отдёрнула руку.
— Простите... Я... Надеюсь, вам станет лучше.
Она выбежала из палаты, хватая ртом воздух. В коридоре пришлось прислониться к холодной стене, чтобы не упасть. Ноги дрожали.
«Это безумие. Али ушёл. Это Доган Йылмаз. Просто похожий человек. Ты сходишь с ума, Хазаль. Ты видишь то, чего нет».
Но интуиция кричала об обратном.
В палате мужчина сжимал кулак так, что ногти впивались в ладонь до крови. По его щеке, теряясь в жёсткой щетине, скатилась одинокая слеза. В кулаке он прятал маленький, отполированный морем камешек.
Стамбул шумел, жил, торговал, ругался в пробках и любил, не замечая трагедии одного человека.
Али выписали через неделю. Он категорически отказался от дальнейшего лечения. Его нога волочилась, превращая походку в тяжёлую, ломаную линию, но спина оставалась прямой, как у приговорённого к казни, который не просит пощады.
На плечах висел выцветший рюкзак. В кармане жёг бедро фальшивый паспорт на имя мертвеца.
Он пришёл к её магазину. Не мог не прийти. Просто увидеть в последний раз. Убедиться,что она счастлива и его жертва была не напрасной.
Стоя за витриной, скрытый тенью каштана, он наблюдал. Хазаль смеялась, разговаривая с помощником. Она была прекрасна. Свет лился из её глаз — тех самых глаз, которые он зажёг ценой собственной жизни.
Али толкнул дверь. Колокольчик звякнул тревожно и жалобно. Хазаль не было в зале — она вышла в подсобку.
— Хош гельдиниз*, эфенди. Чем могу помочь? — приветливо отозвался Эмин. (Добро пожаловать).
Али молча, не поднимая глаз, указал узловатым пальцем на букет мелких голубых цветов в вазе.
— О, незабудки! Отличный выбор. Они означают верность и память. Упаковать?
Короткий кивок.
Пока парень шуршал крафтовой бумагой, взгляд Али упал на полку за прилавком. Там, в небольшом, круглом аквариуме, безмятежно плавала маленькая черепашка.
Та самая.
Сердце сжалось так, что стало больно дышать. Это был их безмолвный свидетель. Свидетель их скромных ужинов в тесной будке парковки, их первых робких касаний, того сериала, который они «смотрели» вместе. Она сохранила её.
— Ваш букет, — Эмин протянул цветы.
Али бросил купюры на прилавок — гораздо больше, чем нужно, — и быстро, насколько позволяла искалеченная нога, направился к выходу.
Он не мог здесь оставаться. Воздух в этой комнате был пропитан ароматом её духов — ваниль и что-то цветочное. Это убивало его вернее, чем удары на подпольном ринге.
Выйдя на улицу, он жадно глотал загазованный воздух. Прочь. Нужно уехать. Исчезнуть навсегда.
Вдруг за спиной раздался громкий лай. Из переулка, где был служебный вход, выскочил золотистый ретривер. Сималь.
Собака замерла на секунду, втягивая носом воздух, а потом с радостным визгом бросилась к хромому бродяге. Али едва удержал равновесие. Пёс прыгал вокруг, пытаясь лизнуть руки, лицо, скулил от восторга.
Она узнала. Животные не верят именам в паспортах и пластическим операциям, они верят сердцу.
— Сималь! Сималь, ко мне! — раздался звонкий голос.
Хазаль выбежала следом, пытаясь поймать поводок.
— Простите! Эфенди, вы в порядке? Она обычно так себя не ведёт! Сималь, плохая девочка, фу!
Она подхватила собаку за ошейник и подняла глаза на мужчину. Али стоял к ней боком, низко опустив голову, пряча лицо в поднятый воротник куртки.
— Вам не больно? — спросила она, и в голосе прозвучало странное, настороженное узнавание. — Постойте...
Секундная пауза показалась вечностью.
— Я вас знаю?
Али замер. Ему хотелось обернуться. Хотелось упасть к её ногам, обнять колени и вымаливать прощение за каждый день разлуки.
Но боковым зрением он увидел своё отражение в витрине: хромой, сломленный, с лицом, исполосованным шрамами. Чудовище рядом с красавицей. Он не мог разрушить её новую, светлую жизнь своей тенью.
Он лишь отрицательно качнул головой и, сжав зубы до скрежета, заставил себя сделать шаг. Потом ещё один. Уходя прочь, волоча ногу, унося с собой букет незабудок, как погребальный венок своей любви.
— Странный какой-то, — проворчал подошедший Эмин, глядя ему вслед. — Даже сдачи не взял. И черепаху...
— Что черепаху? — Хазаль резко обернулась.
— Он так смотрел на неё. А потом купил незабудки. Те самые, что ты любишь.
Мир Хазаль взорвался. Пазл сложился мгновенно.
Хромота. Молчание. Массаж. Сималь, которая сходила с ума от радости. Черепаха. Незабудки.
— Это он... — прошептала она, и ноги стали ватными. — Эмин, это Али!
— Что? Тот самый?
Но она уже не слушала.
— Али! — крик разрезал уличный шум. — Али, стой!
Люди оборачивались. Она бежала, расталкивая прохожих, не чувствуя усталости, сканируя взглядом пёструю толпу. Где он? Где эта сгорбленная фигура в тёмной куртке?
Вон там, за углом!
Она свернула в переулок, но он был пуст. Только ветер гонял обрывки газет по брусчатке.
Опоздала. Снова.
Хазаль сползла по шершавой стене на мостовую, закрыв лицо руками. Рыдания рвались наружу, сотрясая плечи. Она нашла его и потеряла в одно мгновение. Но теперь она знала точно: он жив. И он был здесь.
Междугородний автобус мерно покачивался, усыпляя пассажиров. Али сидел у окна, глядя на проплывающие пейзажи пригорода. На соседнем сиденье стояла банка с водой, в которой барахталась маленькая черепашка. Он забрал её, пока Эмин отвлёкся на собаку.
Это было воровство, но это было единственное, что он позволил себе взять из её жизни. Частичка их общего прошлого.
Он ехал туда, где всё началось. К морю. Туда, где он собирался поставить точку.
Тем временем Хазаль не сдавалась. Она сидела в машине, судорожно сжимая руль, костяшки пальцев побелели. Телефон был прижат к уху.
— Да, клиника? Мне нужна информация о пациенте Догане Йылмазе. Его выписали? Куда он направился? Вы не знаете... Спасибо.
Она отшвырнула телефон на пассажирское сиденье.
«Думай, Хазаль, думай. Куда он мог пойти? Где его убежище? Где душа ищет покоя?»
Взгляд упал на полоску моря, видневшуюся вдалеке. Синяя, бескрайняя гладь Босфора.
Воспоминание вспыхнуло яркой вспышкой, как маяк в тумане. Его голос: «Единственное веселье, которое у нас было в детдоме — это здесь. Мы поднимались на скалы и ловили рыбу... Там было старое дерево в воде...»
Их место.
Она резко вывернула руль и вдавила педаль газа. Машина рванула с места, нарушая все мыслимые правила.
«Только бы успеть. Пожалуйста, Аллах, дай мне успеть».
Берег был пустынен. Ветер, солёный и резкий, трепал сухую траву. Али с трудом спустился к воде по каменистой тропе. Нога болела немилосердно, каждый шаг отдавался прострелом в бедре, но он не обращал внимания.
Он подошёл к кромке прибоя. Вот оно — то самое засохшее дерево, торчащее из воды, как памятник их несбывшемуся счастью. Верёвки качелей давно сгнили и оборвались, но ветви всё так же упрямо тянулись к небу.
Он открыл банку.
— Ну вот, малыш, мы и дома, — голос прозвучал хрипло и надломленно.
Достав черепашку, он нежно поцеловал её в твёрдый, прохладный панцирь.
— Плыви. Будь свободна. Как она.
Он бережно опустил черепаху на влажный песок. Она замерла на секунду, а потом, смешно перебирая лапками, устремилась к спасительной воде. Волна лизнула её и унесла в глубину.
Всё кончено. Круг замкнулся.
Али выпрямился, глядя на горизонт, где небо сливалось с водой. Теперь он действительно один во всей вселенной. Он развернулся, чтобы уйти, раствориться в этом огромном мире и никогда больше не напоминать о себе.
— Али!
Крик перекрыл шум прибоя и крики чаек.
Али замер. Плечи дрогнули, но он не обернулся. Не мог. Не имел права.
Сзади послышался шорох шагов — быстрых, сбивчивых, бегущих по гальке.
— Али, не смей! Не смей уходить!
Он медленно, словно во сне, повернул голову.
Она стояла в десяти шагах. Ветер безжалостно разметал волосы, лёгкое платье липло к ногам, в глазах стояли слёзы, но в этом взгляде было столько решимости, что можно было свернуть горы.
Она видела его. Видела не того идеального героя, которого нарисовала в воображении, живя в темноте, а настоящего. Сломленного, с перебитым носом, со шрамом, рассекающим бровь, в дешёвой одежде и стоптанных ботинках.
Ему стало невыносимо стыдно. За свою убогость, за свою искалеченную жизнь. Он попытался отвернуться, спрятать лицо в воротник.
— Ты говорил, что я могу тебя не узнать, помнишь? — её голос дрожал, срываясь на шёпот, но в тишине берега он звучал громче грома. — Ты сказал, что ты некрасивый. Что я разочаруюсь.
Она сделала неуверенный шаг к нему.
— Прости меня... Пожалуйста, прости меня, что я не узнала тебя сразу. Что позволила тебе уйти тогда, в больнице. Что не увидела сердцем.
Али молчал. Ком в горле вырос до размеров валуна, мешая дышать.
— Зачем ты пришла, Хазаль? — выдавил он, глядя куда-то в сторону. — Я мёртв. Того Али больше нет. Я Доган... Я никто. Посмотри на меня! Я разрушил твою жизнь. Я убил твоих родителей. Я калека. Я сплошная тьма.
— Замолчи!
Она подбежала к нему вплотную, схватила за лацканы старой куртки и тряхнула изо всех сил.
— Ты — не тьма. Ты мои глаза. Ты мой воздух. Ты — всё, что у меня есть.
Она подняла руки к его лицу. Тёплые, нежные пальцы коснулись грубых шрамов, очертили жёсткую линию скул, коснулись обветренных губ.
— Я мечтала увидеть только одно лицо. Твоё. Без тебя этот свет мне не нужен. Без тебя — вот где настоящая, вечная тьма.
Али рискнул посмотреть в её глаза — янтарные, глубокие, полные такой жертвенной любви, которую он не заслужил и за тысячу жизней.
— Хазаль...
— Никогда больше не уходи. Слышишь? Никогда. Я не выдержу. Я умру без тебя.
Стена, которую он кирпичик за кирпичиком выстраивал вокруг своего сердца последний год, рухнула. С грохотом, в пыль.
Он порывисто выдохнул и притянул её к себе. Крепко до боли в рёбрах, словно пытаясь вплавить её в себя, сделать единым целым.
— Я тоже... Я так скучал по тебе. Аллах видит, как я скучал, любимая.
Они стояли на берегу, обнявшись, две песчинки на краю вечности. Волны бились о берег, смывая следы их долгой разлуки. Солнце клонилось к закату, окрашивая небо в цвета надежды — расплавленное золото и багрянец.
Черепашка давно уплыла в свои глубины, но они нашли свой берег.
Али уткнулся лицом в её волосы, вдыхая родной запах ванили и моря.
— Я здесь, — прошептал он ей в макушку. — Я никуда не уйду.
Хазаль улыбнулась сквозь слёзы и крепче прижалась к его груди, слушая, как под старой курткой гулко бьётся сердце, которое всегда принадлежало только ей. Теперь она видела всё. И этот мир был прекрасен.
Спасибо, что дочитали эту историю любви до конца. Надеюсь, вам удалось почувствовать запах Босфора и соль слез наших героев. Буду очень признателен, если вы поделитесь в комментариях своими эмоциями: удалось ли тексту передать атмосферу фильма и затронуть струны вашей души?
🎁Я приготовил для вас небольшой, но очень личный подарок.
В оригинальном фильме звучит невероятно грустная и красивая песня «Sonuna Kadar». Я решил перевести её на русский язык, вложив в текст все те чувства, которые испытывала Хазаль в дни разлуки.
Но кто мог бы её спеть?
На помощь пришли современные технологии. Музыка и вокал, которые вы услышите в этом клипе, полностью сгенерированы Искусственным Интеллектом. Нейросеть смогла создать мелодию и голос, от которых, признаюсь, у меня самого пошли мурашки.
Это не просто клип. Это крик души Хазаль, переведенный на наш язык.
🎬Приятного просмотра и прослушивания. Буду рад узнать ваше мнение: удалось ли ИИ передать живые человеческие чувства?